Выбрать первое воспоминание, которое требовалось убрать, не составляло труда. Массивная и круглая, как шарик для пинг-понга, штука – прямо под ключицей. Такой до дрожи обычный способ организма скрывать собственную смерть. Поначалу мама не особо переживала по этому поводу. Париж. Мы только что поужинали. Все хорошо. Скоро она вернется в Спокан, будет ежедневно купаться, выводить на прогулку нашего шоколадного лабрадора, надевать темные очки и отправляться по утрам на длительную велосипедную прогулку. Через несколько месяцев она переключится на лыжи. Все будет хорошо, потому что всегда было хорошо: та самая логика, которая нас убивает. Она действительно находилась в хорошей физической форме, была слишком здоровой, чтобы что-то такое могло произойти. Не могло потому, что не могло никогда. Но именно эта мысль – что ничего не случится, наша уверенность в этом – и разбила меня, когда дело подошло к концу.

По возвращении домой она сразу же прошла обследование, но, как выяснилось, оно стало формальностью. Сначала ничего. Потом – всё. С тех пор я почти не доверяю своему организму. Смертью может оказаться родинка. Кашель или чихание. Лишние волосы в стоке душа – тоже предвестники конца. Я думал, что исчезновение воспоминаний о том моменте, когда она обнаружила опухоль, стало бы освобождением, возрождением уверенности в том, что мы все не ошибались, что моя жизнь и жизни окружающих меня людей не могут и не будут мгновенно схлопнуты в ничто.

Есть и многое другое, о чем я едва могу думать. Перед глазами мелькают образы мамы на больничных койках, мамы с воткнутыми в нее иглами, мамы, сгорбившейся на последней семейной рождественской фотографии – с отекшей половиной лица и закрытым левым глазом. На этих изображениях она улыбалась, и это лишь усугубляло картину. Я определенно полагал, что если бы мог перестать вспоминать эти последние моменты – ее боль, ее смерть, проблемы в наших отношениях, – то справлялся бы с горем лучше, горевал бы меньше.

Когда я появился в Пало-Альто, стоял солнечный зимний день. Оплатив парковку, я отправился в долгий путь через кампус Стэнфордского университета. Лаборатория Дейссерота располагается в изогнутом здании, студенты и сотрудники лаборатории устроили ланч на улице в тени. За чистыми окнами – безупречно белые лабораторные халаты, одежда цвета хаки, массивные черные ботинки Doc Martens («Обувь, которую выбирают нейробиологи», – скажет мне позже один из постдоков). Внутри они работают над тем, за что, на мой взгляд, им практически гарантирована Нобелевская премия.

 Карл Дейссерот не отвечал на мои запросы. Я писал электронные письма и звонил ему полдюжины раз. Ни слова в ответ. Тогда я отправился на его поиски, совершив перелет из аэропорта Хитроу в Сан-Франциско и добравшись до кампуса. На этом мои неудачи не закончились. Две женщины, только что перекусившие лапшой из пластиковых коробок, направились в здание. Когда я пошел с ними, они поинтересовались, куда я иду. Я объяснил ситуацию. Его не было в лаборатории, его не было поблизости, он был недоступен.

«Неужели?»

Я вернулся домой. Позже в том году, уже живя неподалеку от Далласа, я снова обратился к нему. Никакого ответа. Примерно пять месяцев спустя, в дождливый день, когда зацвела сирень, он откликнулся. На этот раз он мог поговорить.

В детстве Дейссерот хотел стать писателем[329], но в Гарварде предпочел изучать биохимию[330], а затем поступил в Стэнфордский медицинский университет, где получил степень доктора медицины и защитил диссертацию в области нейробиологии – и все это еще до того, как ему исполнилось тридцать. Его интерес к нейронаукам[331] отчасти объясняется творческим порывом: он надеется разобраться в том, как работает воображение. Будучи одновременно практикующим психиатром и нейробиологом, он распределяет свое время между работой в лаборатории, нередко в одиночестве, и общением с реальными людьми, которых мучают травмы и воспоминания – те вещи, для которых можно применить предмет его научных изысканий – оптогенетику. В последнее время он поздними вечерами и рано поутру пишет стихи, художественные произведения и нон-фикшн.

 Основы современной оптогенетики можно найти в работах немецкого биохимика Дитера Остерхельта, который в 1970-х годах открыл микробные опсины[332] – белки в микроорганизмах, способные реагировать на свет. Один из таких микробных опсинов – бактериородопсин – Остерхельт обнаружил[333] в роде бактерий, обитающих в соленых озерах Африки. Эти микроорганизмы используют опсины[334], чтобы выжить в своей безжалостной среде, преобразуя свет в энергию.

Использование микробных опсинов для того, чтобы сделать хотя бы один нейрон в живом организме светочувствительным, казалось немыслимой задачей. Однако успех привел бы к серьезным последствиям: если бы удалось придать светочувствительность нейрону (или тысяче), теоретически можно было бы использовать свет для управления поведением животного – даже если выбирать нейроны, контролирующие такие аспекты организма, как стресс или память. В 2005 году, после того как австрийский нейробиолог Геро Мизенбёк[335] и его аспирант с помощью оптогенетики заставили мушек-дрозофил прыгать и ходить, посылая в их мозг лазерные импульсы, Дейссерот со своей небольшой командой попробовали[336] направлять вспышки синего света в мозг мышей – гораздо более сложных животных. Публикация 2007 года описывала, как команда Дейссерота вызвала у мыши дрожь[337], стимулируя светом ее моторную кору. Наука добивалась все новых успехов: в 2013 году команда исследователей из Массачусетского технологического института использовала оптогенетику[338] для имплантации мышам воспоминаний о страхе, а в 2022 году Шина Джосселин[339] и группа из Детской больницы в Торонто «оптопогасили» (как выразились ученые) воспоминания мышей об ударах по лапкам. Казалось, что потенциал оптогенетики растет, и, возможно, в один прекрасный день она позволит изменять такие вещи, как тревожное состояние, память и страх, не только у грызунов, но и у людей.

В начале своей карьеры Дейссерот, которого всегда интересовала польза его науки для людей[340], обнаружил пример того, как нейронаука может потенциально изменить жизнь человека. Однажды к нему на прием пришел двадцатишестилетний архитектор Матео (вымышленное имя, которое ученый использовал, чтобы изложить историю этого пациента в своей книге «Проекции» (Projections)). Двумя месяцами ранее Матео ехал со своей беременной женой по тихой автостраде в Северной Калифорнии. Они остановились в маленькой романтической гостинице типа «ночлег и завтрак» в Мендосино. На пути домой их подрезал фургон. Матео вывернул руль влево. Машина перевернулась и врезалась в дерево; жена и нерожденный ребенок погибли.

Матео рассказал Дейссероту, что с момента аварии не может плакать. Он плакал в день свадьбы – примерно за год до аварии. Плакал вскоре после свадьбы, когда узнал, что жена беременна. Но сейчас его глаза были абсолютно сухими. «В его сердце все еще обитал глубинный ужас, – пишет Дейссерот, – но также и безжалостная сухая отрешенность». Разговаривая с Матео, Дейссерот обнаружил, что у того «уменьшилась размерность. Даже его фразы были плоскими и бесцветными». У Матео отсутствовали планы на будущее. Его занимали прошлые решения. Он хотел знать, почему не способен даже на такое обыденное человеческое дело, как плач.

Спустя годы Дейссерот начал понимать[341] неврологическую причину этого феномена. «На самом деле в ту ночь, когда я был на смене, [Матео] привел в больницу сбой волокон в одном из глубоких отделов нервной системы, – заключил Дейссерот. – Эта важная часть мозга – варолиев мост, который контролирует движения глаз, слезы и дыхание». Оказалось, что даже такое, казалось бы, неизъяснимое явление, как выражение горя через слезы, может сводиться к работе нескольких, возможно, поддающихся контролю точек в мозге. Но Дейссерот также предположил, что неспособность Матео плакать можно объяснить его «слепотой к будущему», кажущейся невозможностью когда-либо любить снова.

Меня больше занимал вопрос, что может (и может ли что-то вообще) оптогенетика сделать с таким уровнем утраты и горя.

Дейссерот опоздал на разговор со мной, потому что был с сыном, которому делали серьезную стоматологическую операцию. Это опоздание меня совершенно не огорчило: после года попыток я был счастлив, что вообще поймал его. Ученый снова собирался в поездку: через несколько дней он улетал в Токио вместе с двумя дочерями на вручение Премии Японии[342] – одной из наиболее престижных наград для ученых после Нобелевской премии.

Хотя биологи продемонстрировали на грызунах, что оптогенетика потенциально способна контролировать реакцию страха и лечить депрессию[343], мне было интереснее всего поговорить с Дейссеротом о ее взаимоотношениях с памятью. К тому моменту я уже несколько лучше соображал, чем в начале. Меня не так интересовала серьезная коррекция моих воспоминаний. Это все еще казалось мне окончательным решением проблемы горя – прорывом, который позволит мне забыть о маминой смерти и диагнозе. Тем не менее я оставался скептиком – осознавал свою глупость и понимал, что отчасти мною движет чистое любопытство по поводу того, что может предложить наука для борьбы с горем. Удаление воспоминаний с помощью оптогенетики успешно применили на грызунах, но никогда не пробовали на людях. Если бы воспоминания, которые вызывают горе, можно было бы целенаправленно стирать, пришлось ли бы вообще кому-либо горевать?

 Дейссерот объясняет, что гипотетически, если человек хочет стереть какое-то отдельное воспоминание – например, мое воспоминание о том, как мама обнаружила опухоль в парижском кафе, – его придется ослабить, воздействуя на неврологические синапсы, в которых оно хранится.

Поскольку воспоминания обычно активируются в определенном контексте, если вы хотите удалить фрагмент памяти у человека, то, по словам моего собеседника, потребуется подавить эти контекстные синапсы. «С точки зрения оптогенетики, если соединить подавление этих клеток с присутствием в контексте, можно, по сути, отсоединить или отключить эти клетки от участия в памяти страха», – объясняет он мне. Придется методично двигаться через мозг пациента, нейрон за нейроном, – или, если синапсы тесно сгруппированы, можно воздействовать на мозг сотнями или тысячами световых точек, – отключая каждый из этих рецепторов. Таким образом, возможно, получится ослабить воспоминания настолько, что они фактически исчезнут.

Эту умопомрачительную возможность Дейссерот преподносит сухо. «Иногда кажется, будто я утратил вкус к жизни, но на самом деле я взволнован», – произносит он.

Наш мозг гораздо крупнее и сложнее мышиного, поэтому отключать синапсы по одному или, скорее всего, даже сотнями или тысячами, представляется практически невозможным. Чтобы охватить все аспекты, составляющие воспоминание, каждую часть сцены, пришлось бы применить «групповое удаление», затрагивая десятки и сотни тысяч синапсов. Кроме того, придется следить, чтобы случайно не ослабить другие воспоминания, уничтожать которые нежелательно. «Можно ли удалить одно воспоминание или доступ к нему, оставив при этом другие нетронутыми? – переспрашивает Дейссерот. – Теоретически можно». Но, добавляет он, никто не знает точно, сколько нейронов или синапсов необходимо затронуть, чтобы избавиться от какого-то воспоминания, поэтому придется избегать влияния на другие фрагменты памяти – но при этом в достаточной степени воздействовать на искомое воспоминание.

Избирательное удаление памяти также будет весьма инвазивной процедурой, если учесть, сколько волоконной оптики придется прикрепить к голове человека и насколько точно придется светить в его мозг.

Один из наиболее перспективных методов[344] изменения памяти у людей включает использование пропранолола – бета-блокатора, который, как было показано, отделяет эмоциональную интенсивность воспоминания от самого воспоминания. Его часто используют спустя некоторое время после инцидента, когда память «реконсолидируется»[345], говорит Пшемыслав Завадский, специалист по философии и этике нейронауки из Ягеллонского университета в Кракове (Польша).

Представьте, что городская полиция или реаниматоры имеют при себе пропранолол, подобно тому, как некоторые используют «Наркан» при передозировке опиоидов. Прибыв на место аварии, они спрашивают вас – или, возможно, вы уже заранее дали согласие, как это делается в отношении донорства органов и указывается в водительских правах, – хотите ли вы, чтобы ваши воспоминания о случившемся были размыты.

В исследованиях пропранолол в основном использовался[346] для того, чтобы нарушить процесс реконсолидации памяти, а не процесс непосредственного создания воспоминаний. В одном амстердамском исследовании эффективности этого препарата для нарушения реконсолидации памяти[347] на тридцать участников с выраженной арахнофобией (боязнью пауков) в течение двух минут воздействовали живым тарантулом, при этом пятнадцать из них получали 40 миллиграммов пропранолола, а пятнадцать – плацебо. Еще пятнадцать человек с выраженной арахнофобией получали пропранолол, не подвергаясь воздействию тарантула.

Примечательно, что арахнофобы, которым давали пропранолол, перестали бояться тарантула при дальнейших воздействиях (срок проверки – до года). Некоторые даже начали брать паука в руки. (При этом две другие группы продолжали испытывать страх при последующих воздействиях: очевидно, что их воспоминания о страхе не разрушились.)

Разовая доза пропранолола в сочетании с воздействием оказалась шокирующе эффективной, и это заставляет задуматься о гораздо более широком применении – возможно, о разрушении воспоминаний всех видов и размеров. «Похоже, не за горами новая волна методов лечения, фармакологически нацеленных на синаптическую пластичность, лежащую в основе обучения и памяти», – заключают исследователи.

Теоретически применение этого метода к горю – более сложная задача, поскольку разрушение воспоминаний о травмирующем событии не меняет реальности ситуации, в которой человек оказывается после него. Например, если бы Матео принял пропранолол сейчас, спустя значительное время после аварии, он, возможно, обнаружил бы, что воспоминания о ней уже не так сильно давят на него. Но даже если бы препарат сработал, это не вернуло бы ему жену и ребенка. Даже если бы меня больше не тяготила мысль о том, что у мамы нашли опухоль, ее все равно уже нет. Возможно, получится уничтожить или ослабить воспоминания о травме, но последствия некоторых видов утраты настолько многогранны и затрагивают столько моментов и воспоминаний, что полностью избавить человека от горя неврологически будет крайне сложно.

Дейссерот говорит, что несколько его пациентов выразили желание, чтобы в случае тяжелой травмы часть их памяти была стерта. Это люди, которые находились в ужасном психологическом состоянии, вероятно, страдали от ПРГ, ПТСР или иных расстройств, «пациенты, которых горе сделало нефункциональными», говорит ученый.

По мере развития технологии модификации памяти все более неясными становятся этические аспекты этого процесса. Завадский считает, что люди с диагностированным тяжелым горем, например ПРГ, должны иметь право изменять воспоминания по своему усмотрению. «Государство не должно запрещать подобные вмешательства», – заметил он. Но он также предупреждает, что удаление воспоминаний в качестве средства стирания или облегчения горя – это, как правило, «фастфудное» решение более фундаментальных проблем.

По словам Дейссерота, сейчас лучший способ помочь пациентам справиться с горем – не стирать воспоминания, а научить людей смотреть на них по-новому. Лечение, которое он предлагает своим пациентам, направлено не столько на само воспоминание, сколько на то, чтобы научить справляться с ним. Это может означать, что нужно научиться «сбивать» травматические воспоминания, «чтобы направить их по другому пути, отвести от вызывающих панику дополнительных когниций, – объясняет он. – Это может сработать. Борьба с одной когницией при помощи другой». Это философия разговорной терапии, иногда в сочетании с медикаментозным лечением, в процессе которой человек не избавляется от воспоминаний; когда они всплывают, он просто думает о них по-другому, не как о чем-то настолько катастрофическом, что требует стирания, а как о том, что произошло, но больше не должно управлять им. «Этому способу присущи то клеточное разрешение, та точность, которую несет в себе мысль, – говорит ученый, – и он вдруг становится похож на этакий невероятно точный скальпель».

Показательно, что, хотя исследования Дейссерота, быть может, однажды дадут возможность избирательно удалять память с помощью оптогенетики (Завадский считает, что это произойдет через десятилетие или два, сам Дейссерот давать оценок не стал), он не уверен, станет ли он использовать этот метод на практике – по крайней мере для большинства людей. Ученый говорит, что «кандидатами на такую процедуру могли бы стать люди, которые действительно испытывают проблемы с функционированием в мире: люди, которые пережили травму, но не могут выйти из своего дома, которым не помогают лекарства, – они получили бы шанс».

Пока такой процедуры не разработано – она имеется разве что в «Вечном сиянии чистого разума»[348], – но, если бы она появилась, Дейссерот проявлял бы осторожность – отчасти из-за ценности наших воспоминаний, даже самых худших. «Существует очень широкий диапазон опыта, важного для формирования будущего поведения, каким бы тяжелым этот опыт ни был», – говорит нейробиолог.

Я понимал, что Дейссерот прав: гораздо чаще воспоминания лучше сохранять и обращаться к ним, нежели избавляться от них совсем.

Размышляя о том, как разорвать связи с горем, стерев или ослабив воспоминания, я одновременно еще больше укреплял их. Я тратил массу времени на то, что не хотел вспоминать, – нездоровая версия предложения не думать о белой обезьяне (естественно, после этого человек думает только о белой обезьяне). Вместо этого мне следовало сосредоточиться на том, что именно я хотел помнить о маме.

Я записывал воспоминания и вычеркивал их, надеясь, что однажды они исчезнут из моей памяти и я смогу полностью от них избавиться. Но я понимал, что, возможно, стереть их – еще хуже, чем держать в себе. Знать, что матери нет, но не до конца понимать почему. Разрешение ситуации с горем может происходить не за счет стирания воспоминаний, а, как говорит Дейссерот, за счет поиска способа их переосмысления.

Вот еще одно воспоминание. За несколько недель до смерти мама обсуждает последнюю семейную поездку. Она хотела взять напрокат один из фургонов Volkswagen Westfalia Camper с раскладывающимися сиденьями и проехать через Вашингтон, Айдахо и Монтану. Я не уверен, что она вообще планировала возвращаться обратно. Мы бы спали в машине, откинув крышу, чтобы вдыхать свежий воздух и любоваться звездами. Я сел на телефон и нашел несколько вариантов.

Но мы спохватились слишком поздно. С каждым днем ей становилось все хуже. Боль становилась невыносимой. Если бы мы повезли ее в фургоне, она могла бы в нем умереть. В каком-то смысле мне хотелось, чтобы так и случилось. Чтобы она провела свой последний миг под небом, в окружении семьи. Но логистика была слишком сложной. Я не уверен. До сих пор. Я завяз в этих мыслях.

На протяжении многих лет после ее смерти я вспоминал только самые разрушительные вещи, связанные с концом ее жизни. Воспоминания из серии «что, если бы». Меня загипнотизировал этот конец. Я знал, что он не отражал всей ее жизни, всех наших отношений, однако интенсивность этих фрагментов могла создать ощущение, что это все, чем она когда-либо была. Я задумался о том, как моя собственная версия самолечения горя заставляла меня сосредоточиться на попытках решить проблему, а не на том, чтобы лучше понять горе или пребывать в нем вместе с другими людьми. Даже стандартный совет по лечению горя – прохождение пяти стадий до принятия и закрытия – обычно интерпретируется как нечто подобное, как предполагаемый путь, который можно пройти, чтобы преодолеть свое горе.

Но именно в этом представлении о преодолении горя может заключаться основная проблема. В некоторых из этих традиционных идей содержатся намеки на мудрость. Однако путь вперед может заключаться не столько в «лекарстве» (сюда я включаю технологии, память и прочее), сколько в новом взгляде на горе. Мое горе не как препятствие, которое нужно преодолеть, а как многослойный ряд ощущений, которые нужно пережить. Это потребует полного переосмысления того, что, как нам казалось, мы давно знали о горе, но редко понимали правильно.