Как только отзвонили колокола, я увидел Гришку, уверенно шагающего к храму. Глянул на часы – ровно девять. Для меня было загадкой, как он, не имея часов, умудрялся ориентироваться во времени и оставаться при этом пунктуальным.

Гришка подошёл ближе. Я оторопел: под левым глазом у него красовался здоровый синяк.

– Кто тебя так? Вчера по дороге домой?

– Нет, дома. Батя постарался. – Гришка вытер нос рукавом рубахи. – Тётка напела, да ещё вернулся поздно…

– Всё из-за меня. – Я пнул ступеньку. – Отец пьяный был?

– Нет, трезвёхонький. Он, как выпьет, сразу добреет, а трезвый – зверь.

Я заметался вдоль крыльца. Смотреть на Гришку не было сил, хотелось кому-нибудь врезать покрепче.

– Да ладно ты, не кипи! Чай, не впервой, я привыкший! – Он похлопал меня по плечу.

– Батя что, всё время тебя бьёт?

Я даже представить не мог, чтобы отец поднял на меня руку. Он голос-то никогда не повышал. Самое неприятное, что я от него однажды услышал, – «отстань». Мама, конечно, ворчит и охает, если я поздно прихожу домой. Но накричать или ударить собственного ребёнка – никогда.

– Да это ж разве бьёт? Так, пошумел немного. Как устроился на пивзавод, стал смирным. Раньше, когда извозом занимался, бывало, и хлыстом отхаживал, ежели попаду под горячую руку. Когда меня из училища выгнали, так совсем чуть не прибил. Я две недели встать не мог. А это ещё что за малявка? – Гришка махнул в сторону Буси.

Та лежала на земле, вытянув вперёд лапы и положив на них лохматую голову. В ответ она моргнула Гришке мокрыми глазами, потом вдруг подскочила и завертелась вокруг нас, радостно виляя хвостом.

– Буся, мой верный пёс, в приюте приблудилась.

– Эх, Серёга, доброй души человек. Забот тебе мало… – Гришка присел на корточки и почесал Бусю за ухом. – Ладно, хватит трепаться, айда на Балчуг.

Балчуг, или ветошный базар, располагался совсем рядом, в овраге между Почаинской улицей и Зеленским съездом. Пока добирались до оврага, Гришка поделился добытой информацией:

– Сивый – известный в Ошаре вор-домушник. Лет тридцать, высокий, широкоплечий. Прозвище получил за длинные седые волосы.

Это уже было кое-что. По крайней мере понятно, что, вернее, кого искать.

– Гриш, а откуда у тебя такая инфа?

– Чего? – удивился тот.

– Откуда, говорю, ты это узнал?

– Много будешь знать – плохо будешь спать, – засмеялся Гришка.

В конце Мироносицкого переулка мы повернули налево и остановились у края оврага. Я замер. Внизу с двух сторон тянулись неровные крыши торговых рядов. От них вдоль откосов по всему оврагу наверх поднимались деревянные лестницы с перилами.

Мы спустились в овраг по скрипучим ступенькам и оказались на огромной толкучке. В самом начале рынка торговцы, в большинстве своём оборванцы от мала до велика, раскладывали товар прямо на земле. Ассортимент, как и на любой толкучке, был разнообразен: ржавые железяки, старые штиблеты и другой мелкий никому не нужный хлам. В воздухе витал пыльно-затхлый, отдающий плесенью запах старья.

Дальше потянулись прилавки с навесами от дождя и солнца. Встречались и отдельно стоящие строения, в которых располагались парикмахерские и закусочные. Заканчивался Балчуг ладными рядами из длинных домиков под треугольными крышами. Гришка называл их «шатрами». Внутри были устроены складские помещения, которые запирались на ночь, а снаружи с двух сторон к ним примыкали всё те же прилавки. На некоторых шатрах была смешная надпись: «Здѣсь обуваютъ и одеваютъ». Но торговали товаром и покрупнее: подержанной хозяйственной утварью, инструментом и мебелью. Попадались лавки с книгами и, если можно так сказать, предметами искусства. Да и торговцы тут были посолиднее.

Мы прошлись вдоль рядов, с интересом разглядывая товар. Я вслушивался в голоса прохожих, а заодно рассматривал книги и картины. У сухонького старичка, одетого в выцветший до безобразия форменный сюртук с бархатным отложным воротничком, я заметил шпагу с резным эфесом и чёрную треугольную шляпу с небольшими серебряными кистями по углам и пуговицей в петлице. Примерив битую молью треуголку, я взял в руки шпагу. Она оказалась очень лёгкой. К витой позолоченной рукояти был прикреплён щиток, украшенный двуглавым орлом с поднятыми вверх крыльями и восемью незнакомыми мне гербами. Тупой клинок гнулся, словно берёзовый прут. Жаль, смартфона не было – такое селфи прошляпил.

Гришка всё больше интересовался столярными инструментами и щётками, а глазами вовсю стрелял по сторонам. Но головной убор тоже примерил и даже изобразил несколько выпадов шпагой.

Один в один Наполеон! Только белобрысый…

– И где старик их откопал? – удивился я, когда мы отошли в сторону.

– Как это где? Он же из отставных чиновников, разорившийся… – Гришка почесал пятернёй висок. – Поздеев, кажется… То ли коллежский секретарь, то ли асессор. Их разве разберёшь? Говорят, у него вся семья в девяносто втором от холеры померла, а дом погорел… Шляпа его, от парадного мундиру, и шпага, поди, тоже… Оружие плохонькое, так… для виду… ею только головки с чертополоха сшибать.

Я оглянулся и встретился с неподвижно-туманным взглядом старика. Достал из кармана пятикопеечную монету, вернулся к прилавку и положил её в небрежно брошенную нами шляпу. Старичок что-то растерянно забормотал. Из его покрасневших, по-стариковски мутных глаз брызнули слёзы. Трясущейся рукой он протянул мне расшитый бисером мешочек:

– Кисет возьми, за пятак…

Я хотел было отказаться, но заметил, как дрожат его губы, и понял, что обижу старика. Со словами благодарности я взял кисет и поспешил к Гришке.

Спустя пару минут моё внимание привлекла бледная худощавая женщина в хорошо сшитом, но пережившем уже не одну стирку платье с жакетом. Она стояла в проёме между рядами и держала в руках добротный шерстяной жилет, брюки в тонкую полоску и белую сорочку. Одежда была постирана и наглажена, и к тому же моего размера.

– Здравствуйте, сколько вы хотите за этот костюм? – поинтересовался я, представляя, как появлюсь в новом наряде перед Галиной Николаевной.

– Мальчик, тебе отдам за два рубля. Костюм совсем новый: сын так быстро вырос, что поносить не успел. – В её тусклых глазах мелькнула надежда.

– Всё за два рубля, вместе с рубашкой? – Я радостно приложил брюки к себе, примерил жилет.

– Всё, и рубашка тоже. – Женщина улыбнулась.

– Где ж это видано? Два целковых за такое старьё! Костюмчику красная цена рупь, – принялся бойко торговаться Гришка.

– Я беру. За два рубля. У меня есть деньги. – Улыбаясь во весь рот, я протянул женщине монеты.

– Ну, Серёга, ты даёшь! – громко возмущался Гришка, когда мы отошли в сторону. – С тобой по миру пойдёшь! Я бы сторговался враз, а ты взял и всё испортил.

– Гриш, не сердись. Я по глазам видел, что ей деньги нужны, поэтому и не стал торговаться. Может, у неё горе какое.

– А тебе, значит, деньги не нужны? За душой ни гроша, и, между прочим, тебе теперь Буську кормить! – Он горестно вздохнул, глядя, как я запихиваю обновку в рюкзак.

Буська в знак согласия пару раз тявкнула.

Я положил руку на Гришкино плечо:

– Зато теперь верну твою одежду. А то неудобно как-то…

Не успел я договорить, как кто-то бесцеремонно толкнул меня в спину. Я обернулся. Невысокий пузатый мужчина в чёрном котелке, с тёмными ровно остриженными редкими волосами и квадратными усиками над губой бросил через плечо:

– С-с-смотри, куда прёшь, дубина!

Ну и наглость! Стою себе, никого не трогаю… Шишкин корень! Он заикается! Я узнал этот голос.

– Гришка, вон тот, в котелке, – это тот самый, бас-баритон, Заика, – прошептал я и кинулся в погоню.

– Тише ты, не егози. Оторвёмся немного, а то, чего доброго, застукает. – Гришка придержал меня сзади за ремень и, насвистывая, принялся неторопливо пробираться сквозь ряды, следуя за котелком.

Котелок остановился у крайнего прилавка в большом ряду со складскими помещениями. Наклонился к столу с товаром и стал что-то пристально разглядывать. Хозяин лавки, молодой шатен с коротко стриженными волнистыми волосами, в опрятном костюме, подошёл ближе и принялся что-то ему объяснять. Котелок утвердительно махнул головой, прошёл внутрь прилавка и исчез в складской, темнеющей за высокой стопкой старых книг. Оттуда вышел с табуретом чернявый парень лет семнадцати и уселся рядом с шатеном.

Чтобы не привлекать внимания, мы остановились шагах в двадцати от прилавка с книгами, у ряда напротив.

Спустя две минуты мимо нас проскрипел лаковыми полусапожками сухощавый тип в светлых брюках и атласном жилете, с тщательно зализанными в разные стороны от пробора медно-рыжими волосами. А с ним – высокий мужик с вытянутым, как у лошади, лицом, седыми паклями и ручищами, похожими на два экскаваторных ковша.

– Сивый вроде, а второй, скорее всего, Тенор. Попались, голубчики! – Я потёр ладони.

– Похоже на то, – ответил шёпотом Гришка.

Тенор перекинулся парой фраз с шатеном, а потом вместе с Сивым скрылся в складской.

– Кто там ещё? Пианист – и полный комплект? А этот шатен кто? Арап, что ли? Не похож, интеллигентный такой.

– Не похож. Может, помощник Арапа? Который сейчас час? – спросил Гришка.

Я глянул на часы.

– Десять. Всё как по расписанию. Чего делать-то будем? – и вопросительно посмотрел на Гришку.

Тот нервно мял в руках картуз.

– Пора. Ты стой здесь и следи в оба. Я пойду ближе – посмотрю, послушаю. Если получится, заберусь на чердак или в складскую с обратной стороны ряда. Без команды не высовывайся, на рожон не лезь, внимания не привлекай. – Гришка по-отечески натянул свой картуз мне на голову. – Если увидишь что-то подозрительное или понадобится что, свистни: два длинных – три коротких. Если через тридцать минут не вернусь, дуй на Алексеевскую в участок к городовому, встретимся там.

Гришка неспешно перешёл на другую сторону ряда. Поглазел вокруг, остановился у деревянного стола, приставленного торцом к прилавку шатена. Рядом со столом, закинув ногу на ногу, сидел бородатый мужичок в картузе, с маленькими цепкими глазками и ноздреватым носом картошкой. Гришка придирчиво осмотрел его товар, покрутил в руках небольшой бочонок и принялся торговаться.

Я переключился на соседний прилавок. Шатен что-то сказал парню и удалился в складскую, прикрыв за собой дверь.

Раз шатен вошёл в складскую, может, он и есть Пианист? Пальцы тонкие и длинные. Внешне похож. А пацан тогда Арап, что ли? Чернявый, конечно… Тьфу ты, ничего не разберёшь!

Пока я дедуцировал, из-за соседнего шатра вынырнул знакомый котелок. Точно он, Заика! И как умудрился выйти? Я же глаз с прилавка не спускал. Я свистнул: два длинных – три коротких.

Дальше началось что-то невообразимое. Хозяин прилавка, рядом с которым я занял наблюдательный пост, – беззубый лысый татарин лет пятидесяти в смешной помятой феске с кисточкой – выскочил вперёд, схватил меня за шиворот, засвистел что есть мочи в свисток и закричал на весь рынок:

– Калаул, глабят! А ну отдавай товал!

– Какой «товал», мужчина? Вы что, с дуба рухнули? Не брал я у вас ничего, стоял себе, отдыхал в тенёчке!

– Отдавай товал! – Беззубый схватился за скрипичный футляр и потянул его на себя, как полноправный хозяин.

– Что началось-то? Руки уберите, это мой инструмент! Вы даже представления не имеете, как скрипку держать, а туда же – «мой товал»! – Я прижал скрипку к груди и брыкался, как горный козёл, не позволяя беззубому подойти ближе.

Буся, почуяв опасность, с громким лаем набросилась на татарина, попыталась укусить его за голенище сапога. У неё не вышло. Захлёбываясь лаем, она прыгала, чтобы дотянуться до заправленной в сапог штанины.

К нам со всех сторон стягивался народ. Я потерял из виду Гришку. Злополучный прилавок мне тоже не было видно.

Вдруг из толпы мне навстречу вышла женщина, у которой я купил костюм, и ласковым голосом спросила:

– Сынок, что случилось? Чего хочет от тебя этот человек?

Беззубый сразу как-то осел, но позиций своих не сдавал:

– Он уклал мой товал и сплятал в свой ящик, – и показал пальцем на футляр. – Пусть отклоет.

– Что он у вас взял? – ледяным голосом спросила моя заступница.

– Сам ещё не знаю, пусть сначала отклоет. – Беззубый кружил вокруг, потирая руки.

Я открыл футляр, показал скрипку, больше там ничего не было. Беззубый недовольно крякнул и незаметно, словно ящерица, скользнул за прилавок.

Люди, разочарованные скорым разрешением скандала, испарились в одну секунду.

– Шёл бы ты отсюда, мальчик. Люд здесь недобрый, того и гляди утянут что-нибудь. – Женщина посмотрела на меня с маминым выражением на лице.

– Спасибо вам, я только друга дождусь, а потом сразу домой, честное слово.

Она вздохнула и ушла, обронив чуть слышно:

– Береги себя…

Сердце тревожно колотилось. Избавившись от сумасшедшего татарина, я прошёлся вдоль ряда, миновал злополучный прилавок. Там ничего не изменилось: мальчишка по-прежнему сидел на табурете, шатена не было. Мужичок с бородой за соседним прилавком приподнял козырёк картуза и не спускал с меня глаз. Неудивительно: после такого спектакля все торговцы в радиусе ста метров пялились на меня с подозрением. Гришку я не увидел. Он не появился даже после свистка – может, с ним что-то случилось? А что, если его застукали?

В десять двадцать восемь шатен вышел из складской и занялся прилавком. Дверь в складскую была распахнута. Из неё больше никто не выходил. Что за чудеса?

Я подождал ещё минут десять. Стараясь скрыть дрожь в коленках, продефилировал вместе с Бусей несколько раз вдоль торгового ряда. Напротив прилавка с шатеном присел на корточки, типа шнурки завязать. Пригляделся к складской – там никого не было. Ещё раз подал условный сигнал – ничего. Гришка не появился, татарин не набросился на меня снова. Что же делать? Бежать в участок, как договаривались? На душе было неспокойно. Вдруг с Гришкой что-то случилось, а я брошу его здесь одного?

Я снял Гришкин картуз, дал понюхать Бусе. Скомандовал:

– Буся, ищи Гришку.

Она посмотрела на меня растерянно, наклонив голову и подняв одно ухо.

Я рассердился:

– Ты у меня кто, охотничий пёс или болонка бестолковая? – и снова сунул картуз под нос Бусе.

Буся понюхала ещё раз и уверенно засеменила в неизвестном направлении. Я последовал за ней. Она добежала до лестницы, ведущей наверх, и остановилась. В конце лестницы маячила Гришкина фигура – он поднимался не спеша, следом за ним шёл Сивый. Гришка не был связан, он разговаривал и размахивал руками из стороны в сторону, свободно поворачивался к собеседнику и вообще не выглядел пленником.

Эта картина меня озадачила. Я посадил Бусю в рюкзак, оставив снаружи только её лохматую голову, надел рюкзак лямками назад, стараясь не обращать внимания на пульсирующий в ушах ритм, полетел наверх, перепрыгивая ступеньки. Когда я поднялся, колымага с Гришкой и Сивым уже отъезжала от обочины. Они сидели рядышком, как два попугая-неразлучника.

Эх! Злость закипела внутри так, что из ушей поддавало паром. Что происходит? Гришка с ними заодно, что ли? Тогда зачем ему нужно было тащить меня на сходку – он же сам рассказал мне про Балчуг и Сивого? Ерунда какая-то. И что мне теперь делать? Бежать к городовому, как велел Гришка? Ну уж нет, сначала я всё выясню. Будь что будет.

Я припустил за повозкой – сначала бодро, выкладываясь изо всех сил, а потом всё медленнее и медленнее. Бегун из меня никакой, особенно на длинные дистанции. Все нормативы по бегу на физре – на трояк. Дыхалка подводила. Даже Буся уже язык свесила от усталости, хотя мирно посиживала у меня под носом.

Я увидел у обочины несколько извозчиков в повозках на любой вкус, от «эконома» до «комфорта». Точно, как я раньше не сообразил!.. Подлетел к той, что поскромнее, – она обойдётся дешевле, да и «ванька»[8], так называл извозчиков Гришка, должен быть сговорчивее, – запрыгнул в открытую лёгкую повозкуна деревянных колёсах и велел ехать за удаляющейся колымагой.

– Деньжата имеются? – вяло протянул мужичок в штопаном кафтане.

Я показал два пятака.

– Только поскорее, пожалуйста, а то упустим.

– Эгей! С моей Буркой враз нагоним, – радостно проокал извозчик и тронул с места.

Колымага с Гришкой стремительно от нас отрывалась. Миновав Лыкову Дамбу, она повернула на Дворянскую улицу, в наше время именующуюся Октябрьской.

Бурка припустил изо всех имеющихся у него лошадиных сил. Меня затрясло, заболтало из стороны в сторону, но расстояние от нас до колымаги начало сокращаться. Мы домчали до пересечения Дворянской и Покровки, и вдруг лошадь встала как вкопанная. Извозчик мешком сполз с деревянного сиденья, неторопливо взял её под уздцы и потянул за собой. Бурка нехотя поплёлся.

– Это ещё что? Мы так и будем плестись? – Мой голос сорвался.

– Да не, скоре побежит. Капризник он у меня, не бить же его – старый уж, ноги болят.

Я посмотрел на часы. Двенадцать двадцать одна. Может, Бурка не просто так остановился? Может, это знак? Бросить сейчас всё да и рвануть к церкви. Пять минут, и я на месте. Дожидаюсь нужного часа, съедаю яблоко – и оказываюсь в родном двадцать первом веке. С чего я взял, что попаду в то же время на то же место? Может, это будет уже днём позже. И в подворотне давным-давно нет Кроша с его приятелями. Гришку спасать всё равно не нужно, скорее, меня нужно спасать от Гришки.

Буся тревожно заскулила. Внутри заныло. Я медлил, сам не знаю почему – из-за Гришки или из-за назначенной на Ильинке встречи. А может, из-за того и другого. Но скорее из-за Гришки: не верилось мне, что он вор и предатель, позвоночником чувствовал, что Гришка в беде и ему нужна помощь.

Покровка осталась позади. Извозчик запрыгнул на дрожки, Бурка набрал скорость и помчал вперёд.

На Ошарской колымага повернула направо и, проехав несколько перекрёстков, остановилась у незнакомой калитки с кривым редким забором, из-за которого выглядывала невысокая крыша с потрескавшейся трубой.

Опять Ошарская, но дом другой. Для конспирации я попросил проехать чуть дальше, рассчитался с извозчиком и выскочил почти на ходу.

Колымага пролетела мимо меня, пассажиров в ней не было. Я вернулся к дому с трубой, посмотрел сквозь забор. Дом как дом, во дворе никого, справа клозет дачного типа, слева пышная яблоня. Я открыл калитку и прошмыгнул к невысокому окну, прикрытому ветками.

Из дома доносились голоса: форточка была приоткрыта. Бусю, видно, укачало – она мирно дремала в рюкзаке, свесив голову. Чтоб случайно не тявкнула, я обхватил её мордочку ладонью и осторожно заглянул в окно.

Штор не было. Солнце освещало грязную комнату. Прямо у окна ко мне спиной стоял Сивый. Напротив, у печки, расположился Гришка и смотрел в мою сторону. Я пригнулся, но успел заметить между Гришкой и Сивым, слева от большого деревянного стола, открытый люк, ведущий в подполье.

– Не полезу я в подпол. – Голос Гришки стал неожиданно громким.

– Не полезешь сам – спущу за шиворот, – хрипло прошелестел Сивый.

– Я окочурюсь, там же холодно, – добавил Гришка жалостно.

– Вон тулуп возьми с печки, только шустро, да лохань захвати, пригодится. – Сивый заржал как мерин.

Я снова высунулся и посмотрел в окно. Гришка стоял лицом к печке. Сивый отошёл к столу и повернулся к двери. В его руках что-то мелькнуло. Я присел.

Шишкин корень! Это ж пистолет! Так вот в чём дело! Сивый на толкучке шёл за Гришкой и держал его на мушке. Я так и знал! Гришку, видно, застукали. У прилавка был выход с другой стороны, они вышли оттуда и опередили меня.

Через несколько секунд в комнате что-то глухо хлопнуло. Выстрел? Непохоже, скорее люк. Я снова посмотрел в окно. Точно. Сивый захлопнул люк и закрыл металлическую задвижку. Гришки в комнате не было.

Что же мне делать? Надо как-то вытащить Гришку из подвала и потом бегом к городовому! Судя по всему, Сивый в доме один. Один на один – это лучше, чем трое на одного, но всё же я не был уверен в своих силах. Тощий пацан, до зубов вооружённый скрипкой, – против здоровенного вора-рецидивиста с револьвером! Так и вижу трейлер к крутому блокбастеру.

Вдруг хлопнула входная дверь, заскрипело крыльцо. Кто-то шёл по двору в противоположную от меня сторону. Я осторожно выглянул из-за угла дома. Сивый направился к клозету. Приспичило! Вот это удача!

Я медленно, стараясь не скрипеть ступенями, поднялся на крыльцо. Толкнул дверь – не заперта. Тихонько вошёл в сени, приоткрыл дверь в комнату – никого. На цыпочках направился к люку… Чья-то железная рука схватила меня сзади под рёбра, вторая зажала нос и рот. Я ощутил резкий сладковатый запах, попробовал вырваться и стукнуть нападающего ногой по колену. Но комната вдруг закружилась вокруг меня, как глобус, ноги сделались ватными, а потом в глазах потемнело.