Данила Петрович Елизаров, купец первой гильдии, Винный Король Севера, откинулся на бархатную спинку и посмотрел в окно. Княжеград наконец показался на горизонте. Слава тебе, Господи.

Позади кареты скрипела крытая телега, которую он не выпускал из виду всю дорогу. В ней лежало тридцать головок сыра с голубой плесенью и десять ног хамона, переложенные соломой и укутанные рогожей. По бокам телеги ехали четверо охранников — ребята из его личной дружины. Данила платил им втрое против обычного и пообещал спустить шкуру с каждого, если хоть одна головка сыра пропадёт.

Сыр они загрузили в спешке — тогда, в Слободке, когда Оболенский приехал с указом и у них было десять минут, чтобы вывезти товар до блокады. Сашка запихал всё в карету, и Данила так и выехал — в обнимку с вонючим грузом, но дома тут же его слуги перегрузили все на телегу. Ну а потом, когда события поутихли, Данила взял охрану и отправился в столицу, по дороге считая барыши.

Считать было что.

Хамон из первой партии — те пять ног, которые он отправил в столицу с зимним обозом — произвёл фурор, какого Данила не видал за много лет в торговле. Боярин Линьков, получив свою ногу, устроил закрытый ужин для десяти ближайших друзей. Резал тонкими лепестками, как Данила его научил, на специальной подставке, особым ножом. Гости обалдели. На следующее утро Данила получил семь писем с одним и тем же вопросом: «Где достать ещё?»

Он ответил всем одинаково: «Нету. Закончилось. Может, через пару месяцев будет».

И цена мгновенно поползла вверх. Те, кто опоздал, предлагали двадцать золотых за ногу. Тридцать. Один особенно нетерпеливый вельможа дошёл до пятидесяти — но Данила, скрепя купеческое сердце, отказал, потому что дефицит — это тоже товар. Сашка научил его этому, и наука оказалась золотой.

А теперь Данила вёз вторую партию. Десять ног и тридцать головок сыра, от которого столичные бояре либо потеряют рассудок от восторга, либо потеряют рассудок от отвращения. И то и другое Данилу устраивало, потому что в обоих случаях они запомнят и будут рассказывать друг другу, а молва — лучший торговец, и работает бесплатно.

Но главное лежало не на телеге.

Данила сунул руку за пазуху и нащупал плоский кожаный кошель. Внутри — две чёрные деревянные таблички с выжженным на одной стороне драконом. На обороте — личная печать Сашки и три слова: «Добро пожаловать. Веверин».

Пропуск на закрытый ужин это штука, которую нельзя купить ни за какое золото. Сашка дал ему две и сказал: «Отдай тем, кто нам нужен».

Данила уже знал, кому пойдёт первая.

Карета въехала в Княжеград через Южные ворота и загрохотала по мощёным улицам. После Вольного города с его деревянной Слободкой столица казалась другим миром — каменные дома, широкие мостовые. Здесь жили люди, которые решали судьбу державы и эти же люди отдавали состояния за право чувствовать себя особенными.

Данила Петрович знал и тех, и других.

— Архип! — крикнул он кучеру. — На Ордынку давай! И телегу не потеряй, головой отвечаешь!

— Не впервой, Данила Петрович! — отозвался Архип, щёлкая вожжами.

Столичный особняк Елизарова стоял на Ордынке — старой купеческой улице, где каждый дом принадлежал кому-то из серьёзных людей. Не самый большой и нарядный, но крепкий, основательный, с глубокими винными погребами и просторным двором. Данила купил его пятнадцать лет назад, когда дело пошло в гору, и ни разу не пожалел.

Дворня высыпала встречать хозяина, и Данила начал командовать, не успев ступить на землю.

— Степаныч! Телегу разгружай, только аккуратно, не мешки с репой тащите! Сыр в нижний погреб, там прохладно! Окорока в ледник, и чтоб ни одна живая душа к ним не подходила без моего слова! Марфа! Баню топи! И Прошку ко мне пришли!

Прошка — конопатый парень лет двадцати, его личный секретарь и единственный по-настоящему грамотный человек во всей дворне — явился через минуту, на ходу вытирая чернильные пальцы о штаны.

— Садись, пиши, — Данила плюхнулся в кресло у себя в кабинете, стянул дорожные сапоги и с наслаждением вытянул гудящие ноги. — Приглашения пишем. Послезавтра вечером, здесь, в моём доме закрытая дегустация для избранных. Пиши красиво, Прошка, с завитушками, чтоб у них от одного вида приглашения слюна потекла.

— Кому рассылать, Данила Петрович?

Данила откинулся в кресле и начал загибать пальцы.

— Боярин Линьков — этот прибежит первым, он после хамона спать нормально не может, три письма мне прислал за месяц. Купец Водянников, глава столичной мастеровой гильдии — этот старый скупердяй ни одной новинки в жизни не пропустил. Князь Шуйский — сластолюбец, обожает всё необычное и хвастается перед всеми. Воевода Басманов — у него именины через две недели, ему нужно чем гостей удивить, он нам ещё спасибо скажет. Боярыня Морозова — язык у неё как помело, что попробует вечером, об этом весь Княжеград утром знает.

Данила замолчал и побарабанил пальцами по подлокотнику.

— И Фрол Лукич Демидов.

Прошка поднял голову от бумаги и посмотрел на хозяина так, будто тот велел писать приглашение лично Господу Богу.

— Глава Гостиной сотни? — переспросил он осторожно.

— Он самый. Фрол Лукич. Собственной персоной.

— Данила Петрович, — Прошка аккуратно положил перо, — он же ни к кому не ходит. К нему ходят.

— Придёт, — Данила усмехнулся в бороду. — Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что я ему в приглашении напишу одну фразу, от которой этот старый лис не сможет отказаться. Пиши: «Продукт, которого нет ни у кого в державе. Монополия».

Прошка моргнул.

— Всё?

— Всё. Фрол Лукич может отказаться от ужина или выпивки. Может отказаться от бабы — хотя в его возрасте это уже не подвиг. Но от слова «монополия» этот человек не отказывался ни разу в жизни. Это для него как мёд для медведя. Пиши.

Прошка покачал головой, обмакнул перо и начал выводить буквы. С завитушками, как велено.

Данила встал и подошёл к окну. Вечерний Княжеград разворачивался перед ним — большой, сытый, самоуверенный город, который через два дня узнает, что такое настоящий вкус.

Послезавтра в этом доме соберутся люди, которые ворочают состояниями. Они попробуют хамон и сыр с плесенью. Обалдеют, а Данила расскажет им про то, что в Вольном городе рождается рынок, который будет кормить всех десятилетия, а они тут в столице сидят и ушами хлопают.

А потом достанет чёрные таблички.

Данила погладил кошель за пазухой и ухмыльнулся.

— Сашка, Сашка, — пробормотал он. — Что ж ты со мной делаешь, зараза рыжая.

За окном Княжеград зажигал огни. Город ещё не знал, что послезавтра его тряхнёт.

Данила Петрович пошёл в баню. Шесть дней дороги — это не шутки, даже если едешь в карете.

* * *

Особняк на Ордынке Данила знал как собственные карманы, но в этот вечер даже он не узнавал свой дом.

Марфа, его домоправительница — баба суровая, которая гоняла дворню так, что те от одного её взгляда начинали бегать быстрее — расстаралась на совесть. Большая зала на втором этаже сияла свечами. Стол в центре был накрыт белоснежной скатертью, на которой стояли кувшины с лучшим южным вином из личных запасов Данилы, серебряные кубки и блюда с закусками. В камине потрескивали дрова, и по зале плыло приятное, сухое тепло.

Но главное стояло на отдельном столе у дальней стены, накрытое льняными полотенцами. Данила лично проследил, чтобы никто из слуг туда не совался. Десять ног хамона на ясеневых подставках и тридцать головок сыра, от которых по комнате расползался тот самый дух, к которому Данила за шесть дней дороги уже почти привык.

Почти.

— Степаныч, — позвал он управляющего. — Открой окно на вершок. Пусть сквозняк немного протянет, а то гости зайдут и решат, что у нас тут скотина сдохла.

— Может, вообще сыр пока в погреб убрать? — с надеждой предложил Степаныч, который с момента разгрузки ходил с выражением человека, страдающего зубной болью.

— Не трожь. Пусть стоит. Запах — часть представления.

Данила одёрнул свой лучший парадный кафтан и оглядел себя в зеркале. Тёмно-синий кафтан, с серебряным шитьём, сидел на его могучей фигуре как влитой. Борода расчёсана, сапоги начищены, перстни на пальцах — два золотых, один с яхонтом. Купец первой гильдии, Винный Король, хозяин вечера. Хорош.

Он усмехнулся своему отражению и пошёл встречать гостей.

Первым, как Данила и предсказывал, явился Линьков. Боярин ввалился в прихожую, на ходу сбрасывая слуге шубу, и вцепился в Данилу, как утопающий в бревно.

— Данила Петрович! — Линьков был сухощавый, нервный мужчина лет пятидесяти с острой бородкой и бегающими жадными глазками. — Скажи, что привёз! Скажи, что у тебя есть ещё! Моя жена меня со свету сживёт, если я без мяса вернусь. Она его гостям скормила, а теперь требует ещё, а я говорю — нету, а она говорит — найди!

— Найдём, Пётр Ильич, найдём, — Данила похлопал его по плечу, от чего боярин покачнулся. — Проходи, вина выпей, скоро всё увидишь.

За Линьковым подтянулись остальные. Купец Водянников — грузный, с тяжёлым взглядом, в дорогом, но мрачноватом на вид кафтане. Этот вошёл молча, кивнул хозяину и сразу направился к вину, по дороге оценивающе оглядев залу. Князь Шуйский прибыл с молодой женой — оба разодетые, улыбающиеся. Они привыкли быть в центре внимания. Воевода Басманов — кряжистый, с седыми усами и негнущейся спиной — пришёл один, сел в угол и молча налил себе вина, ожидая дела. Боярыня Морозова впорхнула последней перед главным гостем, окутанная запахом дорогих благовоний и шлейфом сплетен, которые она начала собирать ещё в прихожей.

— Данила Петрович, а что это у вас так пахнет? — она сморщила носик, обмахиваясь платком. — Вы тут козу не держите?

— Терпение, Аглая Дмитриевна, — Данила широко улыбнулся. — Скоро вы этот запах полюбите больше своих духов.

— Сомневаюсь, — фыркнула боярыня, но глаза у неё заблестели любопытством.

Данила поглядывал на дверь. Все были на месте, кроме одного. Самого важного.

И когда он уже начал тихо, про себя нервничать — не дай бог кто-то заметит — в прихожей раздались неторопливые шаги. Так ступает человек, который никуда не спешит, потому что мир подождёт.

Фрол Лукич Демидов, глава Гостиной сотни, вошёл в залу, и в ней сразу стало тише.

Данила много раз видел этот эффект и каждый раз удивлялся. Демидов не был ни самым высоким, ни самым громким или самым нарядным человеком в комнате. Ему было под шестьдесят, но выглядел он на крепкие пятьдесят — широкоплечий, с коротко стриженной седой бородой и серыми глазами, которые смотрели на тебя так, будто оценивали, сколько ты стоишь, и неизменно находили цену ниже, чем ты думал. Одет был просто — в тёмный кафтан хорошего сукна без единого украшения. Только массивная серебряная цепь на груди с гербом Гостиной сотни. Никакого золота. Зачем, когда все и так знают, что ты можешь купить любого в этой комнате вместе с его домом?

Гостиная сотня — купеческая элита Княжеграда, сто семей, которые держали в руках большую торговлю всей державы. Меха, воск, лес, железо, зерно — всё шло через них. А Демидов сидел на вершине этой горы уже двадцать лет. Кредитор половины боярской думы и, поговаривали, самого Великого Князя.

— Фрол Лукич! — Данила шагнул навстречу с широкой улыбкой и распростёртыми руками. — Рад, что нашли время! Дорогой гость в нашем доме!

Демидов пожал ему руку без лишних любезностей.

— Монополия, Елизаров, — сказал он вместо приветствия. Голос у него был негромкий, но такой мощный, что услышали все. — Ты написал «монополия». Я пришёл послушать, но если ты меня сюда вытащил ради очередного южного вина, я развернусь и уйду, и ты об этом пожалеешь.

— Фрол Лукич, — Данила положил руку на сердце, — через четверть часа вы забудете о том, что хотели уйти.

Демидов хмыкнул и прошёл к столу. Сел, принял кубок вина от слуги, пригубил и откинулся на спинку кресла, давая понять — время пошло, развлекай.

Данила выдохнул, незаметно утёр ладони о полы кафтана, и начал.

— Дорогие мои гости, — он встал во главе стола и обвёл всех взглядом. — Благодарю, что пришли. Я не буду тратить ваше время на пустые речи. Вы все знаете, что Данила Елизаров попусту не зовёт. Если я говорю «дело» — значит, дело. Так вот, друзья мои.

Он щёлкнул пальцами, и Степаныч с двумя слугами подошёл к дальнему столу. Сняли полотенца с окороков.

— Это, — Данила указал рукой, — мясо, которого нет ни в одной лавке до самых южных границ. Некоторые из вас, — он кивнул Линькову, который подался вперёд всем телом, — уже пробовали. Остальным предстоит первый раз.

Данила подошёл к ближайшему окороку, взял длинный узкий нож и начал резать. Тонкий рубиновый лепесток отделился и лёг на нож, просвечивая насквозь в свете свечей.

— Ох ты ж… — выдохнул Шуйский, привстав с места.

— Это что, мясо? — его жена вытянула шею. — Оно же прозрачное!

— Вяленый окорок особой выделки, — Данила раскладывал ломтики по серебряному блюду. — Зреет по секретной технологии, без огня и дыма. Пробуйте, господа.

Блюдо пошло по рукам. Линьков схватил первым — его жена не зря скандалила, боярин набросился на хамон так, будто его месяц не кормили. Водянников взял ломтик двумя пальцами, осмотрел с подозрением, понюхал и аккуратно положил на язык. Басманов откусил по-солдатски — без церемоний, — прожевал и замер с открытым ртом. Боярыня Морозова откусила кусочек, закрыла глаза и тихо простонала так, что её муж, будь он здесь, забеспокоился бы.

Демидов наблюдал за ними, не притрагиваясь к еде.

Данила заметил это и подошёл к нему с отдельным блюдом, на которое положил три идеальных ломтика.

— Фрол Лукич, — сказал он тихо, наклонившись. — Это для вас нарезано.

Демидов посмотрел на него, потом на мясо. Взял ломтик и положил в рот.

Данила ждал.

Глава Гостиной сотни жевал медленно. Лицо его не изменилось, только глаза чуть сузились.

— Хорошо, — сказал он наконец. Просто — «хорошо».

Данила знал, что от Демидова это был высший комплимент.

— А теперь, — Данила повернулся к остальным и поднял руку, — второе блюдо. И прошу вас, господа и дамы, не пугайтесь.

Степаныч снял полотенца с сырных головок. По зале поплыл тот самый запах, от которого Архип шесть дней крестился на козлах.

Боярыня Морозова прижала платок к носу.

— Данила Петрович, это что⁈

— Это, Аглая Дмитриевна, сыр с благородной плесенью. Да-да, с плесенью. Не надо на меня так смотреть, я в своём уме. Сейчас покажу.

Данила взял нож, разрезал головку пополам. На срезе открылась кремовая мякоть, пронизанная голубоватыми прожилками. Красиво, если знаешь, что это такое. Жутковато, если не знаешь.

— Вот так выглядит, — он показал срез гостям. — А вот так пробуется.

Он отрезал кусок и демонстративно отправил в рот. Прожевал, запил вином и блаженно улыбнулся.

— Ну? — он обвёл гостей взглядом. — Кто смелый?

Линьков, уже разогретый хамоном, схватил кусок первым.

— Пётр Ильич, не торопись, — попытался предупредить Данила, но было поздно. Боярин запихнул в рот щедрый ломоть и начал жевать.

Лицо его вытянулось, потом скривилось, а глаза полезли на лоб. Данила на секунду испугался, что боярин выплюнет, но тут Линьков сглотнул, открыл рот, подышал — и полез за вторым куском.

— Дьявольщина, — выдохнул он. — Бьёт по языку как кулаком, но оторваться невозможно.

Водянников попробовал следующим. Откусил осторожно, прожевал с каменным лицом, проглотил. Помолчал. Потом повернулся к Даниле и спросил единственно важный для купца вопрос:

— Сколько?

— Не торопись, Ерофей Кузьмич, — Данила поднял ладонь. — Сначала попробуй с вином.

Он налил Водянникову своего лучшего южного красного. Купец отпил, закусил сыром — и впервые за вечер на его лице появилось удивление.

— Они друг друга тянут, — сказал он медленно. — Вино и сыр.

— Именно, — Данила расплылся в улыбке. — Вино раскрывает сыр, сыр раскрывает вино. Идеальная пара. Как муж и жена, только лучше.

— Потому что не скандалит, — буркнул Басманов, уже жующий третий кусок.

Боярыня Морозова наконец решилась. Взяла крошечный кусочек двумя пальцами, понюхала с видом мученицы, положила на язык — и через три секунды потянулась за вторым.

— Данила Петрович, — сказала она с расстановкой, — если вы мне не продадите головку этого… этого ужаса… я вам жизнь испорчу.

— Аглая Дмитриевна, для вас — всё что угодно, — Данила поклонился. — Но сначала — аукцион.

Слово «аукцион» прокатилось по зале, и гости разом подобрались. Шуйский отставил кубок. Водянников выпрямился. Даже Демидов — Данила заметил — чуть наклонил голову, прислушиваясь.

— Значит так, — Данила встал во главе стола. — У меня есть десять ног вяленого мяса и тридцать головок сыра. Мяса в этой комнате хватит не всем, сыра — тем более. Поэтому продаём с торгов. Кто даст больше — тот и увезёт.

— Начальная цена? — быстро спросил Водянников.

— Мясо — двадцать золотых за ногу. Сыр — пять золотых за головку.

В зале повисла тишина. Потом Линьков присвистнул.

— Данила Петрович, за двадцать золотых я могу целую деревню купить.

— Можешь, Пётр Ильич. А толку? Деревня у каждого есть, а такого мяса — ни у кого. Ты сам попробовал и знаешь, чего оно стоит. Вопрос простой — хочешь быть единственным в Княжеграде, у кого на столе лежит чудо? Или хочешь потом кусать локти, когда это чудо будет стоять у соседа?

Линьков заёрзал на стуле. Данила видел борьбу в его глазах — жаба душила, но жаба проигрывала, потому что боярское тщеславие душило сильнее.

— Двадцать пять, — сказал Линьков.

— Тридцать, — немедленно отозвался Шуйский.

— Тридцать пять, — подал голос Басманов из своего угла, и все повернулись к нему с удивлением. Воевода пожал плечами. — Именины. Гости. Надо чем-то удивлять.

Данила ликовал, но виду не подавал. Через десять минут торгов первая нога хамона ушла Линькову за сорок золотых. Вторая — Шуйскому за тридцать пять. Басманов забрал свою за тридцать и сразу заказал ещё две к именинам, по любой цене. Гости разбирали ноги споро.

С сыром было ещё веселее. Боярыня Морозова, войдя в раж, перебила Водянникова на головке дорблю и заплатила восемь золотых с таким выражением, будто выиграла войну. Водянников, мрачнея с каждой потерянной головкой, в конце концов купил оптом пять штук за сорок золотых — и только тогда успокоился.

Данила стоял за столом и резал ломтики для дегустации, подливал вино, шутил, подначивал, разогревал аукцион — и краем глаза следил за Демидовым.

Глава Гостиной сотни не участвовал в торгах. Он сидел в своём кресле, пил вино, иногда брал ломтик хамона или кусочек сыра — и молча наблюдал. Данила знал этот его взгляд. Демидов не сыр покупал, а информацию.

Когда своеобразный аукцион закончился — все ноги ушли, двадцать три головки из тридцати проданы, итого на столе лежала гора золота, от которой у Данилы сладко кружилась голова — гости начали расходиться. Шумные, довольные, нагруженные свёртками. Боярыня Морозова унесла свои головки сыра прижатыми к груди, как младенцев, и Данила был абсолютно уверен, что завтра к полудню о сегодняшнем вечере будет знать весь Княжеград.

Демидов не двинулся с места.

Данила ждал этого. Собственно, ради этого всё и затевалось. Аукцион, шум, торги — это была наживка, а рыба — вот она, сидит в кресле и крутит в пальцах серебряный кубок.

Когда последний гость вышел и дверь закрылась, Данила кивнул Степанычу. Тот вывел слуг, забрал посуду и тоже исчез.

Они остались вдвоем.

— Ну, — сказал Демидов, — рассказывай.