Попрощавшись с Архипкой, мы вышли с ипподрома и побежали к мосту. Гришка торопился, говорил, что сейчас на Покре самый клёв. На мосту нам крупно повезло, мы застали отъезжающий от остановки трамвай и, зацепившись за подножку, очень быстро домчались в центр.

Ещё и восьми не было, как я «при полном параде», потный и пропахший селёдкой, очутился на углу Покровской и Осыпной. Рядом на земле пылился Гришкин картуз с одиноко поблёскивающей копеечкой: как выразился Гришка, «на развод».

Стоял я на месте той самой весёлой козы, мимо которой в современном Нижнем не проходит ни один турист. Мне всегда казалось, что ей совсем не до веселья: попробуй повеселись, когда каждый, кому не лень, усаживается на тебя верхом и хватает за бронзовые натёртые рога. Сегодня я ей особенно сочувствовал. Даже ощущал себя немного рогатым: все вокруг так и пялились. Неудивительно: со скрипкой, бледный до синевы – вся кровь в пятки ушла – и с причёской как у Дракулы.

Знал бы отец, что его сын будет стоять с протянутой рукой на улице, – наверное, сгорел бы со стыда. А может, и понял бы – папа всегда всё понимал. Иногда даже неловко было: промолчу о чём-нибудь важном, а он посмотрит прямо в глаза и сразу всё поймёт. Махнёт легонечко головой – мол, не дрейфь, прорвёмся, – а мне глаза хочется спрятать, как будто украл что.

Захотелось сбежать. Но бежать было некуда… огромный чужой город… Мне показалось, что вокруг меня сжимаются прозрачные стены…

Я не играл на скрипке с тех самых пор, как вернулся из Питера и узнал, что отец погиб. Ни разу даже в руки не брал. Не мог себя заставить, думал, что это всё из-за неё, из-за скрипки. Если бы мы тогда на конкурс в Питер не уехали, отец не полез бы в эти катакомбы и был бы жив… При этой мысли просыпался в животе демон и выворачивал меня наизнанку. Хотелось бить и крушить всё вокруг! И матери не мог объяснить, почему музыкалку бросил: она сразу плакать начинала, отчего совсем тошно становилось. Ну а сейчас, видно, не отвертеться…

Мысленно представив глаза отца и отогнав мысль о немытых руках – папа с детства учил меня бережно обращаться с инструментом, – я осторожно достал скрипку из футляра, проверил натяжение смычка, щипнул струны. Стараясь не смотреть в лицо зевакам, собирающимся вокруг, я начал с народных хитов и грянул «Ой, мороз, мороз».

Колени мои тряслись; левая рука так крепко сжимала гриф, что пальцы теряли способность двигаться, шея и плечи окаменели. Я чувствовал себя новичком, который впервые держит инструмент. Судя по вытянувшимся лицам зрителей и летевшим в меня смешкам и издёвкам, хит они не оценили. Да и сам я был не очень доволен исполнением.

Вспомнилась цитата из Ильфа и Петрова, которую любил повторять отец во время наших занятий: «Скрипка – опасный инструмент. На нём нельзя играть недурно или просто хорошо, как на рояле. Посредственная скрипичная игра ужасна, а хорошая – посредственна и едва терпима. На скрипке надо играть замечательно, только тогда игра может доставить наслаждение»[4].

Я выучил эту цитату до последней буквы – так часто он её повторял. Вспомнил, как взрывался каждый раз после его слов и, бросив смычок, выскакивал из детской. Сейчас их смысл открывался мне заново: я играл, и чувствовал, как каждая фальшивая нота пробуждает в слушателях что-то недоброе, и сжимался от ожидания – того и гляди в меня полетят камни. Гришка работал на другой стороне улицы, и мне не было его видно.

Чувство собственной бездарности придавливало меня всё сильнее. Я вспомнил свои прошлые выступления, как уверенно я обычно поднимался на сцену. Вспомнил первую учительницу музыки, которая выработала во мне эту привычку, научила расслабляться во время игры, используя нехитрые упражнения. Однажды после занятий я подслушал её разговор с отцом. Ласковым, необыкновенно юным для пожилой женщины голосом она сказала: «Серёжа удивительно одарён». С тех пор я всегда выходил на сцену, повторяя про себя эти слова. Я носил их под сердцем, как талисман. Сейчас они снова прозвучали в моей голове, и, не обращая внимания на гуляющий по спине холодок, я заиграл «Светит месяц».

Покачиваясь в такт музыке, моё тело с каждым выдохом становилось мягче и податливее, движения приобретали уверенность. Скрипка наконец запела, затрепетала. Двое проходивших мимо мужичков остановились и, слегка пошатываясь, пустились в пляс. Я старался не обращать на них внимания. Слушал, как чистый звук разливается по улице, эхом отражается от кирпичных стен. После финальных аккордов на несколько секунд стало совсем тихо, потом кто-то гулко захлопал.

Я с облегчением выдохнул… Ну вот, вроде отпустило.

Не успел я освоиться со своим успехом, как вдалеке, на площади у драмтеатра, появилась интересная троица. Сухощавый хорошо одетый мужичок с тонкой бородкой, в шляпе с заломом посередине и поблёскивающем пенсне. Девочка лет пяти в шерстяном опрятном платьице со скрипичным футляром и семилетний мальчик в коротких клетчатых штанишках – с мольбертом.

В обступившей было меня редкой толпе послышался шепоток. Мне удалось разобрать всплывающую то тут, то там фамилию – то ли Радзинского, то ли Гроздинского.

Наконец какая-то чувствительная дамочка не удержалась и крикнула во весь голос:

– Господа, да это же Гродзинский со своими детьми, Казимиром и Луизой!

Моих немногочисленных зрителей сразу же унесло на другую сторону улицы.

Господин Гродзинский помог девочке достать скрипку, установил перед стоящим наготове мальчиком мольберт и, поправив бабочку на белом воротничке, что-то картинно продекламировал. Что именно, я не разобрал, потому что голос говорящего сразу утонул в аплодисментах.

Девочка приставила скрипку к подбородку и взмахнула смычком. Дальше мне уже ничего не было видно, потому что праздный зевака загородил обзор. Но слушать мне всё же пришлось. Юное дарование очень старательно и довольно монотонно принялось исполнять незнакомое мне музыкальное произведение.

Для её возраста, конечно, неплохо… Но я могу гораздо лучше! И я принялся изо всех сил наяривать «Менуэт быка» Гайдна. Да так громко, что и вовсе перестал слышать конкурентку. Бóльшая часть зевак, словно по команде, снова вернулась на мою сторону.

Пока я переводил дыхание, девочка решила взять реванш и заиграла «Барыню», обеспечив себе головокружительный успех и переманив моих подвыпивших танцоров.

Я решил топить без перерывов всё, что знаю, – стыдно проигрывать батл пятилетней соплюхе… На моём забойном чардаше девчонка сдалась. Господин Гродзинский собрал вещички и скрылся с глаз вместе со своими одарёнными детьми. А мне даже стыдно стало, ребёнок всё-таки… а держалась как… умничка, ни одной ноты не соврала.

Звук падающих на мостовую монет заставил меня вздрогнуть. В двух шагах от меня стояла девчонка лет четырнадцати с белой лентой в длинной косе, в сером платье с фартуком и пелериной. Гимназистка, наверное. Она бросила в картуз пару медяков и с улыбкой посмотрела мне прямо в глаза. Я оцепенел. Рябинкина?.. Не может быть! Откуда?

Девчонка прошелестела юбкой, окутала меня ароматом розовой воды, оглянулась и, махнув косой, как рыба хвостом, скрылась за ближайшим поворотом под руку с невысокой женщиной в соломенной шляпке…

Мой дебют всё-таки удался, хотя остальное время я играл, не замечая ничего вокруг, на автомате.

В голове всё время крутился образ Рябинкиной. Что-то незнакомое было в её лице. Оно светилось добротой и кротостью, что ли. Никогда не видел Машку такой. Может, это и не она вовсе? Показалось? Откуда ей здесь быть, в одежде гимназистки, да ещё под руку с какой-то женщиной? Точно не она.

А вдруг она? А я одет как бомж, ещё брильянтин этот дурацкий – лучше уж мои кудряшки… Глаза у неё как калейдоскоп – не оторваться: внутри серого ободка зелёно-жёлтые лучи с коричневыми метеоритами. Посмотрела – аж сердце затрепыхалось. Нет, не Рябинкина. Померещилось. Точно померещилось. Так о землю бабахнуться – и не то привидится.

Я пришёл в себя, когда вернулся Гришка.

– Ого, да у тебя нынче богатый улов! Новичкам везёт.

Он принялся пересчитывать мой заработок.

– Пятак, новенький!

– Мальчуган дал, лет пяти, наряженный в костюм морячка, в голубом берете, – припомнил я.

Одной рукой мальчик тянул за верёвочку деревянный разноцветный кораблик на колёсах, а в другой держал пятачок. С ним была молодая женщина с толстой книжицей в руках, в строгом сером платье с белым накрахмаленным воротником и маленькой круглой шляпке, напоминающей головной убор стюардессы. Гувернантка, наверное.

– Пятиалтынный… – продолжал Гришка.

– Пятнадцать копеек барышни положили, смешные, раскрасневшиеся, пухленькие.

Их было пять, разного возраста, но все на одно лицо. Одеты – жуть, платья в каких-то цветастых рюшах. Прогуливались с маменькой и папенькой, раздувшимися от гордости за своих чад.

– Ещё пятак и семишник…

Пять копеек и две копейки – от Рябинкиной. «Итого двадцать семь копеек», – посчитал я про себя. И про Рябинкину почему-то решил Гришке не рассказывать.

– А у меня сегодня почти целковый! Когда ещё так повезёт? – он расправил плечи и посмотрел на кончик начищенного ботинка.

Я выдержал паузу и неторопливо достал из кармана золотую пятирублёвую монету.

– Полуимпериал? Ай да фокусник! Ай да Серёга! – Гришка взял монету, подкинул её на чумазой ладони, попробовал на зуб. – Откуда?

Я представил лицо той женщины, что дала мне монету. Один в один фея-крёстная из сказки про Золушку! Она вышла из театра – и прямиком ко мне. Я как раз исполнял арию Гремина из оперы Чайковского «Евгений Онегин». И вдруг она заплакала. Я даже испугался сначала. Решил, что сыграл плохо. А она достала монету и положила мне в руку. И тут до меня дошло, что плакала она от другого… это же мой коронный номер! Я с ним не один конкурс выиграл… Гришке я этого рассказывать не стал. Задразнит. Скажет, хвастаюсь… Я небрежно пожал плечами:

– Дамочка подарила, черноглазая. Что-то непонятное бормотала – иностранка, наверное… И одета элегантно. Причёска у неё смешная: кудряшки уложены полумесяцем и прикрыты по бокам белыми кружевными салфетками.

Гришка хлопнул себя по бокам:

– Да ты, Шишкин, оказывается, галантерейной души человек! На сопливой барышне полуимпериал заработал!

Я уловил в Гришкином голосе завистливые нотки. Поймал себя на мысли, что это даже приятно.

Гришка стряхнул картуз, вернул мне все монеты, кроме пятирублёвки. Её спрятал к себе в карман.

– Увидит кто – отберёт. Разменяю – отдам. Айда за мной! Закатимся в трактир, наедимся от пуза! Отметим твой… как ты там сказал – дебют? – Гришка припустил по Осыпной. – Только к процентщику заглянем, пока совсем не стемнело…