Оказалось, Гришка, как и я, жил на Звездинке. Я – на нечётной стороне улицы, в доме номер пять, многоэтажке с детской библиотекой, прямо за домом чертёжника, где когда-то работал Максим Горький, а если точнее, Алёша Пешков. Дом чертёжника стоял на своём месте, а моего, естественно, ещё и в помине не было. Гришка жил на другой стороне, ближе к пересечению Звездинки со Студёной. Его дом до нашего времени не сохранился, поэтому увидел я его впервые. Домик был маленький, бревенчатый, почерневший и слегка покосившийся.

Звездинка выглядела лысовато, хотя сквер уже был разбит. Тоненькие низкие деревья проглядывали сквозь опрятный металлический забор, ровные дорожки были посыпаны гравием. Вокруг сквера рядами стояли невысокие, не больше двух этажей, домики: деревянные – украшенные резными наличниками и замысловатыми узорами на крышах, кирпичные – крепкие и приземистые.

Гришка скрипнул калиткой и пропустил меня вперёд. Махнув на пышный куст крыжовника у забора, коротко отчеканил: «Жди здесь», – и исчез. Я спрятался за куст.

Обозримая часть двора показалась мне неприбранной. Всюду валялась хозяйственная утварь, старая грязная обувь, вокруг деревянной бочки с водой бегали две тощие курицы, на кривом заборе сушился треснутый горшок, из-за угла дома выглядывали на удивление аккуратные грядки.

Внимательно рассмотреть двор я не успел. Зычный женский голос разрезал тишину: «Гришка, ирод окаянный! Чаво в шкапу забыл? Опять без дела шасташь – чё те не работатца, дармоед?..»

Гришка выскочил из дома и, шмыгнув под куст, пристроился рядом со мной.

Прошипел в ухо:

– Пригни-ись…

Из дома выглянула рыхлая бесцветная женщина лет сорока с грязным полотенцем в руках, пошарила по двору рыбьими глазами и, не увидев беглеца, с грохотом захлопнула дверь.

Гришка, приложив палец к губам, кинул на траву одежду. Я переоделся в широкие штаны и свободную тёмно-синюю рубаху, подпоясал её ремнём.

– На-ка вот! – Он с видом факира достал из-за спины и поставил передо мной пару прилично поношенных ботинок с круглыми носами и растрёпанными шнурками. Сверху положил два куска холщовой ткани.

Я почесал затылок. Если честно, надеть вместо любимых кроссовок пару старых башмаков – то ещё удовольствие. К тому же в голове сразу зашевелились мамины поучения о негигиеничности ношения чужой обуви. Но выбора у меня не было. Я стянул грязные, все в комьях репейника носки.

– Надевай, мне они уже всё равно малы, не выкидывать же, – подбодрил меня Гришка. – Рубаху и штаны отдашь, когда на свои заработаешь, ботинки можешь оставить себе.

– Спасибо, всегда о таких мечтал, – съязвил я шёпотом и, сморщившись, сунул ноги в ботинки.

– Портянки-то намотай, в кровь сотрёшь, – Гришка кивнул на куски ткани.

Я попробовал намотать тряпку на ногу и засунуть в ботинок. Ничего у меня не вышло… Тряпка топорщилась и съезжала, не пускала ногу в ботинок.

– Вот отелёпок! – выругался вполголоса Гришка.

– Э-э, полегче… – возмутился я.

Гришка присел на корточки и аккуратно укутал мои ступни в портянки. Получилось очень даже ничего. Ноги занырнули в ботинки на раз.

Пока я их шнуровал, Гришка достал из кармана облупленную жестянку, зачерпнул из неё пальцем прозрачную вонючую жижу, растёр в ладонях и залез липкими руками в мою шевелюру.

Я отпрыгнул в сторону как ошпаренный:

– Дурень, ты чего? Совсем обалдел?

– Не боись, это ж брильянтин, для образу, тебе ж на Покровке вечером выступать. Для себя делал, от сердца отрываю.

Разделив мои волосы на две части, он с довольной улыбкой пригладил их на висках. Жутко представить, что из этого вышло! Я взлохматил пятернёй слипшуюся массу, достал из рюкзака расчёску и зачесал волосы назад без пробора.

– С пробором не пойду! – сурово отчеканил я и косо посмотрел на приятеля.

Тот надулся.

Мы тихо выскользнули на улицу.

– Строгая у тебя мать, – пробурчал я, чтобы развеять нависшую, как тяжёлая туча, тишину.

– Это тётка Глашка, отцова сестра. Чтоб ей пусто было. Матушка у меня тихая, она в приюте на Ильинке нянькой работает, сегодня в ночь дежурит, – деловито ответил Гришка.

Со Звездинки мы свернули к Большой Покровской, пересекли её и направились к оврагу по уже знакомому мне маршруту через Университетский переулок. Я достал свою карту и решил сверить местность, но не тут-то было. Новая реальность прилично отличалась от нанесённой на бумагу. Моста у Почаинского оврага не оказалось, поэтому пришлось спуститься на его поросшее кустами дно и выбраться на другую сторону по почерневшим деревянным лесенкам. Мы перешли Ильинку, шарахнулись от лающих собак и вставшего на дыбы рыжего петуха, пронеслись между хлипкими домишками по Вознесенской улице. Хоть Гришка и обозвал её так громко, улочка больше смахивала на деревенскую окраину. Попетляв по застроенной скромными новенькими домишками Телячьей улице, которая на моей карте была помечена как улица Гоголя, вильнули влево, по лесенке спустились с холма к Успенскому съезду, знакомому мне под названием Почтовый, очутились на Рождественской и уже через несколько минут, взмокшие и задохнувшиеся, выскочили к набережной.

Хотя назвать её набережной язык не поворачивался. В моём двадцать первом веке на ней красовались парапет и современная, выложенная плиткой улица. А сейчас перед нами раскинулся низкий, заваленный досками, бочками и прочим скарбом берег, уставленный разнокалиберными судёнышками. Вдоль него пролегла хоть и мощёная, но не самая презентабельная улочка.

Чуть левее виднелась аккуратная пристань с забавной вывеской «Самолётъ». Неужели уже и самолёты изобрели? Или в девятнадцатом веке так называли что-то ещё?

Я спросил у Гришки, что это значит. Тот, усмехнувшись, ответил, что самолётом называют паром для переправы через реку и про то даже пень берёзовый знает.

Про пень было очень даже обидно, и я рассказал Гришке про наши современные самолёты. У того даже челюсть отвисла. И мне как-то сразу полегчало…

К пристани вела новенькая деревянная лестница с перилами, вдоль которой были устроены открытые склады. Повсюду громоздились мешки, бочки, ящики, накрытые полотном тюки.

Я вздрогнул от громкого раскатистого звука. Нарядный двухпалубный красавец пароход с огромными колёсами, названный в честь императора Николая II, вальяжно проплывал мимо. Подгоняемые пароходным гудком небольшие баркасы торопливо разбегались в стороны, оставляя пенные полосы на тёмной воде.

Вдоль берега суетились люди. Рядом со складами толклись гружённые товаром телеги, запряжённые усталыми лошадками. Всё вокруг грохотало, скрипело.

Гришка заметил в толпе знакомого, громко свистнул. На свист обернулся коренастый низкорослый дядька в мятой шапке-колпаке.

– Дядь Петь, до ярманки подбросишь? – зычно крикнул ему Гришка.

– Погодь, – махнул тот ручищей с закатанным по локоть рукавом, – вот товар отгружу…

Как только он скинул с края телеги пару небольших ящиков, мы с Гришкой заняли их место и, болтая ногами, затряслись в телеге, полной огромных засаленных бочек. От них нестерпимо воняло селёдкой, и я старался не прижиматься спиной к округлому деревянному боку.

– А разве ярмарка ещё не закрылась? – поинтересовался я, вспомнив, что обычно Нижегородская ярмарка работала до конца августа.

– То-то ж, – кивнул Гришка, – флаги намедни опустили, а ярманка, обычное дело, идёт вовсю. Говорят, нынче торговать будут до тех пор, пока выставку не распустят…

– Флаги?

– Ага, на флагштоках у Макарьевской часовни… – Гришка указал пальцем на купола, расположенные точно напротив Главного ярмарочного дома. – Без них никуды. В день открытия после молебна и крестного хода подымают. Ежели ветер подхватит – быть бойкой торговле, а коли провиснут – считай, пропало дело. Да и в каку сторону развернутся, тоже все глядят. Ежели к Оке – торговля будет на руку нижегородцам, не москвичам. А уж коли потянутся в сторону Кунавина[3], быть ярманке разгульной, как пить дать.

Как только телега спустилась с пригорка и притормозила, я встал во весь рост. Передо мной раскинулся длинный наплавной, а по-другому – плашкоутный мост. Помню, читал про него, но даже и не мечтал увидеть своими глазами. Мост состоял из деревянных плоскодонных барж-плашкоутов, стоявших на якорях. Я насчитал двадцать четыре баржи, соединённые так, что между ними оставались пролёты для прохода небольших судёнышек и лодок. Поверх плашкоутов уложили укреплённый деревянный настил с трамвайными рельсами. Я вычитал, что длина моста составляла больше пятисот метров, ширина проезжей части вместе с тротуарами – не меньше двадцати. В девятнадцатом веке это был самый большой наплавной мост в России. Он разводился каждую ночь – этакая ретроверсия питерских разводных мостов.

За рекой, по правую сторону от моста, на Стрелке, где соединяются Ока и Волга, как и в моём двадцать первом веке, возвышался жёлтый, словно построенный из песка, храм Александра Невского. Его остроконечные шатры рассекали линию горизонта и устремлялись в небо. Стадиона, возведённого к Чемпионату мира по футболу 2018 года, ясное дело, не было. Но открывшееся взгляду и без того впечатляло.

По левую сторону от моста, за Окой, я разглядел изрезанные округлыми проёмами пряничные башенки Главного ярмарочного дома. Перед ним просматривалась небольшая, усаженная деревьями площадь с двумя шатрами по краям. Её прикрывали выстроившиеся вдоль усыпанного судёнышками берега деревянные и кирпичные здания. Из двухэтажного ряда выбивалось высокое, украшенное колоннами пятикупольное строение – Макарьевская часовня. Вокруг ярмарочного дома расположились приземистые корпуса мануфактурных складов.

Несмотря на послеобеденное время, везде было полно народу. По мосту ехали повозки, шли пешеходы. Везде сновал рабочий и торговый люд самых разных национальностей. Вот он, тот самый старый Нижний! Деловой, купеческий, ушлый. Именно такой, каким я его представлял. Даже дух захватило!

И это в конце дня, когда ярмарка заканчивает работу. Что же тогда здесь творится утром?

Я уже чуть было не спрыгнул с телеги, но Гришка меня осадил:

– Не юли, дядь Петя заплатит…

Я взглянул на нашего возницу:

– За что заплатит?..

Тот отсчитал несколько монет и вручил их усатому мужичку в полицейской форме, подпирающему плечом чёрно-белую будку у въезда на мост.

– Известно за что… За проезд – двушка с человека, четвертак с телеги. Дядь Петя свой, так что с нас, окромя как за телегу, не возьмут, считай, задаром проедем.

– Так что же это получается, проезд через мост платный?

– А как иначе? Разводным рабочим платить надо, а их человек сорок будет, а ещё во‐он тех пожарников кормить нужно. – Гришка указал пальцем на двух одетых в длинные сюртуки мужчин в смешных блестящих шлемах римских легионеров. Те отбирали у сопротивляющегося невзрачного мужичка дымящую папиросу.

Я в очередной раз удивился Гришкиной осведомлённости: всё-то он знает и везде найдёт лазейку…

Телега миновала мост и по просторной Нижегородской улице двинулась вдоль ухоженных двухэтажных зданий и приветливых торговых лавок.

Я глазел на снующую по мостовой разношёрстную толпу и удивлялся многообразию головных уборов: картузы, чалмы, папахи, котелки, тюбетейки, офицерские фуражки, кое-где даже щеголеватые цилиндры проскакивали… От этой пестроты зарябило в глазах.

Чуть не доехав до сквера, возница повернул вправо и остановился в конце переулка, возле неказистой деревянной постройки с высокими, запертыми на металлический засов воротами. Гришка ловко соскочил на землю и принялся выгружать товар, прикрикнув:

– А ты чего сидишь лодырем? Впрягайся давай! Коли кататься любишь, люби и саночки возить.

Хм, считай, задаром! – вспомнил я Гришкины слова и, закатав рукава, ухватился с другого бока за вонючую бочку… Пока я таскал бочки, на меня накатила безысходная тоска. Захотелось вызвать вертолёт и рвануть домой, в свой двадцать первый век. Вроде тот же самый Нижний, но всё же другой, родной, что ли? Я вдруг пришёл к выводу, что дом всегда там, где твои близкие…

Как только телега опустела, мы пожали дядь Пете мозолистую руку и рванули к ипподрому. Со всех сторон нас обгоняли экипажи. Толклись пешеходы. Гришка объяснил, что быстрая езда на ярмарке запрещена, оттого и образуются заторы на дорогах. Я старался не отставать от приятеля, только успевал вертеть головой, читать таблички с названиями улиц и спрашивать Гришку, что и как называется.

Мы обогнули мечеть и перешли Обводной канал по небольшому Татарскому мосту. Я заметил впереди купола Спасского собора, соседствующие с экзотичными, изящно изогнутыми кверху крышами.

Китайские ряды! – догадался я и ускорил шаг. Притормозил на Спасской площади, у фонтана. Внимательно рассмотрел украшенные колоннами и резными ставнями четыре корпуса. На крыше каждого из них располагалась центральная башенка, по форме напоминающая перевёрнутый восьмигранный колокольчик. Башенку венчала ажурная беседка с четырёхугольной крышей и невысоким шпилем, на котором развевался российский флаг. На пологих краях крыши я заметил гипсовые фигуры, изображающие китайцев и китаянок.

Гришка дёрнул меня за руку, и мы помчались дальше. Снова наткнулись на Обводной канал, оказывается, он обрамлял каменные торговые ряды полукругом. Перешли на другую сторону по Армянскому мосту рядом с одноимённой церковью.

Я не удержался и спросил Гришку, почему здесь так много иностранных построек.

– Как же, дядь Петя сказывал, что у нас только из Грузии, Персии и Бухарии обыкновенно в привоз товаров миллионов на десять, а ежели ещё китайские и армянские прибавить? Особливо ежели чай сосчитать: цветочный, чёрный, зелёный, кирпичный… Из первых рук миллионов на семнадцать продают, а уж с перекупкой! А шелкá? Шемаханские, кошанские, кубинские, горские? А лисицы и куницы всякие, выделанные и нет? А персидские ковры, багдадские платки…

– А это что? – перебил я Гришку и указал на надпись «Москательные товары».

– Энто? Дак то ж краски, лаки, обои, масло вон варёное и деревянное галлипольское, олифы всякие…

Я кивнул:

– Строительные товары.

– Ну да, – поддакнул Гришка.

Миновав мост, мы свернули вправо, к Гордеевским лугам, и прибыли на ипподром. Остановились мы в стороне от заполненного толпой входа, за одним из Китайских корпусов, у деревянного ограждения. Гришка нырнул за примыкающую к забору белёную стену. Я последовал за ним. Гришка осторожно поддел нижнюю перекладину. Она поддалась и соскользнула одним концом вниз. Мы пролезли в образовавшуюся под забором щель. Гришка вернул перекладину в прежнее положение и, отряхнув ладони, довольно присвистнул.

Здание ипподрома показалось мне очень красивым. Двухэтажное, длинное, с резным парапетом и тремя округлыми башенками на крыше. Я осмотрел беговое поле – довольно большое, дорожка километра полтора…

Неспешным шагом мы двинулись вдоль поля к трибунам. Прошли мимо отдельно стоящей беседки с пристройкой-ракушкой, в которой вяло разминался оркестр. Поравнялись с роскошным центральным павильоном, на втором этаже которого располагались комфортабельные вип-ложи. Они сплошь были забиты барышнями в модных шляпках и разодетыми в строгие костюмы-тройки франтами в пенсне. Опрятные, зализанные на пробор официанты степенно прохаживались вдоль рядов и услужливо протягивали развалившимся в удобных креслах господам отражающие розовый закатный свет подносы. С подносов мгновенно разбирались янтарного цвета рюмочки и нарезанные дольками лимоны.

Справа, этажом ниже, сидели бородатые купцы в узорчатых жилетах под руку с пышущими здоровым румянцем дородными дамами. Нижний левый край беговой беседки, как мне показалось, занимала местная интеллигенция. В основном мужчины в скромных серых сюртуках. В крайней, как пояснил Гришка, членской беседке собралась творческая публика: музыканты, актёры, циркачи. Оттуда доносились громкие голоса и весёлый смех.

Слева от центрального павильона расположился двухэтажный дворец с колоннадой и белоснежным парапетом на крыше. На открытом, отделанном светлым мрамором балконе с благородными тканевыми навесами никого не было. Я сразу сообразил, что эта ложа для особо знатных, может, даже царских персон.

Перед крытыми ложами, на открытых трибунах с грубыми неудобными лавками жмурился от солнца люд попроще. В основном угрюмые краснолицые мужички да морщинистые седоусые старички. Иногда попадались женщины и дети в простой, незамысловатой одежде.

Даже у меня где-то в глубине шевельнулось неприятное, знакомое со школы чувство классовой ненависти. Лучшие места в актовом зале всегда почему-то доставались старшеклассникам, а средние классы вечно ютились на задах по двое на место…

Гришка заметил Архипку, раздающего направо и налево калачи, влез на забор и присвистнул. Архипка поднял глаза, указал рукой куда-то, но торговли не бросил. Мы протолкнулись к нему. Архипка встретил нас у трибуны и указал пальцем на стоящую у бегового поля кучку людей:

– Вона тот самый Кинг, ишь как руками молотит.

Гришка прикрыл глаза ладонью и посмотрел вдаль. Я тоже прищурился и разглядел на старте мускулистого атлета с маслеными усами в облегающем трико и широком эластичном поясе, туго перетягивающем узкую талию, прикрытую более чем скромной полосатой майкой-борцовкой. Атлет, высоко подкидывая колени, месил песок ногами, обутыми в узконосые, похожие на футбольные бутсы башмаки. Вокруг него столпилось человек семь мужичков в простых холщовых штанах и длинных рубахах, подпоясанных кушаками, а в лучшем случае – в мешковатых куртках. Зато обувь у наших отличалась разнообразием: сапоги гармошкой, поношенные ботинки и лапти.

– Как в этом бегать? – озадачился я и глянул на свои ботинки.

– Что-то немного наших, – удивился Гришка.

– Было больше… Да тех, кто на ногах вовсе не держался, прогнали…

– Айда! – скомандовал Гришка и решительным шагом направился к тощему мужику, развешивающему на спины участников таблички с номерами.

Но далеко зайти нам не дали, пара рукастых охранников преградила путь к старту.

– Куды прёшь? – рявкнул тот, что повыше и поплечистей.

– Дак мы того… – замялся Гришка, – бежать хотим.

– Ещё чего, молоко на губах не обсохло, а туды ж – бежать! – ухмыльнулся второй.

Гришка насупился и попробовал прорваться вперёд.

– Не положено, мал ещё! – охранник вцепился мёртвой хваткой в Гришкино плечо. – Коли посмотреть пришли, так глядите, а в забег не пущу.

Архипка дёрнул Гришку за рубаху:

– Так ну-то, может, поглядим хотя бы…

– Ладно, не уходить же несолоно хлебавши! – Гришка пнул попавшийся под ногу камешек и повернул к трибунам.

Пока мы с Архипкой протискивались вдоль лавок к свободному месту, прозвенел третий звонок, и все побежали. Я оглянулся и поискал в толпе Гришку. Но его не было на трибуне. Он обошёл охранников и, перемахнув через невысокий забор, изо всех сил чесал к старту. Я ткнул Архипку локтем и показал на Гришку. Тот стянул на бегу картуз и бросил его на траву.

– От баламошка неуёмный! – хлопнул себя по бокам Архипка и, засунув два пальца в рот, громко засвистел. – Понаддай, Гришаня!

Я замер от волнения: успеет ли, с таким-то отрывом? Но Гришка поднажал и через пару минут влился в группу бегущих.

К концу первого круга четверо наших отстали, а потом и вовсе сошли с трассы. Гришка держался уверенно. Ещё через несколько кругов англичанин вырвался вперёд. Но трое самых упёртых, включая Гришку, по-прежнему дышали Кингу в затылок. На пятом круге они сравнялись с англичанином, на пятнадцатом стали обходить его с обеих сторон.

Кинг с перепугу так вертел головой, что споткнулся и упал, чем вызвал нескрываемый восторг у зрителей. Народ так разволновался, что особо впечатлительные не удержались и повалили на поле. Полиции пришлось палками утихомиривать выскочивших на трассу буйных болельщиков.

Наши шли равномерно, выстраиваясь на поворотах в аккуратный треугольник. Кинг мучительно пытался преодолеть разрыв. Наконец его нервы не выдержали, и он пустился наперерез. Догнав Гришку, он попытался схватить того за плечи и остановить, но Гришка вырвался и пустился вперёд с ещё большей скоростью, обогнав двух других на несколько метров. После чего толпа и вовсе обезумела. В англичанина полетели плевки и всякий мусор. Народ хором выкрикивал нехорошие ругательства и сурово вопрошал: «Почто Кинг пытался остановить наших?»

Выложившись по полной, Гришка заметно выдохся и отстал на одном из поворотов. Второй наш бегун тоже начал сдавать свои позиции. Кто-то выкрикнул фамилию вырвавшегося вперёд бегуна, и теперь толпа смачно скандировала: «Белов, Белов!»

Мы с Архипкой горланили до хрипа: «Гришка, Гришка!»

Когда взмыленный победитель, пробежав последнюю, пятнадцатую версту, пересёк финишную прямую, толпу уже было не остановить. Взревели фанфары. Люди бросились навстречу герою. Торжествующего Белова подхватили на руки и понесли к сидящему в сторонке судье. Все оставшиеся на трибунах зрители аплодировали стоя.

Второй наш бегун достиг финиша на пару секунд раньше Гришки. Гришка оказался третьим, а Кинг – последним. Как только англичанин пересёк финишную черту, судья объявил результат. Белов прошёл пятнадцать вёрст за один час восемь минут. Остальные отстали совсем немного.

Пока полиция отбивала обескураженного англичанина у разъярённой толпы, а охранник объяснялся с судьёй по поводу Гришки, каждого из троих победителей купали в овациях, некоторые даже бросали к их ногам деньги. Шум стоял невозможный. Наконец Белову был назначен и выдан приз – сто рублей. Бегуну, пришедшему вторым, вручили серебряные часы. А Гришка остался с пустыми руками и растерянно присел на лавку рядом с поникшим Кингом, вокруг которого деловито хлопотал серьёзный мужчина с помеченным красным крестом чемоданчиком.

Я протолкнулся сквозь толпу и подошёл к Гришке, похлопал его по плечу:

– Гриш, не расстраивайся ты так… тебе сложнее всех было, дважды отрыв нагонял.

Следом подтянулся Архипка и протянул Гришке брошенный им головной убор:

– Так ну-то, чё картузы-то разбрасывать?

Гришка отдышался, натянул картуз на взмокшую голову, глянул на побитого Кинга. Тот расплылся в кривой улыбке и протянул Гришке руку.

– Ещё чего? Гришаня, не давай ему руки-то! – громко возмутился Архипка. – Если бы не он, авось и тебе чё-нить перепало…

Гришка стёр стекающую со лба струйку пота, неторопливо ответил на рукопожатие Кинга, подмигнул Архипке:

– Авось да небось с победой врозь. Айда, Серёга, нам ещё дотемна на Покровку поспеть надо…