Через полчаса мы въехали на выставку. Располагалась она неподалёку от ярмарки – на левом берегу Оки, между железной дорогой и лесом, в Кунавинской слободе, переименованной в двадцатом веке в неблагозвучный Канавинский район.

Единого мнения по поводу происхождения старого названия слободы в «Википедии» не было. Кто-то предполагал, что слово «кунава» произошло от названия денежной единицы – куны; кто-то считал, что от женского имени Кунава. Мне больше понравилась другая легенда, согласно которой на этом месте стояла корчма[16], принадлежавшая некоей куме. Когда к корчме приближались посетители, они кричали: «Кума, вина!» Отсюда и пошло название. На этой легенде, между прочим, основана знаменитая опера П. И. Чайковского «Чародейка».

В этом месте я оказался впервые. Здесь было покруче, чем на ВДНХ!

Выбравшись из коляски, мы пошли вдоль большого бассейна с фонтаном. С двух сторон раскинулись два симметрично расположенных, поражающих великолепием сооружения. Слева – так называемый художественный отдел: богато украшенное колоннами и скульптурными композициями здание с огромным ажурным куполом. Справа – среднеазиатский отдел, похожий на дворец Аладдина, с изящными минаретами, увенчанными полумесяцем, и узорчатыми арками окон.

Мы подошли к главному зданию машинного отдела, построенному целиком из стекла и металла. Здание-труба поглотило нас, словно огнедышащий дракон, и мы оказались в огромном помещении со стальными рёбрами, где всё двигалось, лязгало, скрежетало. Работающие механизмы приводились в движение огромной машиной, обладающей мощностью в шестьсот лошадиных сил. В воздухе витал густой запах раскалённого железа, керосина и машинного масла. Здесь находились аппараты для свеклосахарного, пивоваренного и винокуренного дела. Машины для прядильных и ткацких фабрик соседствовали с плотно приставленными друг к другу керосиновыми, газовыми, бензиновыми двигателями. Электрические машины занимали весь дальний угол, слева от них расположились насосы и всевозможные снаряды для шлифовки, полировки и чистки металлов.

– А здесь у нас паровые машины. – Баранов с гордостью показал рукой на длинный ряд железных монстров. – Их более двух десятков, такого не бывало ни на одной предыдущей выставке в России.

Губернатор питал особую страсть к паровым механизмам, а особенно к тем из них, которые применялись на флоте. В судостроительном павильоне он завёл речь об устройстве пароходов. Гришка при этом разговоре явно оживился – он с горящими от восторга глазами обсуждал с ним детали, представляя, как своими руками будет собирать корабли. Я, если честно, уже немного заскучал.

Наконец губернатор предложил опробовать моторный экипаж. Мы вышли из здания и направились к небольшому покрытому песком дворику, в котором красовался первый русский автомобиль, сконструированный Евгением Яковлевым и Петром Фрезе.

Внешне автомобиль напоминал обычную коляску, в которую забыли запрячь лошадь. Если, конечно, можно назвать обычным такой роскошный экипаж. Откидывающийся верх, деревянные лакированные колёса с резиновыми шинами, задние чуть больше передних; лоснящееся на солнце кожаное сиденье; большие квадратные фары с толстым стеклом, напоминающие два огромных огранённых кристалла. Красавчик, ничего не скажешь! Сердцем экипажа, как выразился Баранов, был бензиновый двигатель в две лошадиные силы. Вместо руля водитель поворачивал ручку, которая приводила в действие рычаг, двигающий передние колёса. Тóрмоза было два: основной – ножной, он воздействовал на ведущий вал коробки передач; другой же, ручной, прижимал резиновые бруски к шинам задних колёс.

– Ну что, прокатимся? – Баранов ловко запрыгнул на сиденье.

Мы с Гришкой взобрались следом. Сиденье было рассчитано на двоих, но мы свободно разместились втроём.

Губернатор передвинул рычаг переключения передачи вперёд, и экипаж тронулся с места. Песок смягчал вибрацию, и движение казалось плавным, но, когда мы выехали на дорожку, затрясло, как на телеге. Мы миновали дворик, проехали мимо Царского павильона, напоминающего русский терем, обогнули Китайский павильон с характерно загнутой крышей и павильон Крайнего Севера, очертаниями имитирующий чум.

Машина развивала небольшую скорость, всего километров двадцать, но впечатление на окружающих производила сногсшибательное. Люд попроще крестился, выпучив глаза. Один старичок ворчал и гневно размахивал тростью. Мужчины в шляпах разглядывали нас сквозь пенсне, а барышни показывали пальчиками и весело хихикали.

– А это наш воздухоплавательный парк. – Баранов остановил машину у небольшого деревянного здания на краю леса.

– Да это же аэростат! – восторженно воскликнул Гришка.

Мы вышли из машины и направились к огромному газовому воздушному шару со странной надписью «Генералъ Ванновскiй», вокруг которого колдовали несколько десятков мужчин в тёмно-синей форме. Увидев губернатора, они выстроились в ровную шеренгу, вытянулись в струнку и приветственно приложили руки к козырькам зауженных кверху фуражек. Несколько остались стоять на одном колене, придерживая толстые витые верёвки с тяжёлыми мешками на концах.

Седоватый и негнущийся капитан Кованько, командир учебного воздухоплавательного парка, отрапортовал о готовности шара к полёту, помог губернатору и нам с Гришкой взобраться в плетёную корзину. Запрыгнув следом за нами, дал указание отправляться. Два бравых молодца, поручик Яблочков и подпоручик Субботин, забрались в корзину до нас и умело управлялись с гайдропом. Я узнал от капитана, что именно так называется толстый канат, длиной не менее ста метров, который сбрасывается вниз при посадке аэростата.

По команде шар отпустили, он медленно поплыл вверх, а потом направился в сторону леса.

Во время подъёма мы с капитаном Кованько разглядывали прихваченные в полёт инструменты, Гришка сидел на корточках у стены корзины. Я замерил атмосферное давление ртутным барометром и записал показания при помощи барографа.

Гришка собрал силу воли в кулак и наконец поднялся. Я посмотрел на друга – его лицо было бледнее мела, а глаза блестели, как наполированная сталь. У меня в животе заурчало, по спине пробежал холодок. Было видно, что он боится высоты, но не показывает виду.

Спустя некоторое время мы поравнялись с первой в мире гиперболоидной стальной сетчатой башней Владимира Шухова, а ещё через несколько минут она уже казалась своей маленькой копией.

Мы поднялись довольно высоко. Совсем близко пролетали птицы, ветер трепал волосы. Снизу раскинулся удивительный пейзаж. Особенно поражало формами центральное здание выставки, которое на земле казалось круглым, а сверху представляло собой громадное кольцо, опоясывающее восьмиугольник. Внутри него, словно лепестки василька, раскинулись просторные дворы, разукрашенные цветниками и разделённые ровными дорожками. Дорожки вели к круглому внутреннему двору, в центре которого был выстроен музыкальный павильон.

Я пересчитал здания: их оказалось больше семидесяти! Самых разных форм и архитектурных стилей, окружённые узорными клумбами, живописными прудами и фонтанами. На ярко-зелёной траве белели крыши шатров и веранд, а мелькающие между ними посетители сверху были больше похожи на букашек.

По территории выставки змеёй тянулась окружная трамвайная линия. По ней курсировали милые крошечные вагончики.

– Выставка насчитывает более двадцати отделов, а павильонов – больше ста двадцати, – с гордостью пояснил губернатор.

– Здесь столько всего, что недели не хватит осмотреть, – заметил я.

– Так точно. Территория выставки превышает площадь Всемирной выставки в Париже 1889 года, а ещё она в три раза больше предыдущей московской 1882 года. Хотя застройка у нас довольно плотная.

Спустя двадцать минут мы спустились на землю, сели в автомобиль и вернулись во дворик. Губернатор заглушил мотор.

Я не удержался и попросил порулить:

– Папа научил меня управлять автомобилем, мы с ним не раз тренировались за городом.

Баранов уступил мне водительское сиденье.

Я завёл машину и уверенно тронулся с места, это было несложно. Но для того, чтобы повернуть автомобиль влево или вправо, требовалась приличная сила, я поворачивал гладкий массивный рычаг двумя руками и даже вспотел от усилия.

Последний круг почёта посчастливилось сделать Гришке. Он, конечно, справился не так хорошо, как я, но для первого раза тоже сойдёт.

– Есть у меня заветная мечта, – сказал Баранов, когда мы вышли из автомобиля, – чтобы Нижний стал когда-нибудь столицей российских моторных экипажей! Пройдёт совсем немного времени, и моторный экипаж будет таким же привычным средством передвижения, как лошадь. На нём будут ездить люди и возить грузы.

– Ваша мечта обязательно сбудется. И ста лет не пройдёт, как в Нижнем Новгороде построят самый крупный автомобильный завод в России, – не удержался я.

– Как ты сказал? Автомобильный завод? – Губернатор заинтересованно приподнял брови.

– Автомобилями в моём времени называют моторные экипажи, – уточнил я.

– Ну, брат, сто лет – это не по мне. Я думаю, с твоей помощью мне понадобится лет пять, не больше. – Он мечтательно улыбнулся. – Если, конечно, я не потрачу всё своё время на прогулки с такими интересными собеседниками, как вы.

Губернатор достал из кармана внушительных размеров часы на цепочке и нахмурился:

– Друзья мои, мне пора, а вы развлекайтесь. Вот вам контрамарки на бесплатное посещение всех отделов и аттракционов, с ними вы везде будете желанными гостями.

Баранов обнял нас по-отцовски крепко и, отдав честь, скорым шагом направился к выходу.

Пока мы летали на воздушном шаре, выставка оживилась. Отовсюду доносилась музыка, звучал оркестр, то тут, то там попадались балалаечники, нищие дети, старательно выводящие нехитрые мелодии.

Открылись лавочки с сувенирами, в которых продавались самарские соломенные шляпы, цейлонский чай, миниатюрные датские домики, кавказские трости, крымские фрукты. Некоторые торговцы раздавали милые безделушки в качестве презентов. А Товарищество резиновой мануфактуры даже предлагало бесплатные калоши, от которых мы отказались, потому что небо было на удивление ясное, а дорожки сухие.

Зато мы прихватили «Извѣстiя Всероссiйской Промышленной и Художественной Выставки», по штуке на каждого, потому как ежедневное издание выдавалось посетителям совершенно бесплатно и служило одновременно афишей, рекламным листком и путеводителем.

Культурная программа обещалась богатая: всевозможные лекции, две оперы, одна пьеса, несколько концертов. Меня заинтересовала опера «Русалка» с бенефисом Инсаровой, известной блестящим исполнением партии той самой кумы в «Чародейке». Оперу давали в Большом ярмарочном театре господина Фигнера в восемь часов вечера.

Гришку привлёк синематограф Люмьера, который именовался в газете поражающе эффектным зрелищем, а коротко «магнитом сезона» и был представлен в театре «Концерт-Омон-Паризьен».

– Ух ты, синематограф! – восхищённо воскликнул Гришка. – Пойдём сегодня в восемь! Только билеты надо сейчас купить, а то к вечеру не будет.

То и другое планировалось в одно время, и я по горящим глазам Гришки понял, что попасть на оперу у меня нет никакого шанса.

– Хорошо, только через час заглянем на общедоступный концерт в центральном здании рядом с выставкой картин Врубеля, – спешно парировал я.

– Скука… – протянул Гришка – Ну да ладно, тогда в три часа – на представление в цирк Никитиных.

– По рукам! – Я протянул ему руку, хотя не очень любил цирк. Последний раз я водил туда Дашку, пока мама была на дежурстве, – еле высидел целых два часа, но чего ради друга не сделаешь.

В ожидании концерта мы поглазели на морские купания в пруду в забавных костюмах, покатались в одном из павильонов на гондолах, отведали баварского кваса и английских блинов, похожих на венские вафли.

В павильоне художника Маковского мы мимоходом взглянули на картину «Воззвание Минина». Она огромная! Пожалуй, самая большая из всех, что я видел, – метров семь в высоту и чуть поменьше в ширину. На картине было изображено очень много народу. Мужчина в центре, судя по всему Минин, указывал на стоящий рядом храм. Действие разворачивалось под стенами Нижегородского кремля, но что конкретно там происходило, я понять не смог. Жаль, нельзя было загуглить.

Потом мы отстояли очередь, чтобы за гривенник посмотреть на даму с бородой. Борода была сертифицированная – дама предъявляла свидетельство с десятью печатями, подтверждающее, что борода не фальсификат.

На общедоступный концерт мы в итоге опоздали. Исполняли что-то знакомое, и, кстати, неплохо. Зал был почти пустой – из зрителей только мы и ещё один мужчина, сидевший в первом ряду. Объявили госпожу Волжинскую. И вдруг она запела арию Татьяны из «Евгения Онегина». Довольно неплохо запела! Под её лирико-драматическое сопрано в памяти всплыл образ бестелесной, парящей в воздухе принцессы, изображённой Врубелем на панно «Принцесса Грёза», которое мы с Гришкой лицезрели несколько минут назад в соседнем павильоне. Когда стих последний аккорд, хор зааплодировал, и мы с мужчиной тоже. Артисты, глядя на задремавшего Гришку, засмеялись, мне пришлось незаметно толкнуть его локтем.

После концерта мы прослушали лекцию господина Дубинского на тему «Основы предсказания погоды», из которой узнали, что в течение суток дождя не ожидается и наше решение не брать калоши было абсолютно верным.

Больше всего меня удивила заключительная часть лекции. Седой старичок спросил господина Дубинского, действительно ли необычайно дождливое лето вызвано развешанными повсюду электрическими проводами. Лектор, к моему полному удивлению, утвердительно махнул взъерошенной головой и лаконично ответил: «Безусловно!» Немногочисленная взбудораженная публика взялась громко высказывать негодование по этому поводу. Одна немолодая дама запричитала, что у неё от электрических проводов мигрени. А мужчина в пенсне заключил, что электричество – это бесовщина, которая убивает честных граждан. Дескать, он сам давеча читал в газете, что от электричества уже погибло три человека, а из-за огромного числа пострадавших стоимость приёма в Мартыновской больнице выросла до одного рубля пятнадцати копеек.

Гришка тоже было присоединился к дискуссии, но я поспешно вытолкал его на улицу, пообещав лично прочитать ему лекцию о пользе и вреде электричества.

Для общего развития мы ознакомились с грозоотметчиком, прибором для обнаружения и регистрации возникающих молний, и микрóграфом – устройством по изготовлению сильно уменьшенных фотографий.

Надолго мы застряли в военно-морском отделе, где облазили все орудия, оглядели стальные валы военных пароходов и настоящую миноноску, которую волокла к зданию целая команда в триста пятьдесят человек. Гришка особо впечатлился водолазным павильоном, а я – станцией голубиной почты, размещённой на крыше.

Потом мы зря потеряли уйму времени, отстояв длиннющую очередь к шатру с живыми фотографиями. Очень уж хотелось Гришке посмотреть зарисовку «Жемчужина гарема», но, как мы ни старались, преодолеть порог «восемнадцать плюс» нам не удалось. Да к тому же, пока мы стояли в очереди, у меня из кармана стащили два рубля мелочью.

Насмотревшись в цирке на наездников, жонглёров и эквилибристов, мы, уставшие, но довольные, прогуливались вдоль пруда. Гришка с детским восторгом пересказывал, как мадемуазель Маргарита ловко обходилась с четырьмя львами и как у него громко стучало сердце, когда она вложила хорошенькую головку прямо в пасть огромного зверя.

В этот момент громыхнул гром, и на землю громко шлёпнулась тяжёлая капля. Следом ещё одна и ещё. Мы с хохотом побежали к стоящему рядом навесу.

– Кажись, лектор сглазил погожий денёк – не было ж ни одной тучки, – проворчал Гришка. – Может, всё-таки стоило взять калоши, тем более даром?

– Не прогнозы портят погоду, а погода прогнозы, – улыбнулся я и, посмотрев на часы, подскочил на месте: – Ого, уже половина пятого!

– Чего ты? До начала фильмы в синематографе ещё куча времени! Как раз успеем заглянуть в ресторацию, пересидим дождь. Никогда не был в настоящей ресторации. Смотри: московский ресторан «Эрмитаж Оливье», обеды в один рупь двадцать пять копеек, а если по полной – два рубля двадцать пять копеек. – Гришка мечтательно ткнул пальцем в газету. – А потом заглянем в павильон колокольно-литейного завода, позвоним во все колокола, я это дело уважаю.

– Не могу, мне надо бежать, у меня встреча в пять. Да и Бусю пора забирать. – Я достал из рюкзака куртку. – Мне на Ильинку.

– А как же синематограф? Мы не пойдём в «Омон-Паризьен»? – Гришка скис.

– Если хочешь, пойдём со мной. Подождёшь меня часок, а потом рванём назад – как раз успеем к началу сеанса. – Я направился к трамвайчику, чтобы поскорее добраться до моста и поймать извозчика.

– Куда пойдём-то? – Гришка, согнувшись под напористыми каплями, последовал за мной.

– Расскажу по дороге.