Темень стояла жуткая: освещения не было совсем, только голубоватая луна иногда подмигивала нам из-за туч. Странно, но сейчас темнота меня не пугала. Как-то хорошо было и даже весело… Гришка ориентировался в темноте, как кошка. Я же шёл на ощупь, держась за друга и спотыкаясь на каждом шагу. То и дело на моё улыбающееся лицо шлёпались крупные дождевые капли.

До Ильинки мы добрались через улицу Добролюбова, по-Гришкиному – Мироносицкий переулок. На перекрёстке повернули налево. Тишина там стояла необычайная, даже собаки не лаяли. Улица освещалась редкими фонарями. Обитатели домов спали. Мы дошли до трёхэтажного здания с небольшим нарядным крыльцом посередине. Гришка постучал в резную дверь: два длинных – три коротких.

Через минуту дверь приоткрылась, и за ней в свете керосиновой лампы показалось усталое женское лицо. Гришка рассказал про меня жалостливую историю сироты без роду без племени. Женщина улыбнулась. Пламя отразилось в её глазах, морщинки вокруг глаз заиграли лучами. Я узнал Гришкины глаза.

Она вытащила из кармана связку ключей и отдала сыну.

– Здравствуй, Серёжа. Вы идите в мастерскую, а я сейчас, – сказала шёпотом, протянула мне горящую лампу и осторожно прикрыла дверь.

Мы с Гришкой повернули в арку, расположенную в левой части здания, и оказались во внутреннем дворе приюта у длинного двухэтажного кирпичного корпуса. Гришка отомкнул амбарный замок на одной из дверей. Мы вошли в небольшое, пахнущее опилками помещение. Сквозь узкое окно на деревянный пол падал голубоватый свет.

Посреди комнаты стоял массивный грубый стол. На нём были разложены столярные инструменты: стамески, рубанки, свёрла, коловороты. Гришка достал из каморки в углу старый соломенный тюфяк, бросил на пол рядом с лавкой.

– Тут и будешь спать. Лучше любого нумера.

Я плюхнулся на тюфяк. Да уж, не люкс, конечно, но сойдёт.

Следом за нами вошла Матрёна Андреевна – так звали Гришкину маму. Она принесла тазик, кувшин тёплой воды и мыло с полотенцем. А я думал, что после котлет меня сегодня уже ничто так не обрадует.

– Серёжа пусть отдохнёт, а ты, Гриша, беги домой – поздно уже, отец осерчает. – Она ласково обняла Гришку, поправила непослушную прядь волос на его затылке. – Утром я Серёжу разбужу, чтобы никто не заметил.

– До завтра. Встретимся в девять часов на углу у Вознесенской церкви. – Гришка махнул рукой и исчез вместе с мамой за дверью.

Смыв ненавистный брильянтин с волос, я блаженно вытянулся на тюфяке, рюкзак положил под голову. Спать хотелось ужасно, тело ломило, ноги гудели. День показался бесконечно долгим. Как будто полжизни пролетело и я – это не я. Мозг никак не мог поверить в реальность случившегося, ему казалось, что это всё лишь бредовый сон. Хм, местами даже приятный…

Ритмичный стук дождя по крыше напоминал звук маминой швейной машинки, доносящийся из кухни. Мама любила шить по ночам, это её успокаивало. Я представил, как она, уложив Дашку, строчит, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, не раздастся ли звонок в дверь.

Я всегда стеснялся, когда меня видели с мамой. Мне казалось, что она должна выглядеть иначе. Её красная помада и осветлённые добела волосы, собранные старомодным ободком, эти её кружевные чёрные платья и высоченные шпильки, на которых она постоянно спотыкалась, а ещё странная манера обращаться к людям в уменьшительно-ласкательной форме, независимо от их возраста, – всё это было как-то не к месту, привлекало внимание и вызывало ироничную улыбку.

Удивительно, но при этом мама всем нравилась. Пациенты любили её и засыпáли благодарностями. Они звонили ей днём и ночью. Мама всегда была готова помочь. Им, но не мне. На меня у неё не хватало времени.

Сейчас я как-то неожиданно ясно понял, что горжусь ею. Талантливый врач, кандидат наук. Молодая, стройная, высокая, совсем не как Матрёна Андреевна, к тому же КМС по парашютному спорту.

Мне захотелось вернуться домой и очутиться в маленькой, ещё немного чужой кухне рядом с ней, самой ласковой и доброй. Обнять её за плечи и сказать, как я её люблю, почувствовать, как она нерешительно перебирает мои непослушные кудри.

Почему я никогда не делал этого раньше? Что там «люблю» – я даже не мог поздравить маму с днём рождения, хотя каждый раз помнил о нём. Что-то внутри мешало: к горлу подкатывал комок, на глаза наворачивались слёзы. Чувство неловкости смешивалось с щемящей нежностью и не давало дышать, разрывало на части.

Я подумал: что будет, если я никогда не вернусь в своё время, никогда её больше не увижу? Слёзы капали на рюкзак. Усталость моя улетучилась, и я уже подумывал съесть яблоко, когда услышал странные звуки за дверью.

Снаружи кто-то скрёбся и шуршал. На цыпочках я подошёл к двери. Прислушался… Как будто скулит кто-то, жалобно так… Я приоткрыл дверь.

Какой смешной, растрёпанный и мокрый! Дрожит, замёрз, наверное. Да это девчонка, чернявая, а живот розовый! Не иначе, дворянского происхождения.

Я завернул щенка в полотенце и посадил на тюфяк. Проверил нос – прохладный и мокрый. Достал из рюкзака предусмотрительно припрятанный расстегай. Отломил кусочек, поднёс к мордочке. Малышка неуклюже ткнулась шершавым носом в ладошку, а потом торопливо и неумело принялась жевать. Я улёгся рядом и наблюдал. Наевшись, собачонка подняла на меня свои чёрные глаза-бусинки, с облегчением вздохнула, зевнула во весь зубастый рот, свернулась калачиком и заснула.

– Спокойной ночи, Буся, – прошептал я и, улыбаясь, погасил лампу.

Вот оно – наконец у меня есть собака! Всегда о ней мечтал. Давно бы взял, если бы не мама со своей, вернее, с моей аллергией. Подумаешь, в детстве астму подозревали. Может, я её уже давным-давно перерос. Да и, в конце концов, на собак я не сильно реагирую. Это же не кошка и не кролик, от которых у меня вокруг глаз вырастают пятнистые мухоморы.

Я обнял Бусю. Иногда всё-таки приятно быть независимым. Захотел – взял собаку, и не надо никого спрашивать. С этой мыслью я провалился в счастливый глубокий сон.

Разбудил меня какой-то грохот. Продрав глаза, я не сразу понял, где нахожусь. Перед моим носом вилял туда-сюда чёрный хвост. Буся.

Мастерская была залита утренним светом, в котором неторопливо кружилась пыль. В дверь кто-то громко стучал.

– Серёжа, проснись! Пора вставать! – послышался напевный, забавно окающий голос Гришкиной мамы.

Я поднялся и открыл дверь. Матрёна Андреевна вошла в мастерскую, поставила на стол большую кружку, прикрытую салфеткой, рядом положила ломоть ржаного хлеба. Я разглядел её получше. При свете дня женщина казалась совсем пожилой: ссутулившиеся плечи, проседь в длинных, закрученных в тугой клубок волосах, весь в глубоких морщинах лоб. Похожа на мою бабушку.

– На-ка вот, Серёжа, покушай хлебушка с молочком. А я пока постель приберу. – Она легко, словно пушинку, подняла тяжёлый тюфяк. – Да и собирайся – рассвело дамно, скоре ребятушки проснутся.

Буся ухватила Матрёну Андреевну сзади за подол и принялась игриво стягивать с неё ситцевую юбку. Женщина рассмеялась и слегка притопнула.

– А это ещё кто? Ишь резвушка какая! Принесу чаплыжку – чай, тоже молочка захочет.

Пока Матрёна Андреевна ходила за чашкой и поила Бусю, я залпом выпил молоко, хлеб спрятал в рюкзак. Прихватив скрипку, поблагодарил Гришкину маму и выскочил на улицу. Буся уверенно семенила рядом.

Я оглядел Ильинку при свете дня. Улица солидная, чистая и зелёная. Мостовая переливается на солнце, как рыбий бок. Строения каменные, новенькие и помпезные. Вдоль домов дорожки, отделённые от мостовой рядом округлых столбиков, похожих на шахматные пешки. Высоченный бородатый дворник в длинном тёмном фартуке метёт дорожки пышной метлой и поглядывает внимательно, с прищуром. В отличие от Покровки, здесь совсем не пахнет конским навозом. Ветерок, птички чирикают, дышится легко, и на душе радостно.

В нашем двадцать первом веке мне Ильинка тоже понравилась. Я несколько раз по ней прогуливался, гуглил здания, считывая телефоном коды на стенах. Ильинка напоминала мне родные улицы Томска. Здесь царила атмосфера уюта и спокойствия, такая бывает только в маленьких городах.

Колокольный звон густо разливался по улице, заглушая перекличку местных петухов. Я посмотрел на часы. Восемь шестнадцать. До встречи с Гришкой у меня уйма времени. Можно погулять.

Я дошёл до Вознесенской церкви. К храму тянулись прихожане, крестились у входа и исчезали за массивной резной дверью. Некоторые подавали монетки босоногим мальчишкам, настойчиво подпирающим крыльцо. Храм совсем не изменился: белоснежное здание – пятикупольное, с большой колокольней.

Рядом с храмом – солидный особняк, который я заметил ещё в моём времени. Сейчас дом выделялся зеркальными стёклами в окнах и бронзовой, с золочёными вензелями решёткой. К широким центральным воротам с обеих сторон примыкали две П-образные свежевыбеленные калитки. На каждой из них возлежал гипсовый лев. Львы с обожанием смотрели друг на друга и очень уж смахивали на довольных жизнью шарпеев. Жаль, но до двадцать первого века они не дотянули.

А вот стены, как и в моём времени, украшены маскаронами. Это рельефные, похожие на маски изображения мифических героев или гротескных персонажей (не путать с маскарпоне, итальянским сыром) – я читал про них в «Википедии». Маскароны я видел разные: милые женские головки, Медузу Горгону[6], Зефира[7], раздувающего щёки, но такие смешные, в виде бабуль в платочках, завязанных под подбородком, – только здесь.

Сегодня лицо бабули показалось мне знакомым. Близко посаженные глаза и волевой подбородок с ямочкой не давали покоя: где-то я их уже видел. Я так долго всматривался в изображение, что бабуля мне даже подмигнула. Буся звонко залаяла, и наваждение исчезло.

Остановился я под деревом со стороны храма, прямо напротив открытого балкона, сильно смахивающего на нос корабля. Форма балкона та же, а вот опоры выглядят иначе: вместо массивных оштукатуренных колонн здесь тонкие чугунные.

Я кормил хлебом топчущихся вокруг голубей и пытался вспомнить, кого мне напоминают маскароны, когда на балкон вышла девчонка в длинном розовом халате, с волнующимися на ветру светло-каштановыми волосами. Растущая под балконом липа с раздвоенным стволом тянулась зелёными лапами ей навстречу. Девочка пробежалась рукой по глянцевым листьям и вдруг повернулась в мою сторону.

Она!.. В груди выросло что-то большое, подкатило к горлу, дыхание перехватило, застучало в висках. Я спрятался за ветки деревьев, зарылся в них поглубже.

Девочка подошла к кованому кружевному бортику, перегнулась через край балкона, посмотрела вниз. Волосы расстелились по перилам золотистой волной. Она выпрямилась, опустила длинные ресницы, подставила лицо утренним лучам.

Очень похожа на Рябинкину! Но не Машка: родинка над губой, пониже ростом, и лицо такое настоящее, совсем детское и приветливое, словно распахнутое окно.

Блеснула стеклом балконная дверь, девчонка испарилась… Я ещё долго не покидал наблюдательный пост в надежде снова увидеть её.

Буся, устав от безделья, бросилась за проезжавшей мимо телегой. Громко окликая хулиганку, я побежал за ней вдоль дороги. Одной рукой поймать Бусю было непросто – не бросать же скрипку! Как только я догонял черноглазую бестию, она меняла направление движения. Наконец я споткнулся и неуклюже рухнул на мостовую. Буся остановилась и, подлизываясь, завиляла хвостом.

Справа раздался заливистый девичий смех. На асфальтовой дорожке в двух шагах от меня стояла Она, с портфелем и в гимназической форме. Я поднялся, отряхнулся, сгрёб Бусю в охапку.

– Какой славный щенок! Твой? – Девчонка смотрела на меня совершенно оливковыми глазами и улыбалась.

Потом она медленно двинулась в сторону приюта. Буся засеменила за ней – предательница! Я пошёл следом, вдыхая знакомый розовый аромат.

– Моя. Это девочка, зовут Буся, а меня – Сергей. – Щёки окатило жаром: «Вот дурень! Зачем я про Сергея сказал, меня ж никто не спрашивал!..»

– Я тебя видела вчера на Покровке, только ты был без Буси. Хорошо играешь.

Она меня запомнила… Голова кружилась, как на карусели. Я сказал как можно небрежнее:

– Если честно, был вчера не в форме… Обычно я играю лучше. А Бусю я вечером нашёл.

В разговоре возникла пауза, с каждой секундой всё больше отрывающая меня от собеседницы, словно трап от самолёта. Я должен был что-то спросить, но язык прилип к нёбу и не поворачивался.

– Приходи сегодня в пять часов к воротам моего дома, да скажи, что Галина Николаевна велела. Только обязательно. – Девочка с улыбкой помахала мне рукой, перешла на другую сторону улицы и впорхнула в калитку, выкрашенную в зелёный цвет. За ней высилось здание Нижегородского строительного института, которое сейчас оказалось женской Мариинской гимназией.

«Есть! Она назначила мне встречу!» Я танцевал посреди улицы до тех пор, пока Буся, глядя на меня, жалобно не заскулила. И тут меня осенило, что сегодня в тринадцать тридцать один я должен вернуться домой. Я развернулся на сто восемьдесят градусов и медленно поплёлся назад к храму.