Я прокатился на трамвае. По булыжной мостовой прошёлся по улице Рождественской. Она начиналась у плашкоутного моста и тянулась до самого кремля. Строгановская церковь стояла на своём месте и всё так же поражала великолепием. За Успенским съездом всё так же виднелась остроконечная вышка Блиновского пассажа. Судя по табличке, в нём размещались биржа, гостиница, какое-то странное общество взаимного кредита, почтово-телеграфная контора и ещё множество коммерческих фирм. Я встретил на улице несколько торговых корпусов, сохранившихся до моего времени, и заметил множество церквей, в том числе тех, которые раньше не видел, но удивился, какая неуютная эта улица сейчас. Широкая, продуваемая ветром, с кривой мостовой и снующими повсюду людьми в мятых сереньких костюмах.

Я добрёл до Зеленского съезда, нашёл тот самый дом номер четыре по надписи «Водки не пить. Песен не петь. Вести себя тихо», но узнал Бугровскую ночлежку с трудом. Вместо ладного красно-кирпичного домика передо мной оказалось белёное здание с распахнутыми настежь окнами и высоким крыльцом. Рядом с ночлежкой ютились ветхие постройки, подчёркивающие границу между коммерческой Рождественской и босяцкой Миллионкой. Во дворе толпилось множество мающихся без дела оборванцев, в основном мужчин. Но были и дети, чумазые и даже босоногие. Посреди двора двое мужиков выясняли отношения на кулаках, остальные наблюдали с нездоровым любопытством, кричали, подначивали, азартно поблёскивая зрачками. Никто не разнимал. Свысока на происходящее смотрели купола храма Иоанна Предтечи. Я не читал пьесу «На дне», но название мне показалось очень точным. Буся громко залаяла. Я смотрел на безликие, каменные лица кричащих людей. Мне вдруг стало страшно, я взял щенка на руки, повернул направо и поспешил прочь, вверх по новенькому и чистому Зеленскому съезду.

Когда поднимался в гору, со мной поравнялась коляска с откидным верхом, гружённая огромным количеством коробок и сундуков. Из неё выглянула женская голова в чёрных кудряшках, уложенных полумесяцем.

– Фея-крёстная! – от неожиданности воскликнул я.

– Мальчик, опьять ты, иди здесь, вместе поехали! – прощебетала иностранка и распахнула лакированную дверку кареты.

Я с облегчением запрыгнул на новенькое, обтянутое кожей сиденье.

– E cosi bello vederti. Sei la mia stella guida[17]. – Иностранка зачем-то бросилась меня обнимать.

Я попробовал вырваться из её объятий, но не особо получилось. Взглянув на часы, я окликнул извозчика и попросил ускориться.

Иностранка захлопала в ладоши:

– О-ля-ля, какой русский не льюбит бистрой езды?

– Не положено! – рявкнул извозчик. – Обязательное постановление губернатора: при отправлении извозного промысла придерживаться правой стороны и не допускать быстрой езды. Виновных подвергать штрафу или аресту, а при более важных случаях – лишению права на дальнейшее занятие промыслом.

– Ничего себе! Лишение прав? Реально?.. – я попробовал завязать разговор с суровым бородатым мужичком, но тот нахохлился и замолчал. Пришлось спрятать голову в коляску и продолжить общение с впечатлительной дамочкой. Она наконец отлепилась от меня и снова заговорила:

– О да, ты не понимать. Ты мне, как это сказать… знак, когда играть арию Гремин. Я тьеперь ехать в Петербург, а затьем в Москва, работать al Teatro dell’ Opera[18]. Ill signor Mamontov mi ha offerto un contrato[19].

– В театр? Вы артистка? – спросил я с облегчением.

– Балерина! – иностранка гордо вздёрнула орлиный носик.

– Да ладно?

– Sono andato a scuola di Ballo del Teatro alla Scala![20]

Из сказанного я разобрал только «театр Ла Скала».

– Ла Скала? Реально? Вы итальянка?

Фея-крёстная радостно кивнула и забубнила что-то совсем непонятное. Но я уже не вслушивался, потому что отвлёкся на возницу, он чуть было не проехал нужный мне поворот. Я попросил его высадить меня на Мироносицком.

Карета остановилась, я соскочил с подножки. Итальянка смахнула с щеки слезу и протянула мне надушенный шёлковый платок с вышитыми на нём латинскими инициалами «I. T.». На прощанье я пожелал ей удачи и так растрогался, что неожиданно для себя помахал ей платочком…

К пересечению Осыпной и Большой Покровской я пришёл раньше Гришки и минут десять слонялся без дела. Буся тоже не знала, чем себя занять. Её внимание привлёк темноволосый мужчина, крутившийся возле огромного фотоаппарата на деревянной треноге. Она бросилась к нему со звонким лаем. Мужчина взглянул на щенка карими, слегка прищуренными глазами, потёр прикрытый густой бородой подбородок.

– Буся, фу! Не мешай, не видишь – человек работает!

– Мальчик, это твоя собака? – улыбаясь из-под пышных усов, спросил фотограф.

– Моя. Не бойтесь, она не кусается.

– А я и не боюсь. – Глаза фотографа тоже улыбались. – Хочу её сфотографировать, если ты не против.

– Не против, фотографируйте! – Я громко скомандовал: – Буся, сидеть!

Буся от испуга подскочила на задних лапах. Фотограф успел нырнуть под чёрное покрывало и «выпустить птичку».

– Хороший получится кадр! А ты не хочешь попозировать вместе с ней? – спросил фотограф.

– Я не очень люблю фотографироваться…

– А я люблю! – радостно возвестил неожиданно появившийся Гришка. – Давай сделаем снимок на память, вместе с Бусей.

Гришка присел на корточки и потрепал Бусю. Фотограф сделал ещё один снимок.

– А можно нас снять вдвоём вместе с собакой? – обратился Гришка к фотографу.

– Отчего же не сфотографировать? Если поможете занести фотокамеру в студию, сделаю несколько снимков. Здесь уже слишком много солнца. – Фотограф подошёл к нам и протянул Гришке руку. – Максим Петрович, к вашим услугам.

Мы с Гришкой по очереди пожали руку новому знакомому и представились.

Тащить фотоаппарат пришлось недалеко – второй дом справа по Осыпной. Я узнал это здание, в моём времени там располагается музей фотографии. Я туда столько раз собирался, да так и не сходил.

Мы помогли поднять камеру на второй этаж по крутой лестнице с резными металлическими ступеньками. Фотоаппарат смахивал на огромную гармошку с растягивающимися мехами, к деревянному боку которой был приделан металлическими клёпками плоский объектив, напоминающий железный глаз.

В студии оказалось очень светло: на Осыпную выходили два больших окна размером от пола до потолка. Мы с Гришкой разместились у завешенной тёмным полотном стены напротив. Я сел на стул, Бусю посадил на колени. Гришка встал рядом.

Фотограф настроил аппарат, кистью смахнул с объектива пыль, вставил большую пластину, забрался под покрывало и сделал несколько снимков.

– А для чего нужно это покрывало? – поинтересовался я у Максима Петровича, когда он освободился.

– Покрывало сделано из чёрного ластика, при наведении на фокус оно защищает матовое стекло от света, чтобы изображение получилось чётким.

– Ого, покрывало сделано из резины? – удивился я.

– Почему ты так решил? – спросил фотограф.

– Ну вы же сказали – из ластика.

– Ластик – это такая хлопчатобумажная ткань, её обычно на подкладку употребляют, – пояснил Максим Петрович и откинул назад пышный кучерявый чуб.

– А когда будут готовы фотографии? – встрял в разговор Гришка.

– Приходите завтра, забрать можно будет у моей помощницы внизу.

– Эх, жаль, ты не успеешь! – вздохнул Гришка.

– Заскочу в другой раз. – Я пожал плечами и грустно улыбнулся.

Фотограф закрыл объектив и проводил нас вниз по лестнице. Гришка оформлял заказ у помощницы, а я осматривал развешанные на стенах портреты.

Меня привлекла фотография одной молодой пары. Лицо мужчины показалось мне знакомым, но я его так и не вспомнил, а вот женщину узнал сразу по тем самым кудряшкам.

– Я её сегодня видел. Итальянка, она мне позавчера денег дала и ещё плакала, когда я играл арию Гремина из «Евгения Онегина». – Я повернулся к фотографу: – Вы её знаете?

Тот прищурился:

– Как же, как же, такую не забудешь. Это Иола Торнаги, итальянская балерина, а темпераментный молодой человек рядом с ней – Фёдор Шаляпин, подающий надежды оперный певец. М-да, прекрасная пара! Она смотрела на него с обожанием и называла Иль Бассо. – Фотограф мечтательно вздохнул. – Поговаривают, что молодой человек спешно покинул наш город, оставив даму одну. Но, скажу вам по секрету, я в это не верю… Знаете ли, меня не обмануть. У меня, так сказать, чутьё на такое… Я заметил в их взглядах настоящее, совершенно неподдельное чувство. C’est l’amour[21], дети мои.

Я вынул из рюкзака платок c инициалами, оставленный иностранкой, прочитал: «I. T.».

– Иола Торнаги, инициалы совпадают. Надо же, и сам Шаляпин! – я решил, что вернусь домой и обязательно загуглю, чем там у них всё закончилось.

Мы попрощались с фотографом и вышли на улицу.

Я взглянул на часы.

– Полдень, у нас ещё куча времени. Чем займёмся? – спросил Гришку.

– Айда на элеваторе кататься! А то сбежишь и не попробуешь!

– Точно! Как это я про него забыл?

Я свистнул Бусю, и мы рванули в сторону кремля.

Сразу за поворотом вместо обожаемого современными нижегородцами фонтана виднелся невысокий купол церкви, а перед ним – узкая колокольня со шпилем. Дальше, на месте памятника Минину, ещё один храм – белый, пятикупольный, с фресками на фасаде и бархатно-изразцовой каймой. Вокруг храмов расположились ухоженные скверы. Я даже не сразу понял, что мы на площади Минина и Пожарского – так она изменилась.

Гришка называл площадь Верхнебазарной, но у неё имелось другое, правильное название – Благовещенская, в честь пятикупольного храма. Церковь поменьше именовалась Алексеевской. Как выяснилось, фонтан здесь всё-таки был, и располагался он за Благовещенским храмом, ближе к стенам кремля, на месте проезжей части современной площади.

Мы нырнули в арку Дмитровской башни и оказались во внутреннем дворе кремля. Здесь тоже всё было иначе: справа от Дмитровской башни выглядывали купола ещё одного собора. Уточнять его название я не стал, потому как количество церквей на один квадратный метр в Нижнем просто зашкаливало.

Мы дошли до Часовой башни и на верхней станции купили за пять копеек билет в первый класс. Вагончик оказался совсем небольшим, с перегородкой между первым и вторым классом, и имел не больше пятнадцати посадочных мест.

Часть маршрута пролегала в подземном тоннеле. Всё путешествие длилось полторы минуты. Нижняя станция располагалась между церковью Иоанна Предтечи и Бугровским ночлежным домом.

Назад мы не поехали – высадились из вагончика и, поднявшись на холм, неспешно пошли вдоль стен. Дойдя до Тайницкой башни, улеглись в траву. Отсюда открывался удивительный вид. Почти такой же, как в моём времени. Только сейчас на реке теснилось множество судов, а внизу по Зеленскому съезду неторопливо плыли повозки, запряжённые игрушечными лошадками.

– Это моё любимое место в Нижнем: здесь высоко и тихо, ты замираешь и будто паришь. Я прихожу сюда, когда мне грустно. – Я показал пальцем вдаль. – Видишь, там Стрелка, сливаются Ока и Волга.

Гришка утвердительно кивнул и тихо выдохнул:

– И я всегда иду сюда, когда мне тоскливо. Ока и Волга… Гляди – полоса там, где они сливаются: вроде рядышком, но всё ещё порознь… Бежали себе, бежали, не ведая друг друга, – и вдруг нечаянно встретились. Одна враз силы набралась, а другая сгинула без следа…

Я вздохнул, посмотрел на небо. По голубой желейной глади плыли разнокалиберные белоснежные слоны, заслоняющие своими длинными ненасытными хоботами солнечный диск. Трава волновалась и перешёптывалась, удивляясь их слоновьей жадности.

– Гриш, скажи, а что ты видишь на небе?

Гришка сорвал ковыль и сунул поседевший стебелёк в рот.

– Вон там? Дак это ж корабли, с длинными палубами и раздутыми парусами, их на волнах качает. А на самом большом – вон там, видишь? – русалка с рыбьим хвостом, у неё волосы на ветру трепещут… – Гришка вынул стебелёк и ткнул им в небо.

– Русалка?.. Да нет же, это слоны – вон, видишь, толпятся и тянутся хоботами к солнцу. – Я тоже отломил торчащую из земли соломину.

– Слоны? А чего они такие худые и длинные? Не-е, корабли это… И плывут они вон в тот сказочный город – видишь крыши домов? И церковь? И высокую колокольню?

Буся посмотрела на небо, потом на нас с Гришкой, озадаченно подняла уши.

– Храм вижу… С большой колокольней, – согласился я, – розовый, с золотыми куполами…

– То-то, а то – слоны, слоны! – Гришка, потягиваясь, перевернулся на живот.

– Гриш, у меня к тебе просьба: отнеси Гале письмо, я попрощаться не успел, нехорошо вышло. – Я сел, достал из рюкзака свёрнутый листок и сунул Гришке.

– Сделаю. – Он махнул головой.

– Только сам не читай, там личное! – Я с опаской взглянул на друга.

– Обижаешь!.. Чай, не валенок, сам дотумкал!

– Да я так, на всякий случай… – Я стряхнул со штанов жухлую траву. – Я буду по тебе скучать, шишкин корень.

Гришка улыбнулся, сел.

– Может, скажешь, что это за штуковина такая?

– Какая штуковина?

– Ну, корень этот шишкин, – Гришка почесал голову под картузом.

– А! Шишкин корень – так всегда отец говорил. А до отца – дед. Он так ругался, когда что-то у него не выходило. Я спросил его однажды, что это значит. Он ответил, что самое сильное дерево на свете – сосна. Она настоящий великан, способный прожить почти тысячу лет. Сосна живёт по своим законам: может зацепиться корнем за голые камни на краю пропасти и выжить. Не зря её название на латыни означает «скала». А сила эта волшебная, сосновая спрятана в маленьком зёрнышке, которое скрыто в шишке. Потому наш шишкинский корень крепче всех самых ядрёных корней. Не выдернуть его никакими силами!

Я спросил тогда деда: а что будет, если шишку съест белка? Чем поможет ей эта сила? Ну или, например, упадёт шишка в глубокую реку и сгниёт, не взойдёт тогда ни одно зёрнышко. Дед нахмурился и ответил, что здесь главное – верить, тогда точно прорастёт.

– Правильно говорил твой дед, главное – верить. Меня мать тоже так всегда учит. Ты, говорит, Гриша, главное, верь. А я и верю…

Мы не сговариваясь встали. Молча дошли до Покровской церкви. Я достал из рюкзака аккуратный свёрток – Гришкины вещи.

– Вот, возвращаю в целости и сохранности. Всё, кроме ботинок. – Я посмотрел вниз, на отполированные мной с утра Гришкины башмаки.

– Крепкие, послужат ещё, я подошву сам простегал, – гордо сказал Гришка.

– Ну, тогда мне их точно не сносить. – Я улыбнулся и посмотрел на часы.

Тринадцать двадцать девять. Пора…

Мы крепко обнялись.

Я встал на то самое место, где очнулся после падения, взял на руки Бусю, достал из рюкзака яблоко. Подождал, когда на циферблате появятся нужные цифры.

Тринадцать тридцать один. Зажмурился и откусил. Прожевал. Проглотил.

Открыл глаза.