Пробудил Гришку докучный солнечный луч. Он разлепил глаза, увидел низкий бревенчатый потолок с дырой посередине. В дыре зыбким радужным маревом плескалось небо, словно елейное масло проливалось на земляной пол, кружило-хороводило неугомонные пылинки. Аккурат как в минувший рождественский сочельник в мамином приюте. Тот самый, когда я развлекал детишек картинками. Будто вчерась было…

Гришка видел всё как наяву… Вот он зажигает фитиль керосиновой лампы, глядит, как поблёскивает в темноте латунный объектив волшебного фонаря, открывает боковую дверцу ящика, задвигает в него лампу, откидывает крышку трубы. По комнате разливается терпкий дух прогорающего керосина и нагретой жести. Из объектива вырывается жёлтый луч. Он направляет его на светлый кусок штукатурки над комодом. Выуживает из картонной коробки стеклянную картинку и вставляет её в держатель. На стене появляется туманное пятно. Крутит винтик на оправе – пятно обращается в хлев с люлькой, а в ней – младенец. Над ним яркая звезда, она тянет к мальчонке свои лучики. Малец улыбается… Облепившая Гришку детвора весело хохочет, самые непоседливые норовят сунуть палец в поток света, матушка в освещённом лампадой красном углу читает Евангелие…

Тучка заволокла кусок неба. Луч исчез. Ресницы смахнули горячую слезу.

Жив… Всё ещё жив!

Гришка перекрестился. Прочёл благодарственную молитву. Огляделся.

То ли изба, то ли чулан?

Немудрёные, уходящие прямо в землю стены. Затянутое рыбьей кожей оконце. Посреди полуземлянки – открытый глинобитный очаг с пристроенными по краям рогатинами. В нём теплится огонь, вьётся дымок, тянется к прорубленному в потолке лоскуту неба. К краешку очага пристроены крошечные глиняные человечки с угловатыми головами. Повдоль расходящихся вширь стен – земляные лежанки, крытые хвойными ветками и мехом. На одной из них – Гришка… Без портков, прикрыт тяжёлой мохнатой шкурой. Супротив него вход с обитой кожей дверью, посаженной на обтёсанный сук. Неподалёку ещё одно сложенное из камней кострище. За ним тул[25] со стрелами, лук, рогатина[26] с острым металлическим наконечником. На прикрытом берёстой земляном полу – домашняя утварь: ножи, миски, плошки, глиняные горшки-плоскодонки, берестяные туеса[27] с диковинным узором, здоровый ушастый чан…

Ни тебе красного угла с иконами, ни печки с запечьем… С виду тесная охотничья избушка. Токмо вместо ружья – лук!

Гришка попробовал пошевелить ногами. Левое бедро всё ещё болело. Он перевалился на правый бок, снял с раны пропитанную вонючим взваром тряпицу, глянул, что там…

Наконечник от стрелы кто-то вынул. Рану, надо полагать, зашил. И давненько. Теперь на её месте красовался косой алый рубец. Гришка потрогал голову, на виске даже отметины не осталось.

Энто ж сколько я здесь без памяти провалялся?

Скинув ноги наземь, Гришка попробовал приподняться. Ослабшие колени подкосились. Он рухнул на лежанку, оглядев обтянутые прозрачной кожей ноги, пересчитал впалые рёбра.

Да уж… усох! Ежели ободрать, и башмаков приличных не выйдет.

Закашлялся. Не как в лесу. Влажно и уступчиво.

Ничего – кость есть, Бог даст, мясо нарастёт!

Гришка заметил в углу стопку своих вещей, придавленную почерневшей от времени куклой, которую он нашёл под лиственницей. Глаза-бусины деревянного болвана блеснули.

Он взял его в руки, коснулся острого носа, разглядел под ветхой одёжей огромные пятипалые ладони, вырезанную со спины длинную косу, коротенькие сдвоенные ножки. Отложил куклу в сторону. Вытянул из стопки портки, чистые и заштопанные. Едва успел прикрыть срам и завязать тесёмки, как дверь открылась и в землянку вошёл хозяин.

Сразу было видно, что он здесь свой. Движения уверенные, ловкие. Незнакомец поставил к каменному очагу топор, не глядя сбросил на лежанку принесённые поленья, скинул с плеч засаленную то ли куртку, то ли халат светлой замши. Расправил широкие, налитые недюжинной силой плечи, развернулся в Гришкину сторону и хотел было подлить воды в медный котёл, да зацепился взглядом за него, сидящего.

Гришка, открыв рот, разглядывал расправившего крылья звёздного ворона, выбитого чёрным на смуглом левом плече незнакомца.

Неужто регалка?

– Доброго здоровья, хозяин! – Гришка кивнул как можно приветливее и зачем-то шмыгнул носом, будто бы шмыганье это могло загладить его неловкость.

Незнакомец ничего не ответил, только крепче сомкнул сжатые в узкую полоску губы, зыркнул угольными глазищами из-под тяжёлых надбровий, поспешно отвёл взгляд в сторону. Принялся суетиться у горящего очага, подбрасывать дровишек, пристраивать к деревянным распоркам котёл…

Да уж, неласково привечает…

Гришка плохо видел лицо хозяина, но ему вдруг показалось, что оно просветлело…

Пущай он и делает вид, что меня тут нету, но я-то его вижу! Значитца, мне дозволено пялиться на него без зазрения совести.

Гришка даже прищурился…

Повязанный платком высокий лоб. Густые – на излом – брови. Хлипкая, точно вылинявшая бородка. Спутанные паклей пепельно-седые волосы прибраны в неопрятный пучок на затылке. Острый с плоской горбинкой нос.

Ежели боком глянуть – не нос, а обломок косы – косарь… Сколько же ему лет?

Лицо смуглое, высохшее, точно потрескавшаяся глина. Такое токмо у немощных стариков бывает. А спина – дубиной не перешибёшь! Тело гибкое да в движеньях скорое. Глаз юношеский, острый, без старческой поволоки, а если приглядеться – тихой мудрости в нём точно звёзд на небе. И веет от него вовсе не стариковским духом, а дорожным дымом и дикой звериной тайгой.

Чужак… А молчит отчего? Языка не знает, аль совсем немой?

Гришка снова заговорил:

– Спасибо тебе, мил человек. Считай, ты меня с того света вытащил. Вот бы имя твоё узнать, кажный день в молитвах поминать буду…

Хозяин молча скользнул по Гришке взглядом.

– Слышь? Меня Григорием кличут, – Гришка положил ладонь к себе на грудь и вцепился в него взглядом, – можно просто Гришка. А тебя как?

Тот как ни в чём не бывало склонился над котлом, плеснул в него воды из берестяного ведра, покрошил в воду сухие коренья, дождался, как забурлит вода, всыпал в воду плошку серой муки, принялся помешивать варево деревянной ложкой. Помешивал, нет-нет да и плескал бульоном на приставленных к очагу глиняных человечков.

Из котла валил густой рыбный дух. От него у Гришки свело живот и обнесло голову, до колик захотелось есть.

Я и не знал, что такая голодуха бывает!

Гришка сглотнул слюну, неспешно натянул рубаху, тихо пробурчал:

– Не хочешь – не говори. Будешь Таи́р. Конечно, на беззубого шпика[28] с Балчуга ты не особо смахиваешь, у того глазки хитрые да узкие, но скулы схожи, такие же высокие, азиатские.

Незнакомец достал из берестяного короба горсть очищенных кедровых орехов, всыпал в бульон. На слове «Таир» вдруг встрепенулся, недовольно покачал головой.

Неужто соображает по-русски-то?

У Гришки даже затылок зачесался:

– Ты того, не серчай… Не хочешь Таира, будешь Косарь. Острый, как нож, и с косою, значит…

На слове «Косарь» старик вздрогнул, чуть не опрокинул протянутую Гришке плошку с похлёбкой, сказал, точно отрубил:

– Косы́р!

Ну… Косыр так Косыр, хотя Косарь мне всё же привычнее.

Гришка помолился и, насилу дождавшись, пока похожая на овсяный кисель жижа остынет, спешно потянул её губами. Косыр не сводил с него глаз. После нескольких жадных глотков сердито сдвинул брови и отобрал у Гришки миску.

Тот уж хотел было рассердиться, да сообразил, что, если выпить всё сразу – худо будет. Кивнул Косыру, мол, верни – всё понял.

Хозяин отдал Гришке миску, сам уселся на шкуру у очага, враз выхлебал огромную чашку рыбной похлёбки, прихватил несколько мясистых зелёных листьев, отломил от них розоватые стебли, перемолол их крепкими белыми зубами. По землянке поплыл чесночный дух.

Медвежий лук[29], что ли?

Косыр заметил Гришкин любопытный взгляд и протянул ему пахучий стебелёк. Гришка не стал отказываться от угощения, погрыз ядрёный побег зубами, отхлебнул ещё немного похлёбки.

А что? Вкусно! Токмо вот несолоно хлебаю.

Закончив трапезу, Гришка поблагодарил хозяина и утёр рукавом взмокший нос.

Уф, теперича и обед для меня – труд немалый.

Косыр подошёл ближе, прощупал железными пальцами проступающие сквозь рубаху Гришкины мослы, проворчал низким хрипловатым голосом:

– Амналь лосыль, Яри́ска![30]

Тот хоть и не понял ничего, но улыбнулся, постучал себя кулаком в грудь:

– Я – Гришка!

Мужик согласно кивнул и, похлопав его по плечу, повторил:

– Яриска!

Тьфу-ты ну-ты! Яриска так Яриска…

Так и стали друг друга звать, Гришка его – Косыр, а тот Гришку – Яриска.

На следующее утро Гришка уже смог выбраться из землянки.

Встав вместе с солнцем, он натянул штаны и рубаху, глянул на часы – снова стоят. Выставил на шесть. Подзавёл. Завернувшись в шкуру, вынырнул из-под низкой крыши и огляделся. Голова кружилась. Солнышко припекало. Прямо перед ним голубоватой чешуёй серебрилась река, бурная, полноводная, извилистая. Чуть поодаль синела тихая заводь. У ног лежал крутой, подступивший вплотную к воде берег. Землянка притулилась к его обрывистому краю. Со стороны леса её было не приметить. Обложенная мхом, укрытая сосновыми иголками крыша сливалась с молодым зелёным ковром и, выдаваясь невысокой кочкой, подпирала старую, в несколько обхватов сосну. Рядом с сосной раскорячилась нескладная лиственница, а меж ними затесалась тонкая берёзка. Тень от деревьев прикрывала козырёк бревенчатой крыши – и с реки не сразу углядишь. Возле землянки, на глинисто-песчаном берегу, днищем вверх, валялся выдолбленный из красноватой древесины обласóк[31]. Под навесом у землянки сушились вёсла.

По обеим сторонам реки высились сосны, ели, пихты, кедры, извилистой гривой обступали берега, голубели вдали округлыми бурунами.

У входа в дом вертелся длинноногий поджарый пёс, поскуливал, крутил завитым в кольцо хвостом, втягивал незнакомый человеческий запах желтовато-серым, почти волчьим носом, забавно склонял голову.

– Тама, áмба! [32]– вполголоса обратился к нему вышедший следом за Гришкой Косыр. Пёс послушно сел.

Вот так – чуть что, и «амба», конец, значитца.

Вздохнув, Гришка погладил собаку меж настороженных острых ушей. Морда Тамы засветилась бесконечным счастьем. Будто она только сейчас узнала радость человеческой ласки.

Сколько же времени я провалялся?

Река давным-давно вскрылась, снег растаял, меж стволов пробивалась свежая трава, на пригорке зеленела лопнувшими почками молодая поросль.

Апрель на дворе? Али май уже? И не спросишь ведь…

Косыр перевернул подвешенные к берёзовым рогатинам беличьи, песцовые и собольи шкурки. Непросохшим боком к солнышку. Осмотрел разложенные на деревянных перекладинах лабáза[33] пласты пахучей вяленой рыбы. Закинул лук и тул со стрелами за плечо, присвистнул и исчез среди деревьев. Пёс глянул на Гришку грустным взглядом, игриво вильнул хвостом и был таков…

Гришка ещё немного потолокся вокруг землянки, осмотрел владения.

Ни кола ни двора… В тени деревьев неприметный лабаз, за землянкой дровокольня с поленьями. В сторонке просторный, краёв не видно, загон. За изгородью пара огромных то ли лосей, то ли оленей? Сразу не разберёшь… У того, что потемнее, вместо рогов – шишки. У второго и шишек не видать – токмо розоватые дырки на их месте. Шеи у обоих длинные, да уж больно толстые, почти бычьи. Ноги опять-таки коротковаты. И туши неповоротливые. А вот горбы на холках маловаты, да и мор- ды не шибко губасты… Похоже, всё ж олени!

Заметив Гришку, животные подошли к изгороди, бестолково потянулись к его рукам, принялись шлёпать влажными губами по пустым ладоням. Чтобы не дразнить бедовых, Гришка подался дальше… Наткнувшись на крытый берёстой шалаш с остатками прошлогоднего сена, заметил лежащие поверх него полозьями вверх почерневшие от сырости деревянные сани – одни огромные, точно для лошади, вторые поменьше – но пару взрослых мужиков усадить можно.

Так энто ж нáрты, – сообразил он, – мы с Серёжей такие на выставке видали – в павильоне Крайнего Севера.

Неподалёку от загона он приметил избушку на курьих ножках, точно такую же, как в лесу, – на спиленных стволах. С трудом вскарабкался наверх и заглянул внутрь. Личин в ней не оказалось.

Токмо шкурки, туеса с припасами, сушёная рыба да вяленое мясо. Анбар!

Оторвав кусочек вяленого мяса, Гришка закинул его за щёку, прихватил горсть нечищеных кедровых орехов. Возле амбара приметил клетку, а в ней зайчиху с зайчатами. Набрал молодой травы и подкинул кормящей мамке.

Пусть подкрепится.

Уморился Гришка, вернулся в землянку, отдышался, заметил в углу берестяной сундук. Глянул, а там вещи диковинные…

Огромная деревянная штука, обтянутая оленьей кожей и похожая на сито, только на боковине рёбра, да яйцом вытянута. Длиной с аршин[34], а на коже рисунки какие-то, то ли ветки деревьев, то ли рыбий хребет…

С ходу не разберёшь.

С внутренней, полой стороны ручка и струны из жил. К ним рёбрами подвязаны палочки, к палочкам железные птички. Если пристукнуть – гулко звенит.

Навроде бубна…

Под ним шапка железная, или корона, с торчащими с трёх сторон ножами. Сверху к ней оленьи рога приделаны, а сзади прикреплена длинная полоска отороченной мехом замши. Полоска раскромсана натрое, обшита стеклянными бусинами и бубенцами, разукрашена коваными фигурками животных и какими-то уродцами. На дне сундука – то ли колотушка, то ли погремушка да халат кожаный с рукавами-крыльями, бахромой, узелками и медными подвесами, вроде тех, что в котелке были. Тут же нагрудник из замши – весь в кованых подвесах, рукавицы расшитые да сапожища длинные из кожи и меха.

Ещё что-то в тряпицу завёрнуто…

Женское серебряное запястье[35] с ажурной резьбой, крошечные рукавички из оленьей шкуры, чёрная, как смоль, прядь волос в кожаном мешочке, охотничий нож с гладкой костяной рукоятью. Из-за сундука вилы торчат, железные… Гришка коснулся их рукой.

Да энто же дьявольский посох!

Сверху три расплющенных зуба, снизу плоский кружок, остов замотан красными, белыми и чёрными тряпицами, а посреди них узелок да кусок меха.

Жуть, пробирает до мурашек…

Сложил Гришка всё как было, прикрыл сундук крышкой.

Видать, знахарь мой, по-ихнему, по-сибирски – шаман! Про них Андреич сказывал, да и дед мой не раз говаривал, что нехристи эти с бесовской силой водятся…

Задумался Гришка, хотел на Косыра злобу в душе отыскать, да не смог.

Знахарь энтот мне жизнь спас, не один день выхаживал. Ежели бесовская сила в нём, разве справился бы он с такой-то хворью?

И рассудил Гришка так: ежели Бог послал мне в помощь человека, не велика важность, какого цвета его лицо и есть ли на нём крест. Одно слово – Божий человек. И я до конца жизни его добром поминать буду.

Передохнув, Гришка принялся чистить котёл да варить похлёбку.

Хозяин вернётся, а в доме съестным пахнет.

Хотел к реке за водой сходить, да вконец ослаб.

Хорошо, полведра воды с вечера осталось.

Развёл огонь пожарче, вскипятил воду, закинул муку, корешки да кедровый орех – всё как знахарь делал.

Болванки бульоном поливать не стал. Перекрестился только. А пока припасы в углу перебирал, углядел туесок с сушёными мухоморами.

Вот тебе и на! И то ладно, что во вчерашний супчик хозяин энтой вкуснятины не подкинул.

Рядом с туеском заприметил кожаный мешок с перевязанным тряпицей узким горлышком. Потряс… Что-то булькнуло. Осторожно распустил бечеву, принюхался – брагой пахнет, можжевеловой. Завязал, отставил в сторону…

Сварил похлёбку, а есть не решился – думал хозяина дождаться.

Нехорошо как-то на боку валяться да объедать человека, пока он охотится.

Битый час ждал – не утерпел. Съел миску безвкусной жижи, усмехнулся сам себе:

– Что в рот полезло, то и полезно! – Не заметил, как свалился на лежанку и заснул. Разбудил Гришку собачий лай. Он выбрался наружу. Хозяин примостился в сторонке у бережка возле здоровой кедровой плахи[36]и ловко разделывал коротким ножом тушу только что освобождённого от шкуры оленя.

Тама вертелась вокруг добычи и выпрашивала подачку. Косыр усмехался и подкидывал ей куски сырого мяса, иногда и сам им не брезговал.

Гришка оторопел… Не успел оглянуться, как старик притащил с реки два ведра воды, промыл мясо, принялся кромсать его на тонкие пласты. Гришка взялся помочь. Нанизывал куски мяса на сухожильные нити и натягивал на устроенный для таких дел навес – сушиться.

После разделки начался пир. Косыр разложил по плоской миске ещё тёплые оленьи глаза, уши, губы, сердце и ещё что-то склизкое и на вид совершенно несъедобное. С гордостью протянул миску Гришке.

Кровь в Гришкиных жилах застыла.

Бесовщина! Как есть бесовщина… Энто что ж за угощение? О нём и говорить-то – токмо срамиться, не то что есть!

Гришка перекрестился, испуганно помотал башкой.

Хозяин сердито сплюнул, сгрёб угощение с блюда в котёл, сварив из этого отвратительное варево, снова поставил перед Гришкой. К сваренному лакомству добавил плошку свежей оленьей крови. Отпил из неё первым, передал гостю, мол, давай пей. Сам же глядел Гришке в лицо и улыбался. По-доброму так, словно молочка парного предлагал испить. И вспомнилась Гришке вдруг сказка про то самое бесовское копытце, из которого пить нельзя, и одолел его страх.

А Косыр тощие Гришкины руки щупает и что-то на басурманском своём языке приговаривает. Показывает корявым пальцем на его глаза, уши, губы… Гришка коровой мычит, головой вертит, рукой отводит миску в сторону, хоть и видит, что Косыр сердится.

Ой, чую я недоброе… Неужто придётся пить энту гадость? Не обижать же его отказом. Того и гляди осерчает и изрубит меня самого на куски, а уши мои на похлёбку пустит!

Взял Гришка миску дрожащими руками, перекрестился, зажмурился, сделал глоток, с трудом протолкнул солоноватую жижу в глотку, утёр проступивший на носу пот.

Ох, как мутит, обратно наружу просится! И была же мысля незаметно в землю сплюнуть…

Попробовал Гришка губами оленьими закусить, да пережевать не смог.

Точно подошва в рот попала!

Повозил во рту да выплюнул, чтобы не стошнило.

Косыр усмехнулся, взял с миски варёное сердце, протянул ему. И тут Гришке уж совсем придурнело…

Чур меня, чур!

Видать, он так побледнел, что Косыр не на шутку перепугался и сам уложил гостя на лежанку…

Когда хозяин закончил пир, Гришкина хворь вмиг отпустила. Похлебал он рыбной похлёбки, пожевал кусочек поджаренного на сосновых ветках мяса и сделал вид, что сморило.

А Косыр сердится, глазищами по сторонам зыркает, головой недовольно мотает. Гришка сквозь прикрытые веки заметил, что посох криво стоит, его даже пóтом прошибло.

Видно, смекетил, что я посоха касался! Вона как руки затряслись, глаза недобро прищурились.

Косыр сплюнул, что-то недовольно буркнул и вышел вон… И решил Гришка, что ему конец.

Зашибёт ведь!

А Косыр вернулся как ни в чём не бывало, с зайчихой в руках. Та глаза пучит, трусится.

Ну и ну! Однако, решил знахарь за меня на безвинном зайце отыграться.

Косыр же посадил зайчиху на колени и принялся доить, точно бурёнку дойную, а сам всё бурчит:

– Нёмат, нёмат… – Надоил несколько ложек заячьего молока, слил в крошечную плошку, протянул Гришке. – Нёмат[37], Яриска!

Тут-то Гришка и сообразил, что Косыр его своими угощениями пытается на ноги поставить.

Да уж! Не лечиться – худо, а лечиться – ещё хуже! Придётся стать зайцу лесному молочным братом… – Гришка вздохнул, но с огнём больше играть не стал, выпил всё до капельки. – Молоко всё же. Хоть зайчиха и не бурёнка, да тож Божья тварь!

Косыр сразу подобрел, уселся в угол, принялся шкуру скоблить. Скоблит, а между делом трубку курит, брагу вонючую потягивает, Гришке целебный чай из трав да можжевеловых ягод варит, песню свою шаманскую напевает.

Навроде «Дубинушки»…

Так и зажили Гришка с Косыром понемногу.

От угощения басурманского Гришка больше не отказывался.

Чего кобениться? С волками жить – по-волчьи выть… Да и сил набираться надо.

На сибирском настое, заячьем молоке да на свежей оленьей кровушке Гришка быстро на поправку пошёл. Крестился да пил, «прости, Господи» приговаривал. Но зато уж и сам за водой к реке спускался и по хозяйству Косыру помогал.

Наберёт Гришка два полных ведра воды да тянет наверх так, что жилы на шее трещат. А Косыр норовит вёдра у него отнять. Гришка не даёт:

– По пути сам расплескаю – аккурат до половины!

И Косыр сообразил, стал следить, чтобы воды в вёдрах было по половинке, а Гришка хитрил – с каждым днём всё больше наливал.

В первую же неделю справил Косыр Гришке штаны из оленьей замши и куртку-халат, а на голову повязал плат из рыбьей кожи узлом назад. Гришка по лесу так ходил, со- бирал дикий лук, побеги папоротника-орляка, копал корень дикой лилии. А как ноги окрепли да хромать перестал, во всём Косыру подсобить старался.

До раскрытия первых почек они обдирали пластами берёсту и впрок заготавливали. Затемно выезжали на обласке к заводи, освещали воду берестяным факелом да били рыбу вилообразной острогóй.

Однажды утром Косыр с утра пораньше выскочил из землянки и долго смотрел на то место, где широкая речка сливалась с узкой протокой, а потом спешно схватил лук и стал сбираться на охоту. Гришка тоже пригляделся к реке и заметил в заводи уток, увязался с Косыром на охоту.

Благо идти пришлось недалече.

За раз меткий старик настрелял семь утиц.

С ходу, толком не прицеливаясь!

Тама едва успевала таскать к ногам старика добычу. А Гришка даже тетиву лука натянуть не смог.

Стыдно сказать, мóчи не хватило…

Вечером Косыр долго колдовал над добытой птицей. Шептал что-то, напевал, кланялся. А на следующий день, на рассвете ощипал уток, собрал всё до последней пушинки в мешок и сварил дичь в котле. Первую чашку жирнющего бульона плеснул на головастых болванок. Задобрил своих шаманских духов. Потом зачерпнул чашкой жёлтую ю́шку и отправился в лес. Неподалёку от землянки нашёл обвязанную тряпицами приземистую берёзу. Гришка приметил под ней вырезанную из пня трёхголовую птицу. Косыр намазал утиным жиром все три головы, привесил к берёзе несколько цветных лоскутов, один протянул Гришке.

После этой забавы они вернулись в землянку и устроили пир – ели разваренное утиное мясо и пили крепкий бульон. Косыр так развеселился, что надел парадный халат с бахромой, обвесился железными побрякушками и на Гришку нацепил разукрашенный красной каймой нагрудник, заставил вместе с ним плясать птичий танец.

Кружили Гришка с Косыром у берега, как две бешеные утки, размахивали «крыльями», гортанно гыкали. Потом шаман вынул из халата маленькую железную петельку, приложил её к губам и, подёргивая гибкую тетиву ладонью, заиграл басурманскую мелодию.

Гришку даже пот прошиб от этого звука. Показалось ему, будто деревья вековые завыли, заскрежетали кореньями. Голова у Гришки пошла кругом. Но ноги его не останавливались – кружили, выделывали вслед за Косыром неуклюжие движения…

Когда мелодия закончилась, Косыр со словами «Пынгыр, Яриске» протянул инструмент Гришке. Тот послюнявил петельку, подёргал тетиву. Не сразу сообразил, как извлечь красивый и правильный звук. То и дело Гришку пробивал смех, да и Косыр, глядя на него, жмурился от счастья… А потом вдруг посуровел, завернул утиные косточки в лоскут, и они с Гришкой отправились на обласке по узкой протоке к тому самому кедру с тряпицами…

На закате Косыр вложил утиные кости в кедровое дупло. Превратившись в понурого старика, он заунывно пел и пританцовывал возле корявого ствола. А Гришке было не до плясок. В этом месте душа его наизнанку выворачивалась, наполнялась тяжёлым поминальным звоном…

После прилёта уток каждый день Косыра с Гришкой баловало солнышко. Они прикормили молодых оленят… Мамка в яму-ловушку угодила, а оленята сиротинками остались. Справил Гришка для малышей отдельный загон и вызвался за ними приглядывать.

А как река чуток растеплилась, стали рыбачить по-новому. Тонкие сосновые плашки сплетали меж собой черёмуховой дрáнкой – саргóй или же прочным кедровым корнем. Получался котéц – решётка с небольшими ячейками. Им перегораживали дно в узком рукаве реки. Рыба скапливалась у решётки и застревала в ячейках, а уж там лук да острогá делали своё дело.

Долгими вечерами плели они крапивные неводы да вéрши[38] из черёмуховых прутьев. Гришка плёл и с благодарностью вспоминал дедову науку:

– Ежели в такую воронкообразную ловушку рыба за жмыхом заплывёт – амба! Ей уж не выбраться!

Косыр тоже без дела не сидел, плёл «канар». Что это за штука такая, Гришка не сразу сообразил…

Поначалу шаман из еловых палок изготовил остов в человеческий рост, а то и выше. К стенкам приделал продольные планки из лиственницы, обвил черёмуховыми прутьями, оплёл всё это корой кедрового корня. Получилось что-то вроде бездонной бутыли с узким горлышком. В неё Гришка во весь свой рост уместиться мог.

Установил шаман эту штуку в речной протоке.

Гришка только усмехнулся.

На лося, что ли, подводного охоту затеял?

А уж когда в плетёную бутыль угодил квыгр, а по-Гришкиному – осётр пудов[39] на двенадцать, у него даже язык от удивления отнялся. Прежде о таких осетрах Гришка лишь в дедовых сказках слыхивал. Они вдвоём этого осетра насилу из воды вытянули. Из рыбьей кожи потом рубахи пошили, а в густом рыбном бульоне Косыр замочил шкуры перед выделкой. Чешую Гришка обдирал, чуть без ногтей не остался. Из неё сварили клей. Из костей шаман наделал наконечников для остроги и стрел. Мясо рыбье сушили и вялили, жарили и запекали. А ещё коптили с сосновыми шишками на дымокурне и подвяливали на солнышке.

Вкуснятина первейшая, за уши не оттянешь!

А вот Косыр над рыбой изгалялся как мог: ел её сырой, толок её с ягодой и рыбьим жиром. Кашу эту несолёную называл кульибáхой.

Чтобы каждый раз к землянке не возвращаться, сложили они у рыбных затонов шалаш, по-басурмански – чум. Покрыли его вываренными в рыбьем бульоне берестяными полотнами – тисками. Из них же смастерили дверь-заслонку. Тут и ночевали…

А уж рыбы в реке стало богато! Да и Косыру в рыбалке шибко везло. Видать, не зря он лесного духа свежей дичью прикармливал, на удачу ворожил!

Гришку же местный водяной не особо жаловал. Так что взяла его обида, и решил он свой обласок состругать, чтобы отдельно от Косыра рыбачить. Шаман ему в этом деле с радостью помог – ловко срубил молодой сильный кедр. Гришка содрал с него кору, выстругал нос и корму, а уж сердцевину они в четыре руки выдолбили. Готовую лодку долго вымачивали в реке, потом подняли на опоры, заполнили водой, а под ней развели костёр, чтобы хорошенько распарить древесину…

Долблёнка получилась знатная – узкая, с округлым дном и низкими бортами.

Такою не враз управлять научишься!

Поначалу Гришка в воду через раз кувыркался. За что получал тычки да подзатыльники от хохочущего Косыра. После таких упражнений его очень тянуло в баню, косточки погреть. Но бани у шамана не было…

Для помывки Гришка кипятил воду в котле. А Косыр на него громко ругался, глаза пучил и качал головой. Руками в землю тыкал, показывал что-то. Гришка не сразу догадался, что тот ему показывает, как человеческая сила в землю с водой уходит. Присмотревшись, Гришка заметил, что Косыр крепко воды боится и лишний раз старается себя не замочить. Да и мыться ему было ни к чему – Гришка ни разу не видел, чтобы шаман вспотел.

Но однажды Косыр не удержался и решил вымыть Гришку по-своему. В солнечный день развёл в землянке огонь, подвесил на перекладину чан с бурлящей водой да закутал Гришку в три шкуры, сам тоже по самые уши замотался и сел напротив. Прожарились они до седьмого поту. А потом шаман звериные шкуры с Гришки скинул, натёр вонючим жиром и давай с него шкуру железным скребком сдирать. Да ещё на своём шаманском петь, приговаривать. После такой бани Гришка три дня пластом лежал, никак очухаться не мог… Лежал на лежанке и думал…

Ежели начистоту, глянулась мне тайга. Рыбы и мяса вдоволь. Я уж на похлёбку из порсу, то бишь рыбной муки, глядеть перестал. И солью запасся – отыскал солончаки по оленьим следам. И ушицу себе варю крепкую, рыбёху жарю на сковороде… Да и силушки у меня поприбавилось!

Чуднó! То и дело мерещится мне, будто с дедом в лес на охоту али рыбалку подался. И подруга верная у меня есть… Тама! Ни на шаг от меня не отходит… Да и Косыр ко мне прикипел. На человека походить стал. Нет-нет да и словом обмолвится. Словечкам своим обучил. Лодка – энд, весло – лаб, землянка – карамо, а Сковорода… фамилия моя – саклы, значитца. Хм, Яриска Саклы! Токмо буква «како»[40], как у шамана у меня пока не выходит, грубая, скребущая… и словечко неблагозвучное получается, но зато уж больно уважительно Косыр с энтой «саклы» обращается. Чуть ли не молится на неё! Не враз доверил мне на ней рыбу приготовить…

Гришка ощутил, как его плечи налились металлом, поговорил с Тамой – послушал, как осип, забасовел голос. Встал, глянул на себя в чан с водой… Лицо обветрилось, заматерело. И даже борода проклюнулась. Приметил он торчащие в стороны кривые волоски на подбородке да золотой пух над губою.

Эх, одна беда, невзлюбил меня басурманский лесной дух. Натравил на меня хозяина тайги!

Медведя странной карáковой[41] масти Гришка не однажды в лесу видел.

Сам бурый до черноты, а башка точно ржавчиной покрыта!

Повадился этот медведь за Гришкой хаживать. Не раз заставал его в одиночестве у берега за чисткой рыбы. Не однажды Гришка прыгал в долблёнку и спасался от лохматого бегством, оставляя огромному зверю улов.

Вот и теперь он сидел с Тамой у чума и, пригревшись на завалинке, резал поплавки из коры здешнего тополя. Отмахивался веткой от назойливой мошкары, лузгал кедровый орех. Вдруг заметил свою давнюю подругу – кедровку. Потряхивая вертлявым хвостом, птица подобралась к нему и принялась таскать орешки из стоящей в ногах миски. Собака сорвалась с места и, задорно виляя хвостом, бросилась к ней, но тут же зашлась бешеным лаем и метнулась в сторону леса. Гришка услышал пронзительное поскуливание и обернулся…

Тело Тамы взметнулось над липкими листочками молодой поросли и безжизненно повалилось поверх кустов папоротника. Из-за деревьев выплыла жёлтая, усиженная гнусом морда. Тяжело передвигая грязные лапы, желтомордый оскалил клыкастую пасть и направился к Гришке. Пройдя несколько шагов, медведь поднялся на дыбы, вытянул вверх мясистую ощетинившуюся шею, грозно растопырил когтистые лапы, брызгая слюной, издал душераздирающий вопль. Гришка привстал, выронив нож из рук, попятился к чуму и застыл на месте. Покачивая здоровенной лохматой башкой, зверь пошёл на него…

Гришка не мог оторвать взгляд от его мутных, налившихся кровавой яростью глазниц. Медведь обездвижил его, точно заворожил… Гришкины колени подогнулись, он жалобно вскрикнул и рухнул на землю, укрыл голову руками, оставив на растерзание привыкшую к кручёной плётке спину. Замер, ожидая, как когтистая пятерня пройдётся по рёбрам, сорвёт с них похолодевшую кожу. Со скрежетом сжал челюсти и взмолился о пощаде.

– Ангáй, Мыдя! [42]– хриплый голос Косыра заставил Гришку вздрогнуть.

Он поднял голову. Между ним и медведем стоял шаман. Он держал в руке длинную, обвитую берёстой палку. Примотанный к ней острый клинок смотрел в землю.

– Ангáй, ийя! [43]– повторил шаман полушёпотом, в его глазах застыла мольба.

Медведь вдруг остановился, его налитые кровью глаза дрогнули… Зверь тяжело опустился на передние лапы, мотнул рыжевато-бурой башкой, точно желал стряхнуть навалившийся на него морок, хрипло рыкнув, выпустил из раздутых ноздрей густой пар.

Шаман вдруг сделался ласков, принялся по-своему, по-басурмански увещевать зверюгу, словно провинившегося мальчишку. Тот стыдливо пятился, клонил голову, будто прощения просил, а потом вмиг скрылся среди деревьев.

Косыр поднял с травы потерянный Гришкой нож, протянул его владельцу, отвёл взгляд в сторону. Гришке показалось, что в глазах Косыра стояли слёзы… Стыд ожёг Гришкины щёки.

Трус! Нож выронил, себя защитить не смог. Таму не уберёг!

Он со всех ног бросился к собаке:

– Тама, милая!

Почуяв Гришкины руки на своей шее, собака пошевелилась, открыла слезящиеся глаза.

– Жива, милая моя… жива!

Гришка поднял её, уткнулся размокшим носом в тёплую влажную шею, осторожно понёс к чуму.

– Тамочка, родная моя, потерпи, я тебя молоком заячьим выхожу… Токмо не умирай, слышишь? Не умирай…

Косыр глянул на Гришку исподлобья, молча покачал головой. Отнял у него собаку, опустил её на траву. Обхватив сухими почти чёрными ладонями длинную морду, закатил глаза, заголосил, выводя горлом заунывный мотив…

Пока шаман колдовал над Тамой, Гришка тихо молился. Благодарил Господа за чудесное спасение, слёзно просил сохранить жизнь безвинному существу, бросившемуся на его защиту.

Как только они с шаманом закончили свои молитвы, глаза Тамы закрылись, тело её ослабло, раздувающаяся грудина опала, выпустила хриплый прощальный стон.

– Нет! – прокричал Гришка. – Нет!

Шаман коротко стукнул его в спину, прикрыв обжигающе-шершавой рукой горячие Гришкины губы, шепнул:

– Тсс…

Гришка пригляделся к лежащей на траве собаке и приметил, что живот Тамы едва заметно колышется.

– Спит! – слёзы хлынули из Гришкиных глаз. – Спит, бедовая…