Во всем, что касалось приема лекарств для лечения моего собственного горя, я колебался: опасался препаратов, которые могли притупить боль, например, бензодиазепинов и антидепрессантов, но в то же время мне было любопытно, что сможет мне помочь (если что-то вообще может). В целом я не пью лекарства. Я могу обойтись даже без половины таблетки тайленола от похмелья. Дело не в том, что я не доверяю его эффективности, а в том, что я не верю в то, что у меня есть истинная потребность в нем; для меня это своего рода признание того, что я не способен в достаточной степени контролировать свое тело, словно недостаток физического здоровья – это какой-то недостаток нравственности, некая личная неудача.

Но мое внимание привлек протокол исследования для фармакологического лечения пролонгированной реакции горя[282]. Соответствующий препарат называется налтрексон. Синтезированный в 1963 году и одобренный для медицинского применения[283] в США в 1984 году, он сначала применялся преимущественно для лечения зависимости от морфия, героина и оксикодона, но затем спектр применения расширился. Налтрексону доверили лечение различных зависимостей – от азартных игр[284], еды[285], порнографии[286]. У него относительно мало побочных эффектов[287], и после прекращения приема не возникает синдрома отмены – в частности, именно поэтому его тестируют для такого широкого спектра заболеваний. Сразу уточню, что налтрексон – это не то же самое, что налоксон (более известный под торговым наименованием «Наркан»[288]), который используется для реанимирования людей после передозировки опиоидами.

За последние несколько лет специалисты провели ряд исследований на тему фармакологического лечения затяжной реакции горя. В частности, в рамках исследования, одним из соавторов которого[289] являлась Мэри-Фрэнсис О'Коннор, овдовевшим участникам (как с ЗРГ, так и без нее) интраназально вводили окситоцин[290], часто называемый гормоном любви[291], поскольку он способствует установлению связей. Прием окситоцина привел к тому, что люди с ЗРГ медленнее откладывали в сторону фотографии своего умершего супруга по сравнению с теми, кто принимал плацебо, а это означает, что окситоцин улучшил ситуацию с активным избеганием. Психологи также изучали влияние антидепрессантов при ЗРГ и депрессии, вызванной утратой. В клиническом исследовании, одним из соавторов которого являлась Кэтрин Шир[292], а также как минимум в четырех других экспериментах[293] антидепрессанты смягчали проявления депрессии, но не всегда существенно ослабляли симптомы, характерные для горя.

Вышеуказанный протокол исследования налтрексона построен на подобных результатах. Одна из причин, по которым для лечения горя пробуются средства, предназначенные для борьбы с зависимостью (например, налтрексон), – проведенный О'Коннор в 2008 году эксперимент с фМРТ-исследованием, когда в мозге женщин с затяжной реакцией горя, подвергавшихся воздействию напоминающего фактора, возбуждалась зона в прилежащем ядре. Поэтому для противодействия этому чувству вознаграждения можно использовать препараты, предназначенные для лечения зависимости, – такие как налтрексон.

В протоколе, опубликованном в журнале Trials[294], была выдвинута гипотеза о том, что налтрексон может смягчить симптомы пролонгированной реакции горя в сравнении с плацебо. Налтрексон не обязан справляться с ПРГ в одиночку. В протоколе исследования, авторами которого являются Холли Пригерсон (которая и прислала мне его копию по электронной почте), Пол Мациевски и другие специалисты, указывается, что налтрексон, если он окажется эффективным, следует применять в сочетании с психотерапией. Однако отмечается, что препарат можно использовать в случаях, когда психотерапия неэффективна, что подразумевает при необходимости возможность его самостоятельного применения. Пригерсон заявляет, что успешное фармацевтическое лечение ПРГ может в буквальном смысле спасать жизни – если учесть, что «тяжесть симптомов ПРГ» «положительно связана с частотой недавних мыслей о суициде» (так утверждает еще одно исследование[295], в котором она участвовала).

Согласно протоколу, половина участников исследования[296] налтрексона принимала по 50 миллиграммов налтрексона каждый день в течение восьми недель; другая половина получала визуально идентичное плацебо. Специалисты навещали участников, чтобы «оценить выраженность симптомов, социальную близость и неблагоприятные реакции». Тройное слепое исследование означало, что ни участники, ни исследователи, ни аналитики не знали, кто принимает налтрексон, а кто – плацебо. Отсеивались все люди, которые проходили традиционную разговорную терапию, если после ее окончания прошло менее трех месяцев.

Примерно через год после публикации протокола 2021 года Джоанна Каччиаторе, профессор Университета штата Аризона, Кара Тилеман, консультант по вопросам горя и социальный работник хосписа, которая также преподавала в этом университете, и Шанеа Томас, социальный работник и профессор Школы общественного здравоохранения Мэрилендского университета, написали в соавторстве статью, в которой подвергли сомнению некоторые методы и основополагающие предположения этого протокола[297]. Они отметили, что, хотя они «уважают желание помочь с облегчением страданий, которое, несомненно, руководит авторами этого предложения», подход с использованием налтрексона «ошибочен», и особенно это относится к идее приравнивания подобной формы горя к наркомании. «Сравнение тоски по умершему[298] любимому человеку – уникальной личности, с которой у человека были выстроены глубокие, многогранные отношения, – и наркотической зависимости принижает важность поддерживающих нас близких отношений и пока не имеет достаточной поддержки», – писали они.

Тилеман и ее соавторы также указали, что налтрексон не является достаточно избирательным препаратом, чтобы его можно было нацелить исключительно на ощущения зависимости от умершего близкого человека. Лекарство может нарушить социальные связи с людьми вокруг пациента, которые, возможно, как раз и пытаются поддержать его в горе. Авторы обращают внимание, что лишняя изоляция в такой трудный момент особенно опасна.

Когда я поинтересовался мнением Пригерсон об этой статье, та ответила, что, хоть она и ценит такое беспокойство, ПРГ отличается от стандартного горя, и некоторые люди с ПРГ склонны к суицидальным мыслям, и самое важное здесь – удержать людей от причинения себе вреда.

«Мы показали, что эти люди хотят умереть[299]; они не хотят больше жить без близкого человека, потому что именно он придавал миру смысл, и его больше нет», – говорит она.

«Я понимаю скептицизм, – добавляет она, – но ничто другое им не поможет».

Каччиаторе называет это «полной чушью». Она уже тридцать лет руководит фондом MISS Foundation[300] – некоммерческой организацией, которая в первую очередь помогает семьям, пережившим смерть ребенка, и указывает, что за это время только один скорбящий человек покончил с собой. (Мне кажется, что между суицидальными мыслями, изучаемыми Пригерсон, и самоубийством, о котором сообщает Каччиаторе, может иметься существенная разница.) По словам Каччиаторе, людям, переживающим горе таким интенсивным образом, помогает не налтрексон или иные препараты, а менее осязаемые аспекты жизни, такие как сообщество и любовь. «Кто мы такие, чтобы считать себя богами, способными исцелить людей после утраты? – вопрошает Каччиаторе. – Это эмоциональная колонизация чужого горя».

Исследование с применением налтрексона должно было проводиться в Медицинском колледже Вейла Корнеллского университета, однако во время фактчекинга для этой книги Пригерсон сообщила, что не намерена продолжать его, и не дала никаких дальнейших объяснений. Однако Джонатан Сингер из Техасского технологического университета в Лаббоке собирается провести эксперимент, базирующийся на протоколе, опубликованном в журнале Trials. Он предполагает, что такой эксперимент продлится до 2025 года, хотя он и не уверен в этом. Его цель – подтвердить концепцию, и тогда он сможет подать заявку на федеральное финансирование на основании набора участников и имеющихся результатов.

Сингер надеется, что налтрексон может помочь тем, кто страдает от особенно острой реакции ПРГ, дойти до точки, где дальше уже справится психотерапия. «Мы хотим снизить уровень горя с десяти баллов до семи», – объясняет Сингер. По его словам, при десяти баллах горя боль слишком сильна для традиционной психотерапии. (Его эксперимент с налтрексоном не включает ни один вид психотерапии, поэтому ученый затрудняется сказать, как они могут действовать в сочетании.)

Говоря о тех, кто критикует использование налтрексона для лечения ПРГ, Сингер признает их потенциальную правоту относительно того, что такое лечение способно привести к обратному результату и усугубить страдания уязвимых скорбящих. Но он считает это крайне маловероятным и полагает, что плюсы – помощь людям, которые больше всего страдают от ПРГ, – стоят возможного незначительного риска, присущего многим исследованиям. «[Участники эксперимента] могут сказать: „Да, я больше не люблю своего любимого человека“. Я был бы шокирован, но такое может случиться, – говорит он. – Однако если мы не проведем это исследование, то как нам вообще что-то узнать? Существуют сотни экспериментов с негативными последствиями».

Многие люди с ПРГ страдают от боли утраты и общего отсутствия поддержки, и я задаюсь вопросом: если налтрексон однажды получит государственное одобрение в качестве средства лечения ПРГ, сколько из них в конечном итоге воспользуются этим препаратом в надежде на то, что медицина даст им решение или хотя бы облегчение? «Почему, – спрашивают Сингер и Пригерсон[301], – скептики, не имеющие доказательств, пренебрежительно относятся к усилиям исследователей, испытывающих метод лечения, который может оказаться полезным для уменьшения страданий людей, понесших утрату?»

Люди всегда стремились придумывать лекарства, способные решить самые серьезные проблемы: начиная с эликсиров жизни династии Тан[302] и заканчивая «териаком»[303] – снадобьем I века нашей эры, включавшем яды, минералы и кровь животных и призванном излечивать любую болезнь. Некоторые препараты действительно изменили мир. В 1928 году Александр Флеминг обнаружил[304] антибиотические свойства плесени Penicillium, и это открытие стало одним из крупнейших прорывов в истории человечества, позволив лечить множество болезней и значительно увеличив продолжительность жизни. (Затем последовали такие чудеса, как вакцинация от полиомиелита, пересадка органов, лечение стволовыми клетками, иммунотерапия и все прочее, что может дать нам будущее.)

 Однако исторически люди выводили горе за рамки медицины. Древние ценили его как проявление моральных качеств, воспринимая как испытание богов и нечто неизбежное. Чтобы справиться с горем, многие авторы античности предлагали относиться к нему философски. Сенека, например, предлагал[305] своему другу Маруллу справляться с утратой сына посредством глубокого понимания того, что даже самое личное горе является частью большого исторического и общего опыта. Философ писал: «Поверь мне: пусть случай[306] отнимет тех, кого мы любили, – немалая часть их существа остается с нами. То время, что прошло, наше; что было, то теперь в самом надежном месте»[307].

И все же стремление к медицинскому вмешательству, похоже, едва ли не встроено в человеческую ДНК. Спустя тысячелетия после териака развитие науки «антистарения» стало чем-то вроде косвенного паллиативного средства от горя – по крайней мере для тех, у кого много денег.

Меня разобрало любопытство, и я связался по электронной почте с Грегори Фахи – соучредителем компании Intervene Immune[308], которая базируется в Южной Калифорнии и занимается исследованиями в области предотвращения старения, специализируясь на регенерации тимуса (вилочковой железы). Я спросил, не согласится ли он поговорить со мной о продлении жизни и обращении течения болезней, сообщив, что меня очень интересует его работа, а также технологические и медицинские перспективы науки антистарения применительно к горю. «Мне интересно, например, – написал я, – сможет ли наука однажды создать мир, в котором моя мать прожила бы дольше и дала бы мне и моей семье больше времени как на общение с ней, так и на то, чтобы разобраться в нашем горе?»

Фахи с готовностью согласился. «Лучший ответ на горе – предотвратить его, устранив причины, – ответил он. – Я сам потерял мать и отца, и реальность такова, что горе никогда не заканчивается – его можно только выкинуть из головы. А это плохая замена предотвращению его причины».

В данном случае причина – смерть.

Хоть концепция избавления от смерти и кажется абсурдной, иногда я ощущаю, что согласен с неявной идеей, что нам не следует горевать, если не обязаны это делать – то есть в случае, если мы можем найти способ предотвратить «причины».

Именно поэтому я хотел увидеть Карла Дейссерота: перелопатить все, уничтожить воспоминания. В моменты острой боли на меня накатывает тошнота при мысли о том, что у горя существует какой-то моральный аспект, что подобные страдания делают меня человечнее и добродетельнее. В остальное время я полностью на стороне Сенеки, с готовностью все это принимавшего.

Генетические исследования в сфере борьбы со старением[309], демонстрирующие чудодейственные результаты, начались в 1990-х годах, когда молекулярный биолог Синтия Кеньон изменила один-единственный ген у крошечного – размером с запятую – червя Caenorhabditis elegans. Это изменение удвоило продолжительность его жизни, к тому же он вел себя как более молодая особь, энергично извиваясь под микроскопом. Кеньон, которая сейчас является вице-президентом по исследованиям старения в лаборатории биологического антистарения Calico Life Sciences компании Alphabet Inc[310], рассказывала мне, что люди исторически игнорировали возможности борьбы со старением.

«Поскольку старение – это процесс деградации и он не особо приятен, люди просто махнули на него рукой, говоря: „Ну что – все, ты просто разваливаешься, как автомобиль“», – поясняет она. В основе этой мысли лежит закон смертности Гомпертца – Мейкхама[311], который гласит, что вероятность того, что вы умрете, увеличивается с возрастом[312]. Статистически это действительно так. Вероятность того, что восьмидесятилетний старик умрет сегодня ночью во сне, выше вероятности того, что то же самое произойдет с двадцатилетним юношей[313]. Но в 1993 году, когда Кеньон обнаружила[314], какие значительные изменения может дать одна генетическая мутация у Caenorhabditis elegans, она поняла, что закон Гомпертца – Мейкхама верен не всегда. Генетически модифицированные черви не только жили дольше и вели себя как молодые, но и реже страдали от возрастных заболеваний. Следовательно, влиянием старения на организм можно манипулировать на генетическом уровне – по крайней мере у Caenorhabditis elegans.

В 2012 году исследователи стволовых клеток Синъя Яманака и Джон Гёрдон получили Нобелевскую премию по медицине[315] за работы по перепрограммированию зрелых клеток на возвращение в плюрипотентное состояние, в котором они находились в эмбрионе. Яманака перешел в Altos Labs – венчурную компанию с капиталом в 3 миллиарда долларов[316], основанную в 2022 году. Среди других ученых, присоединившихся к Altos, – Хуан Карлос Изписуа Бельмонте[317], биолог, известный работой по объединению эмбрионов человека и обезьяны, Стив Хорват[318], идентифицировавший «биологические часы», измеряющие внутреннее старение, и Питер Уолтер[319], который перепрограммировал клетки для улучшения когнитивных способностей мышей. Одним из инвесторов предположительно является Джефф Безос[320]. В огромной вселенной бизнеса антистарения также работают Life Biosciences, Turn Biotechnologies, AgeX Therapeutics и Shift Bioscience. За последнее десятилетие возникли десятки подобных компаний – ведь любого, кто разберется со старением, ожидают огромные деньги и слава.

Брайан Джонсон – сорокашестилетний разработчик программного обеспечения, состояние которого составляет около 400 миллионов долларов[321], – стремится вернуть все части своего тела в то состояние[322], в котором они пребывали в его восемнадцать лет. Это уже обошлось ему в десятки миллионов долларов; список перенесенных им операций включает среди прочего пересадку жировой ткани на лицо от молодых «доноров жира», а также систематическое омоложение органов, включая пенис и прямую кишку. Хотя наука еще не достигла здесь полного понимания, он надеется, что с помощью различных методов[323], включая прием более шестидесяти таблеток в день и ежемесячное употребление около 70 фунтов[324] овощей, ему удастся сберечь и оживить свои органы. На фотографиях он похож на куклу Кена, в которую вселился призрак. Чувствует он себя, по его собственным словам, фантастически.

Отчасти вдохновившись стэнфордским исследованием 2014 года[325], в котором обнаружилось, что кровь молодых мышей замедляет старение у более старых (например, улучшая когнитивные функции), Джонсон в течение шести месяцев ежемесячно получал по литру плазмы[326], взятой у молодых людей, в том числе из крови своего сына. Однако он прекратил эти переливания[327], написав летом 2023 года в Твиттере[328], что, хотя «получение плазмы от молодых может оказаться полезно для биологически пожилых людей или при определенных заболеваниях», оно «в моем случае не дает выгоды в дополнение к уже существующим вмешательствам. Перспективны альтернативные методы обмена плазмой или фракциями молодой плазмы». Какие именно, он не уточнил.

Хотя некоторые миллиардеры экспериментируют с антистарением, эта концепция (по крайней мере, пока что) не способна стереть горе путем предотвращения смерти. Пока что такие люди просто покупают больше времени. Это означало, что я все еще думал о Дейссероте и о своем донкихотском идеале с удалением своих самых ярких воспоминаний. Часто мне казалось, что мало что может быть важнее этого, хотя я понимал, насколько странной была бы такая просьба и как легко – даже в теории – она могла обернуться неприятностями.

Взглянув на вещи шире, я увидел, как рамки медицины радикально меняют представление о том, что значит решить какую-то проблему. Наличие возможных решений означает, что проблема существует. «Будучи людьми образованными, мы хотим казаться умными и уметь все чинить, – говорит Каччиаторе. – Но есть некоторые вещи, Коди, которые починить нельзя. Они не поддаются исправлению».

Честно говоря, когда дело касалось борьбы со старением, меня это почти не волновало. Я уже потерял мать. Я знал, что это невозможно исправить. Ее не вернуть и не продлить ей жизнь. Но возможность забыть о произошедшем оставалась тем последним глупым рубежом, к которому я теперь направлялся.