На встречу я, как обычно, опоздал, да ещё и промок. Гришку оставил около храма, он спрятался под козырьком от дождя.

На мой рассказ о Гале он среагировал, как я и предполагал:

– Ну ты ухарь, Серёга, тебя в анбар по муку, а ты в баню по клюку. Послал тебя к городовому, а ты, мякиш молочный, к барышне рванул! Да ещё на купчиху позарился. Ты видел, какой у них дом?

– А при чём тут дом? Знаешь, какие у неё глаза? Гипнотические… А ямочки на щеках, волосы, походка…

– Ну всё, понесло коня в полымя. А знаешь, почему я из ремесленного вылетел? Дружился с богатеями – не такими, как она, попроще, но тоже с купцовыми сынками. Думал, надёжнее друзей нет, а они оказались предатели. Украли деньги казённые у смотрителя, а мне под подушку пустой кошель подкинули. Вот и выперли меня с позором. Отцу пришлось деньги собирать, чтобы меня в каталажку не увезли. Так и рухнула моя мечта-идея. А самое скверное, батя до сих пор думает, что я вор.

– Гриш, а почему ты не рассказал всем, как дело было?

– Я и не знал сначала, кто мне это устроил. Встретил позже «дружков» на Покровке, они мне правду и поведали, да ещё убогим голоштанником обозвали. А что слово босяка против купеческого? Да и толку махать после драки кулаками! С тех пор я с богатеями не дружусь.

– Гриш, она не такая, у неё сердце доброе. – Я похлопал Гришку по плечу. – А в училище тебя восстановят, сам губернатор вступится и расскажет всем, кто ты есть на самом деле.

– Иди давай, заждались тебя. – Гришка посмотрел через моё плечо на дом с балконом.

– Я быстро. – Обняв друга, быстрым шагом я направился к воротам.

Галя встретила меня сама: гуляла во дворе с Бусей.

Буся радостно бросилась в ноги. Я подхватил её на руки, прижался к ней носом. Даже не думал, что так соскучился. Буся вылизала, словно пустую миску, моё лицо и особенно нос.

– Здравствуй, прости, опять опоздал… – Я виновато посмотрел на Галю.

Её лицо расцвело улыбкой.

– Хорошо, что пришёл. Пойдём в дом сушиться. Я уже истомилась вся от любопытства.

В комнате с пианино я рассказывал Гале о наших ночных приключениях, а сам представлял Гришку, мокрого и одинокого.

– А где сейчас твой друг? – неожиданно спросила она.

– Ждёт меня возле храма. – Я показал на окно, сквозь которое было видно, как скучающий Гришка ритмично пинает металлическую опору крыльца.

Галя позвонила в звонок, напоминающий настольную лампу с металлическим абажуром. Перед нами, словно Сивка-Бурка, появился Федотка.

– Федот, сделай милость, сходи к храму, позови того молодого человека. – Галя вместе с Федоткой подошла к окну.

Федотка выскользнул из комнаты и через десять минут вернулся с Гришкой.

Тот нерешительно мял в руках картуз и, опустив лицо, подсвеченное разноцветным фингалом, сконфуженно разглядывал свои грязные ботинки. Я первый раз видел его таким. От уверенного Гришки не осталось и следа.

– Серёжа, представь, пожалуйста, мне своего товарища, – прервала неловкую паузу Галя.

– Это мой друг, Григорий Сковорода, самый честный и бесстрашный парень во всём Нижнем. А это Галина Николаевна.

– Очень приятно, можно просто Галя или лучше Гали´, меня так домашние называют. – Она протянула Гришке руку и улыбнулась так, что глаза превратились в узенькие щёлки.

Чего это она так обрадовалась? Хм, Гали´! Мне она так не улыбалась…

– Серёжа о вас так много рассказывал, вы настоящий герой. А глаз вам бандиты в схватке повредили? – Галя смотрела на Гришку немигающим взглядом.

Гришка сразу как-то воспрянул духом и уверенно протянул Гале чумазую пятерню. Они так и стояли посреди комнаты, не расцепляя ладоней. Не говоря ни слова.

Меня она героем не называла… Может, не стоило Гришке устраивать такую рекламную акцию? И чего он дёргает её руку, уже давно пора отпустить.

– Нам нужно заниматься. – Я решительно выступил вперёд. – А Гришка пока пусть посидит с Бусей.

Гришка наконец оторвался от Гали и осмотрелся по сторонам. Галя предложила ему присесть на кушетку и распорядилась принести чаю. Буся послушно улеглась рядом с ним.

Мы приступили к занятиям. Начали с простых упражнений и постановки руки. Галя внимательно слушала и прилежно выполняла всё, что я просил. Но атмосфера в комнате была напряжённой.

Гришке явно было неловко пить чай в одиночестве – он всё время гремел посудой и громко прихлёбывал из блюдца, чем постоянно отвлекал мою ученицу. Она время от времени бросала в его сторону любопытные взгляды и улыбалась.

– Соберись, не дави так на подбородник, легче, ровнее, – подсказывал я в надежде, что она наконец отвлечётся от Гришки. – Смотри, этот приём называется флажолет, касаемся струн без нажима. – Я легко провёл смычком по струнам. – А если двигать вот так, будут штрихи.

Галя наконец-то переключилась, и мы на некоторое время забыли о существовании Гришки, что меня страшно радовало. Я и не заметил, как пролетел час.

– Серёжа, на сегодня достаточно, я устала. – Галя отложила скрипку. – Да и мама скоро вернётся.

Мы повернулись к Гришке и засмеялись. Он заснул с запрокинутой назад головой и открытым ртом. Буся растянулась рядом, вверх розовым пузом.

От нашего смеха Гришка вздрогнул и громко захлопнул рот, Буся нервно дёрнула висящими в воздухе лапами.

Гришка похлопал широко распахнутыми глазами и пробурчал слегка осипшим голосом:

– Кажется, я что-то пропустил… Мы что, опоздали в синематограф?

– Нет, но нам действительно пора идти. – Я медленно сложил скрипку в футляр и неторопливо натянул куртку.

Прощаться не хотелось, хотелось остаться наедине с ней и рассказать ей всё о себе. А что, если эта встреча последняя? Может, завтра я окажусь дома и больше никогда не увижу её. «Никогда» – ужасное слово, как билет в один конец. Вошёл в поезд, дверь закрылась за твоей спиной, и всё… Назад пути нет, все дороги рассыпались, разлетелись на мелкие цифровые квадратики.

Может, хотя бы сказать ей, что я чувствую? А что именно? Признаться в любви? Ну уж нет, я ж не слюнтяй какой-нибудь. Ещё чушь какую-нибудь сморожу. И покраснею, как последний идиот. Хотя порепетировать стоит. Когда-нибудь пригодится…

– До завтра, приходи к двум. – Галя протянула мне руку.

Я ответил лёгким рукопожатием.

– Дамам принято целовать руку. – Она рассмеялась как-то натянуто, отчего я немного сконфузился. – Рада была познакомиться, – с улыбкой сказала она Гришке, но руки не подала.

– До свидания, – торопливо бросил он через плечо и, не глядя на неё, перешагнул через порог.

Я взял на руки Бусю и напоследок посмотрел Гале в глаза. Её затуманенный оливковый взгляд был устремлён мимо, зрачки расширены, она не отрываясь смотрела на Гришку.

– Прощай… – глухо выдохнул я и вышел во двор.

До ярмарки мы добирались молча. Молча дошли до Покровки, молча сели в трамвай, молча вышли на конечной. Через мост пошли пешком – Гришка впереди, противно позвякивая монетами в кармане, я следом. Буся медленно ковыляла за нами, мне приходилось её окликать.

– Ты ей сказал? – вдруг спросил Гришка.

– Кому? – переспросил я и пнул невидимый камушек.

– Гале! – Гришка замедлил ход.

– Что сказал?

– Что ты из будущего. И что скоро вернёшься назад. – Гришкин голос дрогнул.

– А если не вернусь? – Я неловко споткнулся о доску и наткнулся на Гришку.

Буся громко залаяла. Мы не обратили на неё внимания.

– Ты что, передумал? – спросил Гришка и поравнялся со мной.

– А тебе очень хочется, чтобы я побыстрее смылся? – проворчал я, глядя вниз.

– Ты что, белены объелся? Я ж просто спросил. – Он остановился и посмотрел на меня в упор.

– Захочу и останусь, – сказал я, как отрезал.

Гришка как-то подозрительно обрадовался:

– Ну и правильно, мы с тобой заживём – отучимся, дело своё заведём. С такими способностями, как у тебя, ого-го как устроиться можно! – Он даже припрыгнул.

– Гриш, а ты и правда хочешь, чтобы я остался? – Я взял на руки вертевшуюся под ногами Бусю.

– Ну да… – Друг удивлённо приподнял брови.

– И тебе совсем Галя не понравилась? – спросил я как можно твёрже.

– Да ничего так, смазливая… Только уж очень манерная. Но ты ей вроде глянулся.

– Правда? А с чего ты так решил? – Я даже улыбнулся.

– Ну, она на тебя так смотрит, прямо как на ячменный леденец.

– Ячменный леденец… – Я рассмеялся.

– Ты с ней того, построже. Бабы – они это любят, мне брат рассказывал, он в этом деле толк знает. – Гришка многозначительно поднял вверх указательный палец.

– «Бабы» – фу, как ты выражаешься. Женщины – они ушами любят. Это все знают. И отец тоже так считал. Знаешь, как его мама любила – он прямо засыпал её комплиментами.

– Чего ещё за плименты такие? – Гришка почесал затылок.

– Слова хорошие. Ну, например, «красавица», «умница», «зайчонок».

– Зайчонок, ха! Эх, Серёга, леденцовая душа… – Гришка покачал головой, как умудрённый жизнью старик.

Я ему задорно подмигнул.

За разговорами мы не заметили, как дошли до «Омон-Паризьен».

У входа толпился народ. Впускали по одному.

– Куда будем Бусю девать? – спросил Гришка.

– За пазуху спрячу.

Я засунул Бусю под куртку и доверху застегнул молнию. Тётка на входе ничего не заметила. С трудом протолкнувшись в небольшой зал с белым тканевым экраном, мы разместились в седьмом ряду.

К началу сеанса все места были заняты. Погас свет. В качестве музыкального сопровождения я ожидал услышать фортепиано – именно так в фильмах изображалось немое кино. Но, к моему удивлению, сеанс проходил без музыки. Показывали чёрно-белые короткометражки: «Прибытие поезда на вокзал…», «Политый поливальщик», «Выход рабочих с фабрики…». На мой взгляд, ничего особенного. Но публика реагировала очень эмоционально, в зале стоял гул. Народ пытался уворачиваться от приближающегося паровоза; смеялся до колик над тем, как мальчишка поливает садовника, наступив на шланг; с интересом разглядывал женщин, выходящих с фабрики дружной толпой. Гришка тоже был в полном восторге: он ёрзал на месте, подпрыгивал, иногда выкрикивал что-нибудь с места, чем подзадоривал Бусю, которая в ответ тявкала и привлекала внимание посетителей.

Я смотрел вокруг и хихикал над Гришкой, как вдруг вспомнил, что обещал сводить Дашку в кино на выходных. Хотели посмотреть вторую часть «Холодного сердца». Очень уж ей снеговик в первой части понравился. Последние события настолько захватили меня, что я совсем забыл про родных.

Как там сестрёнка без меня? Скучает? Я тут развлекаюсь, а она трёт раскисший нос и нервно теребит розового зайца с полосатыми ушами. И мама, наверное, плачет каждый вечер… Я представил её потерянные глаза, смотрящие сквозь залитое дождём стекло. В горле застрял ком.

Вокруг все хохотали, а я смахнул кулаком накатившие слёзы.

– Знаешь, я решил завтра вернуться домой. Пойду на Покровку и съем яблоко, – сказал я Гришке, когда мы вышли. – Ты уж на меня не сердись, не могу я маму с Дашкой бросить: я у них единственный мужчина в семье.

– Решился всё-таки? – Гришка поднял на меня глаза. – Жаль, я буду скучать.

– Я тоже. У меня ведь, кроме тебя, нет друзей, даже там, в будущем.

– А ты заведи, когда вернёшься. Только среди богатеев не ищи, присмотрись к тем, кто попроще. Если человек в жизни лиха хлебнул, у него сердце отзывчивее.

Я улыбнулся. Хорошо Гришке – он всегда знает, что делать, и не бывает у него сомнений.

– Я попробую. Только такого друга, как ты, мне точно не найти. – Я обнял Гришку за шею.

– А то! – Он довольно хмыкнул, спрятав от меня мокрые глаза.

Мы нашли Гришке извозчика и попрощались, условившись встретиться завтра на Покровке.

Я заночевал в Главном доме. Проснулся очень рано и, попортив стопку чистых листов, всё-таки написал прощальное письмо Галине Николаевне.

После завтрака мы с Барановым отправились в кабинет и долго беседовали. Я рассказывал про Нижний, про то, каким он стал. Про сотовые телефоны, самолёты и телевизоры. Баранов слушал как зачарованный. Потом не удержался и спросил:

– Скажи мне, Серёжа, помнят ли генерал-губернатора Баранова потомки? – Он смотрел на меня цепким, внимательным взглядом.

– Конечно, о вас помнят, – ответил я не сразу. – Вы один из самых популярных губернаторов Нижнего.

– Популярный… – эхом отозвался Баранов и, почувствовав моё замешательство, отвёл глаза.

– Я читал о вас в «Википедии» – это такой справочник, в который может заглянуть каждый, – там про вас столько всего написано! И народ вас любит, иначе не дали бы вам такое прозвище – Орёл.

– Как, говоришь, меня прозвали? – Глаза Баранова снова засветились.

– Орлом! Я сам слышал!

Губернатор довольно хмыкнул.

– Ладно, ладно, что мы всё обо мне и обо мне – расскажи-ка лучше, друг мой, какие у тебя планы.

Я собрался с духом и сказал о своём решении сегодня вернуться домой.

Николай Михайлович грустно потеребил бороду.

– Решение не мальчика, но мужа. Ну что ж, надо так надо. Будет возможность – навещай старика. – Он подошёл к книжной полке и достал увесистую книжку в потёртой обложке. – Это мой тебе подарок, на память, – и протянул мне книгу.

– Ух ты, «Дон Кихот»! Давно хотел почитать. – Я стал аккуратно перелистывать страницы.

– Обязательно прочти. Последним эту книгу держал в руках твой отец. Мы любили её обсуждать за чашкой чая. Удивительные это были беседы… – Баранов рассеянно похлопал себя по карманам и достал пенсне.

– Спасибо вам за всё. – Я вытер кулаком нос и спрятал книгу в рюкзак. – Мне пора идти.

Мы крепко обнялись. Что-то нужно было сказать напоследок. Но что? «Прощайте» или «до свидания»? Слова казались какими-то мелкими, не вмещающими в себя то, что хотелось выразить.

Николай Михайлович, не глядя на меня, сел за стол, подвинул ближе кипу бумаг, деловито приладил на нос пенсне. Я повернулся и молча направился к двери. Никак не решался переступить порог и обернулся.

Баранов опустил подбородок и посмотрел на меня поверх очков. Его глаза были полны слёз.

– Ступай, Серёжа, с Богом! – выдохнул он устало. – И помни: темнее всего – перед рассветом.

– Прощайте. – Я проглотил комок в горле и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь.