Прикрыв глаза, мы лежим на спине на ковриках для йоги – в прямоугольной комнате с высокими окнами. Кэт Мейер – психотерапевт, специализирующийся на вопросах секса и отношений, – осторожно переступает через наши тела и ходит между ними, задавая ритм нашему дыханию с помощью маленького барабана. Она учит нас делать два вдоха через нос – сначала животом, потом грудью, – а затем выдох через рот.

Минут через десять я впадаю в транс. Верхнюю часть тела словно наэлектризовало. Руки покалывает. То же самое происходит со словно проседающими к полу мышцами живота, пальцы скрючиваются. Лишив себя углекислого газа с помощью этого упражнения, я не могу их разжать: началась тетания. Повысился показатель pH в крови – увеличилась ее щелочность; уровень CO2 в крови падает, вены сужаются, кровь с трудом поступает к конечностям, растет дефицит кислорода. Я чувствую головокружение, как будто вот-вот упаду в обморок.

Пока я лежу на полу, балансируя на грани сознания, доктор Кэт, как мы ее называем, предлагает нам подумать о моменте утраты, который мы хотим отпустить. Пока мои мышцы пресса и груди дрожат, кто-то кричит. Кто-то плачет – может быть, и не один. Доктор Кэт отбивает ритм своими накрашенными черным лаком ногтями. Живот… Грудная клетка… Выдох. Когда она заканчивает сеанс, мы садимся.

Позднее в разговоре доктор Кэт развлекалась моим сухим описанием происходившего – тетания[389], снижение уровня углекислого газа. «Ну, это умное объяснение того, что происходило, да», – говорит она. Но, похоже, было и нечто большее.

Существует неявная иерархия горя, которой все мы руководствуемся; она выглядит примерно так: смерть ребенка > смерть супруга > смерть брата или сестры > смерть родителя > развод или расставание > смерть домашнего животного. Некоторые пункты, вероятно, можно поменять местами – это в принципе субъективно, – но в большинстве случаев расставание редко занимает первое место в списке. Отчасти поэтому меня заинтересовал трехдневный «Учебный тренинг по расставанию» Эми Чан, за который я заплатил 3295 долларов. Он включал дыхательные упражнения и предназначался для помощи тем, кто столкнулся с невзгодами в личной жизни.

Я записался туда не из-за расставания. Я отправился туда, потому что тренинг представлял для меня место более широкого определения горя. Двадцать первый поток – и первый, куда допустили мужчин. Я с нетерпением ждал этого события, и опыт оказался очень странным – в лучшем смысле.

По мере того как я удалялся на арендованной машине от Сан-Франциско – мимо ярмарочной площади округа Мендосино, где проводится родео, мимо россыпи скромных стоянок для автоприцепов и виноградников, которые в этот солнечный осенний день окрасились в золотисто-оранжевый цвет, – сотовая связь портилась, а то и вовсе пропадала. Дорога почти час петляла по Северной Калифорнии, и мне пришлось остановиться на обочине и переждать рвотные позывы. Мое первое ощущение после того, как добрался до нужного места: «Выжил».

В центр тренинга из разных уголков США, Канады и Европы съехались примерно двадцать человек, от двадцатилетних до тех, кому за шестьдесят; в основном они искали ответы на проблемы своих бывших отношений – менее ценимую форму горя. Упражнения включали дыхательные практики, как у доктора Кэт, а также йогу и прикладные BDSM-упражнения от домины; лекции о стилях привязанности и о том, как вернуться к знакомствам, а также упражнения по самовнушению от семейного психолога.

Большинство участников проходили различные курсы терапии и изъяснялись на языке горя, поэтому для большинства людей этот учебный тренинг не являлся началом пути. В каком-то смысле он относился к малочисленным предлагаемым вариантам, поскольку немногие люди рассматривают личные утраты как форму горя.

Мне казалось, что я понимаю, чем вызывалась изначальная гендерная сегрегация: большинство людей на тренинге – женщины, пережившие разрыв с мужчиной, а мужчины – по крайней мере, если верить культурному стереотипу – хуже ориентируются в вопросах уязвимости. Это, возможно, породило бы менее плодотворную атмосферу.

Но теперь мужчины тоже хотели оказаться клиентами, понять, что они могут сделать, чтобы самим справиться с этой формой утраты. Чан, основатель и организатор тренинга, посоветовалась с несколькими женщинами, и те, по ее словам, одобрили идею появления мужчин.

Империя Чан по борьбе с расставаниями включает «Учебный тренинг», книгу «Отпусти его, обрети себя» (2020)[390], а также частное наставничество для тех, кто испытывает трудности в личных отношениях. На этих занятиях Чан обычно предлагает своим клиентам оценивать себя по шкале от 1 до 10 по целому ряду признаков, таких как уровень тревожности и оптимизма. Она говорит, что в момент появления у нее на тренинге многие находятся в сложном эмоциональном состоянии, и одна из целей – «возвратить их к свиданиям». Она строит свою наставническую работу индивидуально, опираясь на несколько «персональных показателей», включая пять стадий горя по Кюблер-Росс и дополнительную «шестую стадию „подотчетности“».

«Я пытаюсь довести их до стадии „гнева“, чтобы они перестали видеть [в своем бывшем] идеального ангела, – рассказывает мне Чан за несколько месяцев до начала тренинга. – Они обнаруживают несправедливость и начинают действовать». В своем наставничестве она также придерживается подхода «жесткости из лучших побуждений»[391]. «Это не для всех, – пишет она на своем сайте. – Если вас слишком задевает прямая и честная обратная связь, я рекомендую вам не сотрудничать со мной и могу предложить альтернативные ресурсы».

На своей странице в ТикТоке Чан также именует себя «специалистом по разрывам»[392] и «автором бестселлера» (по данным BookScan[393], она продала около 11 тысяч экземпляров книги на внутреннем рынке); в своих видеороликах на 30–60 секунд она отвечает на вопросы вроде «Можно ли оставаться друзьями со своим бывшим?» и «Как мне попросить партнера о том, чего я хочу?».

Но идея создания тренинга и более широкой ниши для бизнеса, связанного с расставаниями, восходит к одному из ее собственных неудачных разрывов отношений. Чан родилась в Ванкувере (Канада) в семье иммигрантов первого поколения и несколько лет до и во время учебы в колледже работала продавцом в элитном женском бутике Aritzia. Окончив колледж по специальности «Связи с общественностью», а затем пережив расставание, она начала вести блог. «Я подумала, что если я разберусь в научных данных и исследованиях, стоящих за любовью, то, возможно, не буду так сильно страдать в отношениях», – объясняла мне Чан.

Блог привлек значительную аудиторию, и ей предложили раз в две недели писать материал для газеты 24 Hours Vancouver (ныне закрытой). Она также занималась маркетингом для компании по утилизации мусора, фирмы, занимающейся 3D-моделированием, промоутера моды и телекоммуникационной компании. Но после очередного разрыва, когда Чан уличила своего парня в измене, она – даже окунувшись в работу – все равно чувствовала, что что-то идет не так и что жизнь никогда не наладится. «Я была словно одержима, – говорит она. – Я не могла выбросить всю эту тьму из головы».

По ее словам, одним из самых тяжелых моментов этого расставания было то, что ее друзья не могли полностью понять ее горе, и она переживала утрату в одиночестве. Чтобы справиться с личными проблемами, она пробовала рэйки («энергетическое целительство»)[394] и йогу. Спустя годы она отправилась на Бали, где обратилась к двадцати двум разным целителям.

В конце концов из ее собственного тяжелого расставания родился бизнес. «Когда я вспоминала свою борьбу[395] и то чувство общности и поддержки, которые помогли мне спастись, у меня родилась бизнес-идея обновления», – пишет Чан. Он вспоминает, что читатели ее блога тоже обращались к ней со своими проблемами. «„Эврика!“ – пришло мне тогда в голову, и все встало на свои места».

На своем тренинге Чан носит сумку Louis Vuitton Neverfull, золотой ремень Gucci и выглядит безукоризненно даже в восемь утра, когда я в испачканной футболке пытаюсь найти горячую воду для чая.

Мне кажется, что большая часть языка, который Чан использует в центре тренинга, заимствована из жаргона бизнес-школ. Вы должны «подключиться к своей сети», чтобы «сформировать потенциальный список клиентов», как только захотите снова начать встречаться. Некоторые из тех, кто посещал этот тренинг, похоже, считали организатора своего рода бизнес-консультантом по вопросам личной жизни.

Чан также внимательна к занятой ею осторожной юридической позиции в отношении потенциальных последствий «взлома сердец». Для участия в тренинге от меня потребовали подписать документ, который содержал страницу с повторяющейся, выделенной жирным шрифтом и прописными буквами фразой «КОМПАНИЯ НАСТОЯТЕЛЬНО РЕКОМЕНДУЕТ НЕ УЧАСТВОВАТЬ В ЭТОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ», если, например, за плечами у человека есть «какая-либо история психических заболеваний или эмоциональных проблем – у него самого или ближайших родственников, будь то временных, эпизодических или периодических», или он принимает лекарства, показанные при депрессии, тревожном состоянии, психозах или биполярном расстройстве, которые перечислены в этом документе в виде исчерпывающего списка, включающего «Либриум», «Ативан», «Клонопин», «Ксанакс», «Дормикум», «Элавил», «Прозак», «Золофт», «Целекса», «Ципрам», «Протиаден», «Торазин», «Халдол», «Стелазин», «Риспердаль», «Зипрекса», «Догматил», литий, «Габапентин» и «Депакот». Чтобы принять участие в семинаре, я также согласился не раскрывать программу Чан и не записывать тренинг, поэтому все упомянутые в этой книге разговоры, которые я вел с участниками и преподавателями, были согласованы с ними индивидуально[396].

Как только документы были подписаны и я приехал, четко проявилась подлинная сущность центра: хотя большинство людей записались сюда, чтобы, в частности, снова начать знакомиться и научиться лучше справляться с горем расставания, мы также получили – и это оказалось наиболее важным – систему поддержки людей, которые понимали, что чужое горе вполне реально.

Не должно быть ничего постыдного в том, чтобы платить серьезные деньги за глэмпинг[397] на холмах Северной Калифорнии, посещение семинаров и обсуждение вопросов отказов и утрат. Участники группы в WhatsApp, образовавшейся после нашего отъезда, продолжали периодически звонить мне на телефон еще долго после окончания тренинга. За эти три дня образовались тесные связи, и некоторые люди – такие как Энди – пытались справиться с утратами разного рода и с тем, что значит смириться с несколькими формами горя.

Энди – это квинтэссенция парня. Он приехал на тренинг из Сан-Диего, где работает на хорошей должности в банке. Он дружелюбно относится ко всем в группе, с удовольствием задает вопросы, иногда спорит, но в основном учится. Он старше меня, но когда мы разговариваем, то кажется, что мы приятели по колледжу – то «чел», то «чувак». В 2015 году, за два дня до Рождества, жене Энди Лизе диагностировали рак груди. Поначалу рентгенолог считал, что с раком получится справиться: лимфатические узлы не выглядели сильно пораженными. Вторая, возможно, третья стадия, и Лиза вполне могла участвовать в многообещающих клинических испытаниях. Однако после МРТ и компьютерной томографии прогноз изменился: Лизе, похоже, осталось немного.

«В палату вошли четыре или пять человек – белые халаты, мрачные лица, – и Лиза расплакалась, – рассказывает Энди. – Потому что мы все поняли».

Томография показала, что рак у Лизы более запущен, чем казалось на первый взгляд. Лимфатические узлы были поражены сильнее, чем предполагалось изначально, возможно, был еще и очаг на ключице. Из-за отсутствия ясности в диагностике она не имела права участвовать в перспективных испытаниях. Она полетела в Индию, куда-то на границу с Тибетом, а Энди остался дома с маленькими дочерями. В Гималаях есть монастырь, где некий «Иисус-целитель», по словам Энди, предлагает «маленькие лекарственные пилюли, похожие на Milk Duds»[398]; Лиза купила их и отправила по почте в Сан-Диего. Она принимала это растительное средство, придерживаясь строгой вегетарианской диеты, включавшей большое количество ананасов и щелочной воды. Лиза также прервала выработку эстрогена, что, по сути, привело к менопаузе и спровоцировало перепады настроения. Однако казалось, что по крайней мере отчасти это домашнее лечение работает. Новые снимки показали, что опухоль уменьшается. Спустя несколько месяцев результаты томографии оказались не такими радостными. Рак распространялся. По словам Энди, жена испытывала сильные боли. После посещения церемонии аяуаски[399] она начала химиотерапию и облучение. Она умерла через несколько месяцев, в 2018 году.

 Когда читаешь подробный дневник, в котором Лиза рассказывала о своем раке на своей странице на краудфандинговой платформе GoFundMe, понимаешь, что она была редким оптимистом, ироничным и веселым. Казалось, она всегда была благодарна за хорошие новости и позитивно относилась к плохим. Лиза, несомненно, оставила после себя большую пустоту в мире.

Когда Энди оплакивал смерть жены, одним из самых больших препятствий стал процесс понимания, куда именно ушла Лиза. Он видел ее в деревьях на заднем дворе своего дома и в волнах Тихого океана. Ее тело исчезло, но дух остался. «Энергия человека все еще где-то жива, – говорит он. – Если энергия никогда не создается и не разрушается, то и энергия нас как людей не исчезает, не может умереть».

Затем у Энди произошел разрыв отношений. Через некоторое время после смерти Лизы он завел аккаунт в приложении для знакомств Bumble, познакомился с девушкой и влюбился в нее. По его словам, за взлетом романа последовало падение, и они расстались. Энди вернулся к исходной точке, к тому горю, которое он испытывал – и все еще испытывает – после потери жены. Конечно, горе, вызванное смертью Лизы, отличается от горя после разрыва следующих отношений, но не по тем причинам, о которых можно было бы подумать. «Окончательность утраты при смерти очень сильна, – говорит он, – а разрыв вынуждает вас принять его». При расставании нет никаких церемоний или ритуалов, которые помогли бы вам структурировать ваше горе или даже придать ему какие-то рамки. «Ты идешь к друзьям пить пиво, но в этом нет никакой формальности, так что это получается такое зыбкое место», – поясняет он.

Разрыв с девушкой также означал потерю ее сообщества. Когда умерла жена, его поддержали; когда расстался с девушкой, поддержки не оказалось, и поэтому в каком-то смысле этот разрыв стал более проблемной формой горя. «Когда кто-нибудь умирает, вы все еще сохраняете дружеские отношения с какими-то людьми, – излагает Энди. – При разрыве исчезает вся другая сторона». Он не мог перестать заглядывать в социальные сети своей бывшей. Он продолжал ощущать, что оба они присутствуют в жизни друг у друга. В Инстаграме он наткнулся на «учебный тренинг» и записался.

В первый день тренинга люди здороваются и знакомятся, поначалу ощущается напряженность. Люди приходят, чтобы исцелиться (или хотя бы учиться этому), и, что вполне понятно, многие хотят убедиться в том, что получат эту свободу. Мы знакомимся с сотоварищами по лагерю. Чан представляется, и мы рассаживаемся вокруг нее кружком. К лекционной доске прислонена ее книга, а она рассказывает о своем разрыве и о том, что послужило вдохновением для создания тренинга. Затем занятия в помещении для йоги. На ужин – лосось с соусом ромеско, салат «Цезарь», печеная морковь и яблочный крамбл с мороженым.

Ко второму утру период установления отношений заканчивается. Все болтают за завтраком, и все глубоко, почти невероятно доброжелательны и открыты. Люди оторвались от работы, платят приличные деньги – они готовы к общению. Мы впервые встречаемся с доктором Кэт, которая проведет дыхательную практику во второй половине дня. После завтрака мы знакомимся с профессиональной доминой Колетт Перветт. Занимаем места в остекленном здании, окруженном деревьями. На видном месте лежит плеть-девятихвостка. Для начала Колетт (это не настоящее имя – как и у всех секс-работниц, упомянутых в этой главе) рассказывает нам кошмарную историю своего детства. Говоря ритмично на манер стиха, она раздевается до черного корсета, бюстгальтера и нижнего белья и надевает черные туфли на высоких каблуках. Она сообщает нам, что собирается доминировать над нами, и приглашает временно оказаться в пространстве эмоционального дискомфорта.

 Колетт просит выписать истины, которые мы скрывали от самих себя, и определить, через какую боль нужно пройти, чтобы добраться до них. Что имеет для нас значение? Какие жертвы стоило бы принести? Она просит добровольцев опробовать различные BDSM-аксессуары. Никто из мужчин руку не поднимает. Вызываются несколько женщин. Колетт завязывает первой из них глаза, вставляет кляп, затем связывает руки и надевает ошейник – получая согласие для каждого шага. Рассказав другой вызвавшейся женщине о том, что произойдет, и попросив ее подтвердить свое желание, Колетт мягко хлещет ее девятихвосткой.

Один из выводов этой сессии, похоже, заключается в том, что значит использовать свою собственную силу, гордость своей истории и свое прошлое. Даже если вы переживаете разрыв, у вас по-прежнему есть вы сами. В этом заключены и сила, и уязвимость. Но это также заставляет меня задуматься о более широкой взаимосвязи между сексом и горем и о том, почему человек, переживший потерю – будь то разрыв или смерть супруги, – может захотеть нанять Колетт или быть выпоротым и униженным, как, по ее словам, часто случается с горюющими мужчинами.

Некоторые эксперты утверждают, что секс позволяет отвлечься от боли горя – благодаря сопутствующему выбросу дофамина. София Бенуа, писательница из Лос-Анджелеса, ведущая секс-колонку в журнале GQ, говорит, что секс – это паллиатив при горе, потому что он концентрирует и трансформирует хаос и гнев, которые часто приходят вместе с горем. «Секс – это „Ну ладно, я могу заняться тем, что не связано со смертью в буквальном смысле слова“; это утверждающе, утешающе, интимно – нечто не являющееся ощущением того, что горе разлито повсюду и все кончено», – говорит она.

Для доктора Кэт секс может быть способом сблизиться с горем, зарыться в него еще глубже. Если мы примем свое горе во время секса, говорит она, то, возможно, на деле мы переступим через него, а не просто заглушим. Она часто прописывает своим клиентам мастурбацию, во время которой они вспоминают о своей скорби, прикасаясь к себе. Иногда это заставляет людей плакать, говорит она, – своеобразная форма освобождения. Доктор Кэт также предлагает своим клиентам сформулировать намерения вместе с сексуальным партнером. Один человек выступает в роли «контейнера для другого, чтобы тот мог получить эти переживания».

Лиара Ру – секс-работница, автор и режиссер – впервые столкнулась с этой более эмоциональной стороной бизнеса, когда работала программистом в одном из стартапов в Сан-Франциско. Она бросила Колледж Сары Лоуренс после года изучения антропологии и жила в Мишене, где встретилась с женщиной, которая работала доминой. У этой домины имелись кучи историй и большие деньги. «Она кайфовала, прямо как новенькая, – рассказывала мне Ру. – Типа: „Я только что помочилась на этого парня; это было так весело, и при этом я зарабатываю кучу денег“». Ру (которая не имеет отношения к «Учебному тренингу по расставанию») зарегистрировалась на сайте, который тогда назывался Seeking Arrangements, чтобы знакомиться с мужчинами постарше. Однако она намеревалась находить тех, кому требовался не чистый секс, а одновременно секс и дружеское общение. «Мне хотелось быть чем-то вроде секс-терапевта, человека, который действительно помогает людям через интимную близость», – объясняет она.

Один из клиентов, с которым она встретилась за ужином, недавно потерял жену из-за рака и, похоже, все еще скорбел. Они с женой полюбили друг друга еще в школе. Мужчина сообщил Ру, что у него никогда не было секса с другой женщиной. Даже после того, как они с Ру переспали, они долго говорили о его покойной жене, пробиваясь через слои его беспокойства по поводу женщин, прорабатывая, по словам Ру, его страх того, что свидание – это предательство.

Свою роль Ру видит в том, чтобы создать безопасное пространство для тех мужчин, которые, как правило, уклоняются от этого выражения. «Для мужчин за пятьдесят, которых, возможно, раздражает этот лексикон либеральных „неженок“, но которым он нужен, – говорит она, – они ненавидят идею безопасного пространства, но определенно нуждаются в безопасном пространстве».

Ру, которая думает о гендере расширительно (она использует местоимения «она», «он» и «они» и предложила мне использовать «все, что кажется правильным в конкретный момент»), начинала свою карьеру в секс-бизнесе с оплаты около 600 долларов в час. Со временем эта цифра выросла до 2500 долларов. Одна из причин того, что она теоретически может заработать за уик-энд на новую машину, отчасти заключается в следующем: на протяжении своей примерно десятилетней карьеры она тщательно подстраивала свои предложения под тех людей, которые хотели пережить свое горе с ней через секс.

В своем центре Чан создала для мужчин совершенно иное место, где они могут демонстрировать эмоциональную открытость, но оно не менее мощно. Мужчины получили возможность задавать вопросы, которых мы обычно опасаемся, проявлять честность в тех формах, которые обычно не считаются приемлемыми, и в какой-то степени по-новому понять горе. Однажды вечером нас попросили написать письма своим бывшим – не жестокие и не мстительные, а честные и прощающие. Хлюпанье носом и учащенное дыхание вокруг. А потом – молчаливое стояние вокруг костра под звездами, когда все по очереди выходят в центр и позволяют словам сгореть. Возможно, Чан добилась редкого успеха, предоставив людям возможность горевать о личной утрате, вынести эти чувства на передний план, обратить на них внимание, принять их, работать над ними.

Расставание – только один из примеров: Полин Босс, энергичный почетный профессор Миннесотского университета, утверждает, что существует огромное количество утрат, которые становятся еще тяжелее из-за их относительного второстепенного статуса. Ей уже за девяносто, и она известна в своей области тем, что писала о психологически отсутствующих отцах[400] (и их влиянии на детей) и семьях солдат, пропавших без вести[401] во время боевых действий во Вьетнаме и Юго-Восточной Азии. Оба случая – примеры «неоднозначной утраты»[402] – понятия, которое она ввела в 1970-х годах, чтобы обозначить утрату, понимание которой так и не пришло. В первом случае отец присутствовал физически. По-прежнему зарабатывал деньги, ставил еду на стол, возможно, возил семью в церковь по воскресеньям – но в более глубоком смысле его в семье не было. В случае с пропавшими без вести солдатами все происходило с точностью до наоборот. Об утрате требуется горевать, но в чем именно она заключалась? Тело не вернули. Отсутствовала уверенность в том, что человек вообще погиб, и поэтому горевать было особенно сложно.

 При более типичном горе, таком как смерть супруга дома, «у человека перед глазами подтверждение перехода от жизни к смерти, – рассказывает мне Босс. – При неоднозначной утрате никаких подтверждений нет».

Особенно сложной неоднозначная утрата становится из-за заведенных в обществе правил горевания, к которым многие привыкли. При попытке придерживаться линейной модели «пяти стадий» появляются сложности на стадии принятия: неясно, что именно нужно принять. Эмоционально отстраненного родителя? Неопределенный или засекреченный результат военной операции? Как и в случае ПРГ, термин «неоднозначная утрата» в некоторой степени обеспечивает язык для опыта, который раньше ускользал от внимания.

Термин «неоднозначная утрата» особенно полезен тем, что это понятие можно использовать в широком смысле. Опрос, проведенный во Франции, Германии, Норвегии и Великобритании[403], показал, что около трети респондентов «очень обеспокоены» или «крайне обеспокоены» изменением климата[404]. Горе – вполне понятная реакция на исчезновение видов и ландшафтов, а также увеличение числа климатических беженцев. Но иногда бывает трудно убедить в этом других, особенно в рамках системы, в которой утрату рассматривают как нечто, происходящее непосредственно с вами. Какая потеря является причиной вашего экологического горя? О чем – конкретно и ощутимо – вы в данном случае горюете?

Для описания того, что обычно не получает социальной поддержки, Кеннет Дока, почетный профессор Колледжа Нью-Рошель, придумал термин disenfranchised grief – «ущемленное в правах» или «бесправное» горе. Действительно, существует множество примеров нестандартных потерь. Некоторые встречаются редко – например, горе, которое испытывают семьи, чьи близкие пропали в 2014 году во время рейса 370 компании Malaysia Airlines (один француз-отец каждый день набирал текстовые сообщения[405] родным, не будучи уверенным, что они действительно погибли); другие относительно распространены – например, горе, которое испытываешь, читая новости о далеких геополитических конфликтах, когда изображения массовых утрат насыщают наши экраны и мозги, но при этом ничего из этого не происходит непосредственно на наших глазах.

Я бы сказал, что большинство видов горя, даже более очевидные и однозначные, как правило, «ущемлены в правах». Горе любого рода теперь приватизировано. Предполагается, что вы должны куда-то идти – на психотерапию, на групповую терапию, к врачу, который, возможно, выпишет вам таблетки.

Мне кажется, задача состоит в том, чтобы переосмыслить горе не как нечто, требующее доказательства. Горе гораздо сложнее – и люди гораздо чаще, нежели принято считать, оказываются причастны к той или иной форме горя.

Больше всего в идее неоднозначной утраты, предложенной Босс, меня поразило то, что иногда ничего нельзя сделать – например, когда предположительно мертвого человека не могут найти или когда родитель мысленно не с вами. Тут нет пути, который можно было бы выбрать. Вместо этого человеку приходится погружаться в горе, двигаясь в нем, а не обходя его стороной. Иногда поверить в то, что после утраты существует решение, – означает поставить перед собой цель, достичь которой на деле нельзя.

Возможно, достаточно понимать, что все варианты утрат заслуживают скорби, и размышлять о них в одиночестве и вместе с другими. Этого должно быть достаточно.

В последний день тренинга Чан поставила нас в круг. Все мы прошли через многое. Каждый был осведомлен о чужих личных проблемах. Мы знали, что мы хотим сделать лучше, когда вернемся в реальную жизнь, как надеемся измениться, какие вещи в своем прошлом готовы простить и двигаться дальше.

Мы стоим, не произнося ни слова. Один человек выходит в центр и смотрит в глаза другому, затем переходит к следующему, и так по очереди. Люди в круге без слов выражают свою любовь, а человек в центре молча принимает ее, без отклонения, безмолвно впитывает в себя – любовь незнакомцев, которые теперь знают контуры наших неуверенностей и нашего прошлого. Это мощная идея: что бы вы ни испытывали, кем бы вы ни были или кем бы вы себя ни считали, в чем бы ни заключалось ваше горе, вас любят.

Возможно, признание более широкого спектра горя, как бы оно ни определялось и как бы сложно ни было его объяснить или определить, может быть своего рода любовью. Этого достаточно, чтобы заставить любого человека разорвать зрительный контакт в круге. Ошеломленного спектром потерь и поддержкой сообщества, которое воспринимает последствия любой потери как то, чем они действительно являются: обоснованным горем.