С Осыпной мы свернули на Ошарскую. На первом перекрёстке Гришка отодвинул доску в заборе и проскользнул в дыру, меня оставил ждать снаружи.

На улице заметно похолодало, на город понемногу опускались сумерки. Я достал из рюкзака ветровку, накинул на голову капюшон, чтобы не привлекать внимания, и слился с забором.

Снова подумал о доме. О компе, мягком диване и бабушкиных пирожках. Сейчас город казался мне ужасным, как ночной кошмар, холодный и липко-влажный…

Ошарская меня угнетала: народ здесь обитал подозрительный, в основном подвыпившие оборванцы. Издалека доносились протяжные песни, которые раззадоривали и без того не умолкавших собак. Бревенчатые домишки делали улицу похожей на деревню, кирпичных зданий было раз-два и обчёлся. От взглядов проходящих мимо людей мне сделалось совсем нехорошо – я отодвинул доску и проскользнул в дыру.

Оказался я внутри просторного двора, общего для нескольких строений, с раскиданными по периметру поленницами и белыми пятнами развевающихся на ветру простыней. Побродил туда-сюда вдоль забора. Посмотрел на часы – девятнадцать пятьдесят пять. Прошло пять минут, ещё десять – Гришки всё не было.

«А если он исчез с моими пятью рублями?» – обдала меня жаром шальная мысль. От неё стало совсем тоскливо. Ведь я про Гришку ничего толком не знаю. Можно, конечно, найти его дома, на Студёной, если это вообще его дом…

События сегодняшнего дня начали разворачиваться в моей голове совсем в другую, неправильную сторону. От волнения я стёк по забору на сырую траву и обхватил липкую от брильянтина голову руками.

С улицы послышались голоса. Говорящие остановились где-то совсем близко, у забора. Прямо за моей спиной раздался пробирающий до мурашек хрипловато-сиповатый бас-баритон:

– Всё понял? З-з-завтра в полночь приступим. Наш орёл отбудет на выставку тушить пожар, а вы с Сивым за-за-заберётесь в дом. Окно кабинета выходит на за-за-задний двор, второй этаж, третье справа. В кабинете за столом у стены – портрет, за портретом – сейф, в нём бумаги. Сейф вскроешь, бумаги сожжёшь, все без разбору. Если найдёшь деньги или ца-цацки – всё твоё.

– Балериной вспороть али Акробата с собой взять? – Голос второго был живее и моложе, этакий лирический тенор.

– Возьми Акробата, нам г-г-главное всё сделать без лишнего шума.

– А ежели застукает кто?

– Не за-за-застукает, охрана тоже отправится на пожар – там понадобятся люди, – останется только прислуга, но она живёт в другой части дома.

– А петуха на выставке кто пустит?

– Пианист с помощниками организуют. Всё будет то-точно, как в аптеке.

– Башмак твой Пианист, погорим мы с ним! – Тенор с размаху пнул забор. Тот задрожал, и я вместе с ним.

– Не паникёрствуй, всё сделают как надо. Завтра в од-ди-ди-иннадцать приходи на бал к Арапу, там всё обсудим…

Чья-то фигура неожиданно вынырнула из темноты. Я от ужаса чуть кадык не проглотил.

– Айда кутить! Чего расселся? – радостно заорал Гришка.

– Тише, не ори, – прошептал я и приложил палец к губам.

– Атас! – выкрикнул тенор, и за забором послышались торопливые шаги разбегающихся в разные стороны заговорщиков.

– Ты чё? – прошептал Гришка.

– Тише ты! Тут такое дело… – Я дёрнул приятеля за руку. – Бандиты какие-то сговаривались на дело! Ноги надо отсюда уносить, не то влипнем.

Скрипнула калитка. Мы с Гришкой припустили через двор и спрятались за поленницей. Потом мелкими перебежками пробрались между домов, выбрались с другой стороны улицы – и наутёк дворами.

Отдышались только у следующего перекрёстка.

– Хвоста вроде нет. – Я вгляделся в темноту.

– Откуда ему быть-то? Примерещилось тебе, Серёга. – Гришка с улыбкой похлопал меня по спине.

– Всё слышал своими ушами, что-то серьёзное затевают. Про выставку ещё говорили.

– Про выставку?.. Ладно, расскажешь всё подробно за ужином – может, правда что путное услышал. Деньгу я твою разменял. Держи, припрячь получше, рубль с мелочью оставь в кармане. Да пересчитай сначала – всё без обману, процент я со своих заплатил.

Я почувствовал, что краснею, вспомнив, какие мысли бродили у меня в голове. Чтобы реабилитироваться в собственных глазах, сказал:

– Разве ты можешь обмануть, Гриш!

Гришка приподнял бровь:

– Врать – себя не уважать! Деньги лучше в ботинки спрячь, так надёжнее. А теперь айда в трактир! – Он махнул головой в сторону двухэтажного здания.

– Только я угощаю! – не удержался я.

Мы подошли к крепкому наполовину бревенчатому дому. На кирпичной стене прямо над крыльцом висела табличка «Трактиръ. Кузьмичъ», а рассекая бревенчатые стены второго этажа – другая, вертикальная, с надписью «Нумера».

– Может, где-нибудь в более приличном месте поедим? – аккуратно предложил я, услышав долетающие из трактира звуки расстроенного пианино и фальшивый женский голос, выводящий приторный романс.

– Ишь, ресторацию ему подавай! В приличное место нас с тобой, Сергей Шишкин, не пустят: мордой не вышли. А это, между прочим, лучший трактир в этой части города, здесь закуску бесплатную дают! – Гришка решительно подтолкнул меня к крыльцу.

У входа располагалась ведущая на второй этаж лестница с лакированными перилами, отдававшая затхлым, пыльным ковром. Слева была раздевалка, справа – прилавок с нехитрыми закусками и несколькими самоварами. За прилавком возвышался огромный шкаф с посудой.

Мы прошли в большую комнату, которая была плотно уставлена наряженными в цветастые скатерти столиками. Отделка простая, без ковров и занавесей. В конце комнаты – небольшая сцена, в углу – видавшее виды пианино. Пианист только что закончил играть и неспешно потягивал из стакана жидкость, напоминающую клюквенный морс.

Зал гудел, было душно и дымно – не продохнуть. За столиками сидели мужчины. Молодые и в возрасте. Одеты по-разному: кто совсем просто, как мы с Гришкой, кто посолиднее. Несколько бородатых мужичков в старомодных кафтанах мирно прихлёбывали чай из фарфоровых блюдечек. Женщин среди посетителей я не заметил, если не считать молодую особу, спустившуюся со сцены и скрывшуюся за задней дверью.

Половой – так, с Гришкиных слов, назывались официанты в трактирах – поставил на наш стол «казённую закуску» из солёных огурцов и варёной ветчины и положил карточку с предлагаемыми блюдами.

– Уважь нас, Еремей Сидорыч, подай нам самовар чаю с леденцами ячменного сахару, уху ершовую с расстегаями и де-воляй. – Гришка положил кулаки на стол и торжественно приподнял левую бровь.

– Не извольте беспокоиться, Григорий Никанорыч, сделаю, – вежливо поклонился половой – седой, причёсанный на пробор бородатый старичок в длинной рубахе, подпоясанной расшитым поясом с кисточками.

Как только половой отошёл, я расхохотался:

– Ну, Григорий Никанорыч, вы прямо барин! «Еремей Сидорыч, иди валяй уху с расстегаями».

– Сам ты «иди валяй». Де-воляй – блюдо такое, хранцузское, вкуснятина первейшая. Ещё спасибо скажешь. Давай лучше налегай на закуску.

Похрустывая огурцом, я начал рассказывать о том, что услышал ненароком во дворе дома процентщика:

– Так вот, сижу я за забором, жду тебя и слышу – два мужика разговаривают: один постарше и покультурнее, он ещё заикается, а второй молодой вроде и разговаривает всё больше на жаргоне. Тот, что постарше, говорит: мол, завтра в полночь заберётесь в дом, пока хозяин будет на выставке. А Пианист там пожар устроит, чтобы отвлечь, значит. В доме никого не будет, поэтому вам нужно выкрасть из сейфа бумаги и сжечь их, а если в сейфе будут деньги или украшения, можете забрать себе. С Пианистом завтра они на балу встречаются. Бал у какого-то араба, а может, имя у него такое – Арап, я не понял. Там они ещё что-то про балерину и акробата говорили, я не расслышал. Эти двое вроде тоже помогать будут дом грабить.

– Ты меня совсем запутал. Циркачи они, что ли, или артисты какие – акробат, балерина, пианист и араб?

– Да нет, на цирковых не похожи. Первый больше на барина смахивает: голос у него властный, я бы даже сказал – респектабельный. А молодой – блатной, вор, наверное.

– Ага, первый – барин, второй – фармазонщик[5]. Как их звали, помнишь? – Гришка набил рот ветчиной.

– Нет, они друг к другу по имени не обращались. У молодого есть помощник – барин его Сивым называл, он тоже с ним грабить пойдёт. Завтра в полночь. – Я так увлёкся рассказом, что мужики за соседним столиком стали оглядываться.

– Тише ты, ишь расшумелся! А с выставкой что?

– В полночь хозяин дома уедет на выставку, потому что Пианист там устроит пожар. Дома останется только прислуга, но она в другом крыле спит. Грабить будут кабинет – там сейф за картиной, а в нём бумаги и деньги. Но барину было важно уничтожить бумаги, все до одной. Что-то важное в них, что никто не должен узнать, понимаешь?

– Ага, а что за бал? Где, когда?

– Завтра в десять. Заика сказал: «Приходи на бал к Арапу, там и договоримся».

– На бал?.. Так это же Балчуг, ветошный рынок. – Гришка погрыз ноготь на большом пальце. – А кто там будет?

– Первый, второй и ещё Пианист.

– А что с балериной и акробатом?

– Молодой спросил: «Кто будет вспарывать – балерина или акробат?»

– Кого вспарывать?

– Не знаю… Но заика сказал, что лучше акробата взять.

– Ладно, разберёмся. Как зовут хозяина, чем занимается, где живёт – говорили?

– Нет, ничего такого.

– Придётся самим завтра на Балчуге потереться, всё разузнать. А потом к Петровичу, у него смена в полдень. Пока, кроме пожара на выставке, у нас всё равно ничего. И с хозяином непонятно. Это кто угодно может быть: торговец, жандарм… Мало ли, может, даже пожарник.

– А как мы их узнаем? Я ж в лицо ни одного не видел, только по голосу. И яблоко как же? Мне домой надо, а то меня мать совсем потеряла, наверное.

– Успеемся. Я ещё про Сивого справки наведу… – Гришка притих. Еремей Сидорыч аккуратно расставлял на столе тарелки с дымящейся, подёрнутой золотой переливающейся плёнкой ухой.

– А ночевать я где буду? Здесь, в нумерах? – спросил я, когда уха в тарелке закончилась.

– Нечего деньги переводить, да и не место тебе здесь. Я тебя к матушке в приют на ночь пристрою, а там видно будет. – Гришка откусил расстегай и прихлебнул уху. Ел он неторопливо, смаковал каждую ложку.

При мысли о приюте я немного успокоился. Не очень-то мне хотелось оставаться одному на Ошарской, да ещё в нумерах. Перспектива заночевать на улице пугала ещё больше. Я поблагодарил своего спасителя: Гришку мне послала судьба, вот бы такого друга в моё время.

Я вспомнил детство, родной Томск, когда был жив папа и у меня были друзья Мишка и Владос. Мы играли в царя горы, сталкивая друг друга с высоченных сугробов, а летом допоздна гоняли на великах. Кажется, это было не со мной…

Потом не стало ни папы, ни друзей. Они как-то сами собой растворились. Сначала я перестал смеяться над их бессмысленными шуточками и слушать бесконечную трескотню про игровые приставки. Потом они всё реже стали звать меня во двор. Мама устроилась на вторую работу, бегала по вызовам или отсыпалась после ночного дежурства, и мне приходилось сидеть с Дашкой. Я чувствовал себя мухой, летающей по одному маршруту: школа – детский сад – дом. Учёбу забросил, перестал выходить просто так на улицу. Сейчас даже не помню, когда друзья первый раз просто прошли мимо, сделали вид, что не заметили…

Запах жареной курочки вернул меня к реальности. На плоской тарелке красовались большие золотистые котлеты – «де-воляй» оказался обычными котлетами по-киевски. Но мне показалось, что ничего вкуснее я никогда не ел. То ли был такой голодный, то ли котлеты были так хороши, но от удовольствия у меня нагрелись и зашкворчали уши.

– Я ж говорил, вкуснятина! – Глядя на меня, Гришка похрюкивал от смеха. – Жаль, здесь, как в ресторации Ермолаева, лимонную воду с пузырьками не подают – вроде кваса, но вкуснее, лимонад называется. Пьёшь, а она тебе язык щекочет, аж дух захватывает! Я раз пробовал. Говорят, она ещё бывает зелёная.

– Газировка! У нас её на каждом углу продают, в бутылках. А ещё есть жевательная резинка с разными вкусами – например, мятная, клубничная или апельсиновая. Тебе бы точно понравилась: сладкая, как конфета, жуёшь её, а она не кончается.

– Навроде жевательного табака?

– Ага, только от неё зубы не желтеют, а наоборот, чище становятся.

Надувшись с Гришкой самоварного чаю, мы рассчитались с половым. Ужин нам обошёлся в один рубль пятнадцать копеек, не считая пятака чаевых, который Гришка самолично отдал Еремею Сидорычу. Напихав за щёки леденцов, радостные, мы вывалились на улицу.