Тама понемногу оправлялась от немощи, а вот Гришка места себе не находил. Понимал, что в этом лесу ему без Косыра не выжить.

Не может же шаман нянчиться со мной, аки с младенцем?

Подумал-подумал Гришка и попросил Косыра обучить его тому, что тот умеет. Шаман без промедления взялся за дело.

Поставил Гришку к дереву, отошёл десятка на три шагов и с разворота выпустил в него стрелу из лука.

Гришка и пикнуть не успел, как томар, тупой деревянный наконечник, которым Косыр обычно оглушал пушного зверя, лупанул его по плечу так сильно, что спину вдавило в дерево. Гришка рванул ворот пошитой из крапивного волокна рубахи. На плече пылал багровый след.

– Косыр, ты чего?

Шаман не ответил, сделал шаг вперёд, стремительно вскинул заряженный лук и выстрелил ещё раз, в бедро…

Боль пронзила Гришкину ногу.

– Ты чего, ума лишился? – заорал Гришка и, заметив, что третья стрела уже в тетиве, отпрыгнул в сторону.

В этот раз Гришке повезло, просвистело над ухом. А шаман всё шагал и шагал в Гришкину сторону. Шаг – выстрел, шаг – выстрел… С каждым разом всё больнее и больнее. Пока стрелы не кончились. А было их – с дюжину. Девять из них достигли цели.

Гришка стёр рукавом слёзы.

Хорошо хоть тетиву в полную силу не натягивал…

После тренировки Косыр как ни в чём не бывало растёр Гришкины синяки какой-то вонючей мазью, хлебнул браги, выкурил трубку и принялся мастерить лук.

Гришка с Тамой сидели на траве и глядели на шамана в четыре глаза. Тама с любопытством. Гришка со злобой… Одна стрела пришлась в самый раз по его прежней ране, и теперь бедро нещадно ныло…

Киби́ть[44] шаман смастерил из двух деревьев. Внутреннюю часть вырезал из берёзы, внешнюю – из сосны. Древесину брал с южной стороны дерева. Выструганные дуги гнул над паром, скреплял полосками вываренной бересты с помощью рыбьего клея. Чтобы дуга была гибкой, меж берёзовой и еловой частями прокладывал лосиные сухожилия. Нижнюю половину сделал длиннее верхней, к выступающим концам приклеил рогатки из высушенных черёмуховых веток – для крепления тетивы. Почти готовый лук обмотал полосой бересты и примерился. Лук вышел с Гришку ростом.

Пока оружие просыхало, старик возился с берестяным тулом. Стрелы справил лёгкие и прочные, с тетеревиными перьями. Наконечники вырезал из кости и дерева. Припрятанные в амбаре бронзовые с тремя острыми шипами у основания и орлиным оперением приберёг. После взялся за тетиву. Узловатыми проворными пальцами скрутил крапивную кудéль[45], долго вымачивал её в горячем клее, вытягивая, сноровисто наматывал на деревянные бруски и сушил, а потом снова вымачивал. Работал быстро, но без торопливости. Как только тетива обрела звонкую тягучесть, Косыр оклеил её берёстой и уж тогда закрепил в рогатках. Проверил, крепко ли сидит…

Канительную работу шаман разбавлял весельем. Каждый Божий день стрелял в Гришку томарами. После учил обра- щаться с ножом и техой, той самой рогатиной с клинком на конце.

Науку обращения с ножом Гришка освоил быстро. А вот длинная палка в его руках поначалу бестолково болталась, мешала. Цепляясь за землю, то и дело выдирала с корнем дёрн. Но как только шаман вышел на Гришку с такой же рогатиной, сразу пригодилась. Гулко отбивая удары шамана, она прытко вылетала из трясущихся Гришкиных рук.

Стоило ему остаться безоружным, Косыр с каменным лицом ожигал Гришку клинком, хоть и по верхам, но до слёз и крови на закушенных от злости губах.

С каждым новым синяком и царапиной Гришка становился злее. И уж совсем сон потерял. Маялся ночами в душевной муке, сбежать хотел.

Токмо куда бежать-то? Навстречу бурому?

Но со временем Гришка привык, обучился не замечать боли.

А синяки да царапины… Так, мелочь… на живом всё заживёт. Боль-матушка приживчива да приурочлива.

Вот и прижилась боль, словно родная. Первой помощницей Гришке в уроках стала. Охоту злобиться отбила.

Будь как будет… Да и на кого злиться-то? На кусок дерева с пером? Разве ж бездушная палка страшнее медведя? Да и с лесного зверя какой спрос. У него свой закон, он тут хозяин, а я так, случайный гость…

Отпустил Гришка злобу, тело его проснулось, зазвенело тетивой. В нужный момент само отклонялось в сторону, приседало, подпрыгивало, пропускало мимо стрелу, а потом и клинок на рогатине.

Вон оно как выходит! Лучше боли нет учителя-то… Хошь – терпи, не хошь – действуй!

Очень скоро и совсем нежданно для Гришки вышло так, что шаман больше в него не попадал, ни клинком, ни стрелой… Гришка эти стрелы будто бы сам выпускал, загрив- ком чуял, куда летят. И время словно бы замирало, а он ускорялся. Ещё через недельку Гришка, как и Косыр, научился стрелы палкой или веслом отбивать, а уж потом и рукой ловить.

Прямо на лету! – И тут уж сплясал под звуки пынгыра свой победный танец.

Дальше дело скоро пошло, Гришка из лука стрелять наловчился. Пару раз тугая тетива отбивала ему пальцы, разок кусок кожи с запястья сорвала, но стоило ему смастерить берестяной щиток да взять лук в левую руку, дело наладилось. Мозоли на пальцах закостенели, глаз обвыкся. Поначалу он метил по берестяному щиту, приколотому к дереву. Чуть позже принялся сносить торчащие из земли палочки. А как руку набил – охоту на тетерева да утку опробовал. Труднее всего было по белкам бить.

Больно славные зверушки, безобидные.

Хитрил… Нет-нет да и промажет…

Шаман сердился, ворчал что-то на своём басурманском наречии, тряс седыми космами. А Гришка лишь плечами пожимал.

Чего грех на себя брать? Расставленные по лесу пасти-ловушки[46] да черкáны-самострелы[47] столько пушного зверя настреляют – токмо успевай подбирать.

Вот он и подбирал. Каждый день обходил виляющую вдоль болотца черканную дорогу[48], осматривал ловчие устройства, собирал добычу, заново выставлял ловушки и рассыпал прикорм из мясной муки-порги. Бывало, за раз с такой дороги десяток, а то и больше шкурок добывал. Горностая или колонка. Но и белка тоже попадалась. Выдра, лиса да росомаха реже случались. Больно хитрый зверь, да и черкан для такого слаб, тут уж кля́пец[49] требовался.

Косыр пересчитывал добычу с радостной ухмылкой. Насчитает десять белок – значит, «сарýм». Ежели лисица или росомаха подвернётся – тоже «сарум». А если крепко повезёт и попадётся в силки песец – целых три «сарума» и радостный шаманский танец!

Иной раз вместе с Косыром к погосту ходили. Старик разводил костёр, дымил травами, пел шаманские песни, кормил огонь сырым мясом, угощал духов свежей кровью. Сам проверял тетиву на охраняющих погост самострелах. Молчал. А иногда гортанно подвывал, точно раненый зверь.

К амбарчику с куклами тоже наведывались – принарядить деревянных болванов в новые одёжи, подвязать к кедру свежую тряпицу. Гришка дичился этих бесовских обрядов. Тихо возносил молитву ко Иисусу. Но старика не обижал.

Знать, у кажного народа свой Бог…

Как-то раз, в предзакатных сумерках, к пологому берегу возле их рыбацкого чума пристал обласок…

Заметив лодку издалека, Косыр было насторожился и потянулся к луку, но, приглядевшись, едва заметно улыбнулся.

Из обласка выскользнула девчонка лет двенадцати, смуглая, ухватистая и вёрткая, точно горностай. Подоткнула за поясок чёрно-красный узорчатый подол, сверкая угловатыми коленками, враз вытянула лодку на берег. Завидев Гришку, поправила кожаный плат, стянутый узлом на затылке, откинула за плечи каурые[50] косы, присвистнув, улыбнулась Таме, словно хорошей знакомой. Собака радостно взвизгнула и бросилась гостье в ноги.

– Гурýна! – просиял Косыр и крепко обнял девчонку.

– Тэ́тэпэ… [51]– пробормотала девчонка сквозь слёзы и, указав левой рукой на обласок, затараторила что-то на басурманском языке.

Гришка приметил на её руке выведенный ярко-синим узор. Запястье украшала крошечная голова оленя с большими ветвистыми рогами, а на большом пальце той же руки уместилось четыре ноги и перекрученное змеёй тело копытного.

Выслушав гостью, Косыр помрачнел и направился с ней к лодке. Уняв разыгравшуюся собаку, Гришка пошёл за ними.

Косыр откинул берестяные полотнища… Под ними лежал человек. Его смуглый торс украшала зловещая роспись: ощетинившийся змей с огромной орлиной головой извивался и бил хвостом. Скуластым лицом лежащий походил на Косыра, но, несмотря на изукрашенную шрамом загорелую лысину, казался гораздо моложе… Высохший, бездвижный, с чёрными ввалившимися глазницами и бледными до синевы губами. Веки его чуть заметно подрагивали.

Живой!

Гришка с Косыром перенесли недужного в чум, уложили на меховую подстилку. Косыр что-то коротко буркнул девчонке и вышел из чума. Гришка бросился за ним, да не поспел, шаман отплыл далеко от берега.

Гуруна коснулась Гришкиного плеча и вдруг заговорила:

– Он… бороздо… прийдёт, токма одеватися[52].

Гришка резко обернулся и заглянул девчонке в лицо. Обомлев от небасурманских, водянисто-серых глаз, схватил её за руку:

– Ты что ж, по-нашему говоришь?

– Худе… Отец зело знает… [53]– ответила девчонка с улыбкой и вошла в чум.

Гришка пошёл за ней.

Гуруна запиналась на каждом слове, и Гришка не совсем понял, на каком языке она изъяснялась, но очень обрадовался тому, что мог распознать смысл сказанного. Слова Гуруны напоминали ему язык Священного Писания. А уж его он понимал с малолетства – матушка обучила. Да и Закон Божий при поступлении в училище сдал лучше всех.

Девчонка уселась у ног неподвижно лежащего мужчины и принялась поглаживать его чи́рки[54].

Гришка спросил, кем ей приходится Косыр. Девчонка ответила, что её отец и Косыр из одного рода Кассыль пелак[55], и удивилась, что он называет шамана по имени. Чужа- ки не должны знать имя шамана и уж тем более произно- сить его вслух: лóзы[56] подслушают и отнимут у шамана его силу…

Гришкины вопросы девчонка понимала с трудом. И он старался не встревать – слушал её рассказы, молча поглаживал Таму. Та беспокойно ёрзала на берестяной подстилке.

Гуруна неторопливо рассказала о том, что отца её зовут Зубрек. Что он искусный чоттырыль куп, по-басурмански – кузнец, а заодно и толмáч[57] при местном воеводе. Гуруна же всегда при отце, вот и выучилась языку.

Заслышав про воеводу, Гришка крепко удивился, но встревать не стал.

В месяц прилёта уток Зубрек отправился на охоту один, Гуруну с собой не взял. Вот страшный Кызы́[58] и подкараулил кузнеца, приказал своим слугам – лозам украсть его ильсáт[59], обитающую в голове душу, и унести её в подземный мир. А человеку без ильсат – никак… Потому Гуруна положила отца в лодку и отправилась к шаману. И если он не поспеет, душа кузнеца окажется в покойницком городе у Кызы. А оттуда нет дороги в мир живых.

Девчонка утёрла слёзы, приподняла подбородок и добавила, что Косыр обязательно вызволит душу Зубрека – ведь он сильный шаман и на его стороне все родовые духи. Потому и его шаманская парка увешана выкованными рукой её отца подвесами, а девятый[60] бубен шамана, хоть и последний бубен Косыра, но всё же самый большой в округе, и сила его велика. Она враз сдует тяжёлую болезнь с Зубрека…

Гришка не всё разобрал в речи Гуруны, но то, что где-то рядом город и в нём говорят на понятном ему языке, сообразил. Да и девчонка, увидев его, нисколечко не удивилась.

Видать, в городе таких светлоголовых, как я, немало!

Он хотел расспросить про город, но вернулся Косыр. Тряхнув распущенными космами, шаман вошёл в чум, облачённый в рогатую железную шапку и полный шаманский наряд, с бубном и посохом в руках.

Косыр развёл костёр, у задней стенки чума расстелил медвежью шкуру, уложил на неё бубен… Посох оставил на берестяной подстилке, между костром и шкурой. Вышел из чума и отправился на задний двор, вывел из загона двух молодых оленей. Одного белого, другого чёрного…

Белого привязал к берёзе, к его правому уху подвесил белый лоскут, таким же пометил ветку берёзы. Чёрного примотал к кедру, оленье ухо и ветку кедра обмотал чёрными тряпицами. Срезал клок шерсти с бока белого оленя, глядя в сумеречное небо, долго и протяжно кричал. После плюнул в землю, срезал клок шерсти с чёрного оленя, повернулся на север и снова что-то выкрикнул. Получив известный лишь ему одному ответ, шаман согласно кивнул, отвязал чёрного оленя от кедра, стянул его копыта кедровым корнем и, бросив наземь, переступил через него. Проделав эту странную штуку, снова отправил обоих оленей в загон. Вернувшись в чум, запалил связку сухого можжевельника с примесью каких-то вонючих трав, глотнул настойки из сушёных мухоморов, смазал бубен лосиным жиром, повертел его над огнём и протянул Гришке. Мол, сиди – грей.

Сам долго ползал по чуму, кланялся очагу, порогу, дымовому отверстию и той стороне кострища, на которой лежал бездвижный Зубрек. Кормил невидимых духов свежей кровью, угощал неспешно раскуренной трубкой. Наконец, он взял в руки походившую на крохотное весло колотушку и, заголосив гортанным басом, принялся вертеться против солнца[61] с закрытыми глазами.

Чтобы удержать на весу тяжеленный бубен, Гришка притулился к стене чума, вытянул вперёд затёкшие от сидения ноги и пригляделся к мелькавшей то тут, то там колотушке.

Забавная штуковина! Вдоль и поперёк изрезана узорами, с одной стороны вымазана чёрным, с другой – обтянута содранной с лапы медведя кожей.

Косыр остановился, ухватил колотушку за рукоять, украшенную башкой басурманского идола, подкинул вверх. Приделанные к рукояти трубчатые подвесы глухо брякнули, колотушка несколько раз перевернулась в воздухе и упала на берестяной настил медвежьей лапой кверху…

Шаман повторял обряд трижды. И все три раза колотушка ложилась одинаково. После третьего раза Косыр сдвинул и без того хмурые брови, посмотрел на Гуруну и указал корявым пальцем на прикрывающую вход заслонку.

Девчонка вскочила, замотала косами, зыркнув на Гришку ледяными глазищами, злобно прошипела:

– Ружéл кулá! Ружел кула![62]

Косыр сердито потряс головой и принялся что-то торопливо втолковывать девчонке. Та недовольно фыркнула, но спорить не посмела, дёрнув тощим плечом, вышла из чума.

Шаман подошёл к Гришке, отобрал бубен, больно стукнул его по ногам колотушкой, изобразил смиренную позу молящегося. Тот встал на колени и склонил голову к земле. Косыр одобрительно крякнул, впился отяжелевшим от настойки взором в оттопыренный рукав висящей у входа драной шубы, точно пытался в нём что-то разглядеть. Вздрогнув, задрал расцвеченное багровыми бликами лицо к дымовой прорехе…

Песня шамана напоминала мольбу, он то и дело вздевал руки к небу и, наконец, снова подкинул колотушку. На сей раз она упала чёрным боком вверх.

Косыр улыбнулся глазами, скользнул ближе к огню, ухватил подвешенный к его широкому поясу верёвочный хвост, сунул увитый бусинами конец Гришке в руку. Тот зажал верёвку ладонью, прислушался к шаманскому бормотанию, но ничего не разобрал, только два странных слова: «тэ́тэпэль вэтты».[63]

Шаман поднял ведро с водой и залил огонь. Тесный чум заполнился темнотой и влажным угаром погасшего кострища. Берестяные стены задрожали от ударов бубна. Косыр продолжал кружить вокруг больного, изредка ударяя в бубен и взывая к духам. Его чёрная тень мелькала в лунном полумраке. После каждого шаманского окрика Гришке мерещился то звериный рёв, то птичий гомон. Он узнал шипение змеи, грай кедровки и, наконец, рык медведя. Громкий и сиплый. Прямо за спиной шамана. Гришка осенил себя крестом и вгляделся в темноту…

Косыр упал коленями на медвежью шкуру, вскинул огромный бубен над головой. От редких, напоминающих благовест ударов Гришкино сердце зазвенело, словно падающий на наковальню молот. Удушающий чад тлеющих трав обморочил ему голову, перед глазами замельтешили жёлтые всполохи… Гришке почудилось, что на лежащий у погасшего очага посох взбираются крошечные безголовые и однорукие человечки. Он насчитал семь штук… Ещё семь светящихся трёхногих уродцев болтались на шаманском поясе и вертели туда-сюда квадратными стальными головками.

Гришка снова перекрестился и, смахнув пот со лба, глянул на красный огонёк тлеющего на сковороде можжевельника. Он хотел было отодвинуть чадящую сковороду в сторонку, да не успел… Коснулся ручки и вмиг провалился в разверзшуюся под ним дыру…

Очухавшись, Гришка узнал поляну, на которую попал сразу после обвала, в тот проклятый день, когда из-за него погиб Андреич.

Тот самый подземный влаз, тот же кедр с тряпицами… Из-за деревьев выглядывает анбар с медными личинами.

Где-то совсем близко звякнула мырáками[64] шаманская парка. Гришка обернулся, заметил внутри влаза тусклый свет. С удивлением обнаружил в правой руке засмолённую до черноты сковороду. Решил не бросать.

Нечего добру пропадать…

Сунул её под мышку и спустился за шаманом в подземелье.

В конце просторного тоннеля Гришка увидел широкую спину Косыра и обомлел. Сидящие на его посохе уродцы обратились в огромных светящихся стрекоз и указывали шаману путь. Косыр быстро удалялся. Мыраки позвякивали всё тише. И совсем стихли. Шаман исчез…

Наверняка куда-нибудь завернул!

Гришка спохватился и побежал за ним. Бежал долго, пока снова не услышал звяканье шаманских подвесов, но спину Косыра углядеть никак не мог. Нагнал шамана у широкой подземной реки и разинул рот…

Вода была чёрная и густая. Текла река неспешно, вразвалочку. Рассечённая тощей седой косой, сверкала песчаными залысинами, булькающим старческим голосом напевала непробудную колыбельную. Над стылыми водами дымкой стелилось мутное, словно наваристый бульон, небо. В нём двумя рыбьими глазами плавали солнце и луна. Бледные и остывшие, с незрячим блёклым пятном посерёдке…

Косыр поклонился реке, опустил бубен на воду, расписным полотнищем вниз, ручкой вверх. Обтянутая кожей деревяшка тотчас обратилась в семиухую круглую лодку с узкой доской-перекладиной. Шаман запрыгнул в лодку, ловко орудуя веслом-колотушкой, отчалил от заболоченного берега.

Гришка бросился за ним – и снова не успел. Почесав затылок, опустил в реку сковороду. Та громко булькнула и ушла на дно. Пришлось отыскивать её в тягучем, зловонном иле. Шаман уже пересёк реку до середины, а Гришка всё ещё барахтался у берега. Вот он нащупал ручку сковороды, да вдруг оскользнулся и ухнул под воду. Не заметил, как обратился огромной пятнистой щукой и поплыл вслед за Косыром.

Зацепившаяся за плавник сковорода сильно мешала. К тому же увязались за Гришкой девять скользких бородатых налимов, норовили окружить его со всех сторон, больно щипали за хвост.

Налимы эти так взболтали воду, что она вскипела, снесла течением лодку Косыра и завертела её, как ореховую скорлупу. Пока Гришка отбивался от налимов сковородой, Косыр обходил узкие теснины. Опасливо отталкиваясь веслом-колотушкой от нависающих над ним каменных туч, один за другим огибал клиновидные мыски с чёртовыми стойбищами. Черти размахивали огромными удочками, старались зацепить лодку крючком. Несколько раз она чуть не опрокинулась. Но после седьмого перешейка черти куда-то подевались, вода вдруг усмирилась и сама вынесла лодку шамана на берег.

Пока Гришка сушил плавники и ждал, когда его хвост отвалится, шаман сунул колотушку за пояс, снова обратил лодку в бубен и направился к чернеющему неподалёку кедровому взгорью. Там его поджидали черти. Девять красноногих и девять краснозобых… Нетерпеливо перебирая копытами, они двинулись навстречу Косыру.

Тот тряхнул посохом, звякнул мыраками и колокольцами. Черти попятились, но не сбежали. Решили окружить его с разных сторон. Чёртово колесо сомкнулось и начало сжиматься. Шаман и тут не растерялся. Вынул из-за пазухи горсть костей и кинул её чертям. Те бросились в драку, вырывая друг у друга добычу. Косыр незаметно скользнул в чащу…

Оттуда послышался рёв, и меж чёрных стволов показалась оскаленная морда медведя-великана.

– Токмо тебя здесь не хватало! – прошептал Гришка.

Но медведь и не думал обижать Косыра. Услышав то самое «ангай», зверь склонил голову и, опустившись на передние лапы, послушно подставил шаману свой загривок. Косыр вмиг оседлал топтыгина, хлопнул его по тяжело вздымающемуся боку бубном и скрылся в кедраче.

Увидев собственные ноги, Гришка уж было обрадовался, но тут же крепко струхнул…

С налимами справиться дело плёвое, а вот с чертями связываться не больно хочется! Косыр далеко. А медведь мне вряд ли поможет…

Гришка вынул из-под рубахи крест и поцеловал его. Молитва ему на ум никак не приходила…

– Вот бы эти черти задремали, а я мимо них на цыпочках пробрался… – сказал Гришка сам себе, да ещё грешным делом «аминь» прибавил.

Его слова тут же обратились в туманное облако, просочились сквозь каменные облака, полетели к лесу. Добравшись до своры чертей, пролились на них крепким сонным дождём. Черти враз попадали наземь, открыв Гришке путь к лесу.

Тот прихватил сковороду и рванул сквозь чащу.

Андреич говорил, что в кедраче гнус не водится, но в энтом чёртовом лесу он есть. И к тому же злющий… Впиваются в кожу почище стрел томаров!

Гришка на лету смахивал жужжащих тварей сковородой и нёсся вперёд. Но вдруг случайно наступил в навозную лепёху и намертво влип в неё левой ногой. Попробовал вытянуть ногу.

Ни тпру, ни ну! – пришлось расшнуровать башмак и оставить его в клейкой навозной жиже.

Гришка бестолково пытался выковырнуть ботинок палкой, как вдруг услышал за спиной жуткий треск…

Старая корявая лиственница, скрежеща разлапистыми ветвями, вырвала из земли семь толстенных корней. На конце каждого из них зияла языкастая змеиная пасть, норовящая зацепить Гришку парой слюнявых крючковатых клыков.

Гришка бросил злосчастный ботинок и попятился, стараясь незаметно улизнуть с проклятой поляны. Но тут же наткнулся спиной на что-то холодное и скользкое.

Ещё одна змея!

Настолько огромная и длинная, что её кроваво-красное тело трижды обвилось вокруг Гришки, а извивающийся хвост всё ещё не мог выбраться из дупла старой почерневшей лиственницы. Недолго думая, змея-великанша раззявила пасть и проглотила Гришку.

Даже сковородой не поперхнулась!

Не успел он как следует проглотиться, а уж перед глазами вся его жизнь промелькнула… И напоследок мелькнула в его затуманенной голове здравая мысль:

Нечего мне, дураку, было басурманский дух обижать – отбирать приглянувшийся ему ботинок…

Но в желудке змеи оказалось тепло и совсем не страшно. Гришку приятно покачивало, будто ехал он в обитом красным бархатом щегольском дормéзе[65]. И даже уснул ненадолго, клюнул носом и с размаху стукнулся лбом о днище сковороды. Раздался пронзительный звон, дормез резко остановился и выплюнул Гришку наружу. Он кубарем скатился с песчаной кочки и оказался у перекрёстка семи дорог. Приметив в сторонке кузнечный горн[66], спрятался за его горячий бок и пригляделся…

Посреди усыпанного пылью перекрёстка торчал огромный, в несколько обхватов, мшистый чёрный пень. Возле пня толпились люди. Все как один, прозрачные и бесплотные.

Ильсат – людские души!

Среди них Гришка заметил несколько живых, судя по всему – шаманов. Они по очереди подходили к пню и что-то на него укладывали. Если пню нравился подарок, он вмиг проглатывал его, совсем как дормезная змея Гришку. А взамен разрешал душе, на которую укажет шаман, войти в рощу чёрного тáльника[67]. Если роща освещалась ярко-зелёным светом – пень позволял шаману забрать ильсат с собой. А не дай Бог, бледно-голубым – несчастная душа отправлялась к ущелью с огненным озером, чтобы пройти над ним по невидимому волосу к жерлу дымящего вулкана. Ежели подарок пню не глянулся, тот его всё равно проглатывал, но душу отправлял в стоящий неподалёку котёл – отмываться в кипящей смоле.

Косыр стоял в очереди последним…

Гришка присмотрелся к бесплотным душам, но Зубрека найти не смог.

Один за другим шаманы подходили к пню. Из дюжины только сухонькому кривоногому коротышке удалось увести невинную душу с собой. И лишь одна девичья ильсат, легко скользнув по невидимому волосу, добралась до противоположного берега. Остальные либо падали в котёл, либо валились в огненное озеро. Неудачливые шаманы уныло отправлялись в обратный путь. Ни один из них не рискнул последовать за пропащей душой.

Перед тем как подойти к пню, Косыр долго шептался с несколькими душами. Среди них Гришка заметил немолодую луноликую женщину в усыпанном прорехами одеянии. Она неотрывно глядела на Косыра, пытаясь обнять его широкие плечи, тоскливо позвякивала серебряными запястьями на прозрачных руках.

Когда подошла очередь Косыра, он не раздумывая положил на пень свой шаманский бубен. Пень дёрнулся и принялся ёрзать, точно хотел проглотить подарок, да никак не мог, будто бы он у него поперёк горла встал. Помучавшись немного, пень прокашлялся и выплюнул бубен на пыльный перекрёсток.

Косыр поднял бубен и громко ударил в него колотушкой. Пень вздрогнул так сильно, что с него посыпался мох, но ни одним своим кольцом не моргнул – приказал мохна- тым одноглазым головорезам унять бунтаря и пригласил следующего просителя.

Шаман что-то гневно прокричал приближающимся злобным уродцам. Гришка разобрал только два слова «Кызы» и «Зубрек», но сразу сообразил, что это и есть те самые лозы, которые утащили душу кузнеца.

Головорезы окружили Косыра. Старший уродец принялся что-то втолковывать ему. Шаман рассердился и со всей силы стукнул по земле посохом. Столбом поднялась пыль, семеро трёхногих уродцев, подвешенных к шаманскому поясу, брякнули и упали в песок, доросли до макушки самого большого лоза и выстроились в ряд. За их спинами встали безголовые однорукие духи-помощники и принялись загады- вать лозам загадки, на которые те никак не могли найти ответа. А Косыр тем временем взмахнул замшевой бахромой на рукавах и вмиг обратился кедровкой. Поднявшись над головами плюющих в землю лозов, звёздный ворон покружил над ущельем, приметил блеснувший в огненных всполохах вóлос, отыскал по нему вход в жерло, коснулся обрывистого края вулкана и снова обернулся человеком.

Гришка не отрывал от Косыра глаз и потому заметил, как со спины к нему подкралось мерзкое колченогое существо и задумало столкнуть шамана в огненную реку. Гришка не удержался и крикнул:

– Косыр, берегись! – но тут же понял, чтó натворил.

Имя шамана прогудело над рекой эхом. Косыр обернулся. В тот же миг раздался страшный шум…

Заметив Гришку, лозы взревели и подали знак дремавше- му неподалёку от кипящего котла красноглазому рогатому кузнецу. Здоровяк вскочил, тряхнув бычьей шеей, рявкнул на раздувающего меха лысого человека, со всей силы лупанул тяжеленным молотом по наковальне… У Гришки в ушах зазвенело, из глаз посыпались искры, но он всё же успел узнать в раздувающем меха лысом человеке Зубрека. А потом в Гришкиной голове что-то будто бы лопнуло, и он провалился во тьму…

——

Гришка очнулся в чуме. Колючие предрассветные лучи протиснулись сквозь тесные жерди. Он увидел перед собой Косыра.

Голова шамана запрокинулась, глаза безжизненно закатились, морщинистое лицо покрылось испариной, тело мучительно вздрагивало. Косыр всё так же стоял на коленях и стучал в бубен. Его удары были чаще стука сердца попавшей в ловушку зайчихи…

Гришка опустил наземь зажатую в руке сковороду, огляделся. Заметив у остывшего очага выпущенную из рук верёвку, Гришка спохватился – зажал увитый бусинами конец в кулаке, дёрнул на себя. Верёвка натянулась. Тело шамана дрогнуло и, подавшись вперёд, ничком рухнуло на медвежью шкуру. Бубен выпал из рук Косыра и откатился к ногам Тамы…

Гришка уставился на большой палец своей левой ноги и замер… Палец бесстыже выглядывал из дыры в носке и казался Гришке безобразно кривым. Ботинка на ноге не было.

Неужто и в самом деле случилось? Змея… пень… бесплотные души… И лозы от меня узнали имя шамана? Нет! Не может того быть! Что ж, из-за меня Косыр…

Гришка утёр рукавом рубахи прокушенную до солёной юшки губу, сглотнув скопившуюся под языком горечь, подкрался к шаману и коснулся его плеча.

Тот вздрогнул всем телом и открыл глаза… Не выпуская из трясущейся руки колотушки и опираясь на посох, Косыр поднялся на одно колено, а потом с трудом встал на ноги. Споткнувшись о валяющийся на медвежьей шкуре Гришкин башмак, шаман добрёл до порозовевшего Зубрека, склонился над ним и, проорав что-то неразборчивое, стукнул того по лбу концом колотушки… Зубрек втянул воздух дрогнувшими сизыми ноздрями и пошевелился. В этот миг в чум ворвалась Гуруна и с диким воем бросилась к отцу…

Гришка поднял свой ботинок, глянул на обглоданный до самого основания пятник, потом на сидящую в углу Таму. Псина слезливо моргнула и будто невзначай воздела виноватые треугольные глазки к дымовому отверстию…