Как только Зубрек пришёл в себя, Косыр отправился в загон и изловил того самого, меченного чёрной тряпицей оленя. Шаман привязал его к кедру и принялся вырезать ножом на боку несчастного животного какие-то знаки.

– Вот нехристи! – Гришка бросился к Косыру и попытался его оттолкнуть. Но шаман не сошел с места, лишь остановил Гришку жёстким, прогоняющим прочь взглядом.

Онемев от ужаса, Гришка заглянул в округлившийся глаз бившегося о дерево оленя, пытаясь успокоить его, погладил по мягкой влажной переносице, судорожно сжал шероховатый рог. И вдруг услышал, как в его руке стучит оленье сердце. Горячо, сбивчиво, валко…

Вздрогнув, Гришка шарахнулся в сторону. Обернувшись, приметил, что шаман вырезает на боку оленя фигуру лоза, того самого одноглазого кривоногого урода.

Гришка не мог на это смотреть и ушёл…

Одно дело – охота, другое – измывательство над безвинным зверем!

Гуруна отыскала Гришку за амбаром и сказала, что шаман отдал душу оленя лозам. Её лицо сияло радостью… Олень выжил, значит, и Зубрек будет жить, а лозы больше не станут гоняться за его ильсат.

Как ни странно, но после басурманского обряда Зубрек действительно пошёл на поправку и бесы его больше не беспокоили. Кузнец заметно ожил, сам ел, сам ходил по нужде и даже наигрывал незатейливые мелодии на пынгыре. Да и изувеченный олень день ото дня становился всё сильнее…

А вот Гришка совсем потерял покой. Ночами он метался по лежанке в холодном поту. Ему мерещились черти. Они щекотали его за пятки, доводили до исступления своими проказами. В коротких и тревожных снах Гришка всё чаще видел матушку, Андреича и Галю с Серёжей. Они уговаривали его отыскать дорогу домой.

Просыпаясь, Гришка различал в темноте смоляной взгляд шамана, тот не сводил с него глаз… От этого взгляда каждый раз на ум Гришке приходила присказка: «По смоле, что по саже: хоть бей, хоть гладь – всё равно замараешься».

Он судорожно крестился и шептал «Отче наш»…

Как-то раз ему снова приснился тот самый сон, что он видел в доме у Андреича: Галя, цветок папоротника, кедровый венок, звёздный ворон…

Гришка продрал глаза и выбрался из чума. В ночных папоротниковых зарослях примерещилась ему огненная бабочка. Она сорвалась с куста, вспорхнув крыльями-всполохами, направилась к Гришке и беззвучно опустилась на его ладонь. Гришка почуял жар и захлопнул ладошку, а когда снова открыл – в ней уж и не было ничего.

Гришка подумал – сон, и ущипнул себя за руку, но почувствовал боль…

Значитца, не привиделось! Не иначе летнее солнцестояние миновало и купальская ночь с обморочными видениями пожаловала…

Гришка перекрестился, стянул рубаху, спустился к берегу и ухнул в реку. Охолонуться…

С тех пор каждый божий день Гришка сбегал в лес за ягодой и грибами, часами молился, внимательно осматривал тропки и пригорки, бестолково крутил в руках бумажку с координатами, переписанными им в ночь перед перемещением.

Гуруна норовила увязаться за Гришкой, но он дичился и бродил по лесу один. Лишь Таму с собою брал. Старал- ся не выпускать собаку из виду, потому как она взяла за привычку то и дело удирать от него в чащу. Вот и в этот раз, как только Гришка причалил к покрытому болотными кочками берегу, Тама выпрыгнула из обласка, мелькнув хвостом-калачиком, скрылась в шелестящих зарослях осоки.

Этот безлюдный остров Гришка считал своим. Чувствовал себя здесь полноправным хозяином…

Курлыкающий лягушками берег перетекал в заливной луг. Если обойти его кругом и перелезть через пару завалов – выберешься к прошитому солнечными паутинами кедровнику, уляжешься на пружинящую под ногами прелую хвою, избавишься от кусачих слепней и нестерпимо жужжащей мошкары, вздремнёшь. Полный сил взберёшься на покрытый соснами и берёзами высокий берег. По усыпанной шишками тропе спустишься к богатому рыбой озерцу, привязанному узкой протокой к Колте – здешней большой реке. Сунешь руку в прогретую, рыжеватую воду. Скинешь одежду и примешься рассекать озерцо вдоль и поперёк, лупить воду руками до тех пор, пока плечи не нальются приятной свинцовой тяжестью. Потом перевернёшься на спину и, подставив солнцу белёсые подмышки, застынешь на месте, вздраги- вая от небрежного касания скользкой рыбы, жмурясь, точно кот, отдуваясь от щекочущих нос тарахтящих стрекоз.

Натянув рубаху на мокрую спину, заберёшься в подлесок, распугаешь трясогузок, в мшистом белёсом кружеве углядишь красные шапки мухоморов, а возле них обязательно отыщешь пару жирных боровиков. Наколешь их на прут, поджаришь над костерком, втянешь носом маслянистый аромат грибной жарёхи, подкрепишься, отправишься к журчаще- му под камнем ручью, хлебнёшь студёной водицы. Приме- тишь горячий малиновый куст, обнимешь его руками, примешься стягивать губами налитые мёдом ягоды. Глядишь, и Тама вернётся, неожиданно вскочит на плечи, лизнёт прохладным языком побуревшую от солнца шею…

Но сегодня Гришке не спалось и не плавалось. Илья-пророк повернул лето вспять, лес дохнул ночной прохладой. Вместо резвых белок по веткам кедровника скакал звёздный ворон, пронзительным граем перебивал и без того робкий птичий щебет. В груди у Гришки тревожно поднывало. Нет-нет да и трещали в кустах сухие ветки… Будто кто-то бродил неподалёку, отгонял приятный послеобеденный морок. Гришка окликнул Таму, та не отозвалась. Чуйка привела его к малиннику. Гришка охнул…

Повсюду были следы медвежьего пиршества. Сломанные ветки, раздавленные кусты…

Присвистнув, Гришка снова окликнул Таму. Она не откликнулась, не выпрыгнула из папоротниковых зарослей, не принялась виться под ногами…

Гришка обогнул малинник и, в надежде встретить собаку у берега, рванул к обласку, но зацепился плечом за стоящий на отшибе малиновый куст. Колючая ветка с размаху хлестнула его по лицу, осыпавшиеся ягоды покатились под ноги. Волосы на загривке встали дыбом. Где-то совсем близко он услышал хриплое прерывистое дыхание и обернулся…

Из-за куста выплыла усиженная гнусом медвежья морда с закушенным от сладкого блаженства языком.

Та самая – жёлто-рыжая…

Приметив Гришку, зверь разогнулся, тряхнув лоснящейся от слюны и жирного пота шерстью, встал на задние лапы. Подмяв под себя куст, точно сухой осиновый лист, навис над Гришкой каменной глыбой, оскалил желтоватые клыки.

Гришка вынул из-за пояса нож и осторожно шагнул назад, впился взглядом в застывшие от звериной ярости глаза.

Где-то я уже видел такие…

Перед ним мелькнуло отцовское лицо, трезвое, землисто-серое, с рыхлым в бурую прожилку носом и раздувающимися от злости ноздрями. Отец замахнулся и со словами: «Не смотри в глаза! В пол гляди… гляди в пол, строптивец!» – ожёг Гришку кручёной плёткой.

Видение исчезло, Гришка снова увидел перед собой огромного зверя. Проснулась в нём горячая, пульсирующая боль. Она колотилась в груди, в лохмотья раздирала лёгкие. Гришке показалось, будто зверь усмехается.

Ждёт, когда я подставлю ему слабую, беззащитную спину. Ну уж нет! – Он прикинул, куда придётся удар.

Нож размером в две пяди. Достанет…

– Ангай, зверюга! – прохрипел Гришка как можно твёрже. – Убью ведь!

Медведь замер…

– Здесь я – хозяин! Слышишь меня? Остров мой. И я здесь хозяин! А ты незваный гость. Пожалей себя. Уходи, слышишь?

Время застыло, точно наваристый студень. Страха не было. Гришку вдруг осенило, что он всю жизнь не отца боялся, а той боли, которую причинял ему отец. А теперь эта ссохшаяся и застаревшая боль отвалилась, как выжженная бородавка, потому и не страшно…

– Уходи… – попросил Гришка ласково, а сам вскинул руку – приготовился ударить под левую лопатку, в самое сердце…

Токмо бы поспеть увернуться, не то заломает!

Зверь раззявил алую клыкастую пасть, занёс над башкой когтистую лапу, с хриплым рыком подался вперёд…

Гришка бросился в его объятия и встретил хрустким ударом, выпустил рукоятку ножа, кувырнулся через плечо, заслышав безысходный звериный вой, обернулся… Заметил, как медведь мотнул отяжелевшей башкой и снова ринулся к нему. Гришка рывком метнулся под куст малины, но не рассчитал и с размаху треснулся затылком о что-то твёрдое…

Очнувшись, почувствовал на своём лице горячее дыхание…

Неужто он? – Туман в Гришкиных глазах развеялся.

– Тама!

Поскуливая, собака старательно вылизывала Гришкин нос. Он хотел было коснуться рукой гудящего затылка, но понял, что придавлен к земле чем-то тяжёлым. Оторвав голову от земли, Гришка глянул перед собой. На груди лежала окаменевшая медвежья башка и смотрела на него холодными оплывшими глазами.

Гришка попробовал высвободить руки, одну за другой. Было нелегко, но всё же вышло. Прилично вспотев, он выбрался из-под остывающей медвежьей туши и огляделся. В малиннике кроме Тамы никого не было.

На миг ему почудилось, что на траве лежит человек, а не медведь – …Гришку замутило…

Что же энто получается? Я его убил… Своими руками?

Гришка оглядел ладони. На правой была кровь. Внутри всё перевернулось, накатили жгучие слёзы. Гришка с тоской глянул на убиенного.

Медведь… кто же ещё?

Спустившись к роднику, он окунул лицо в обжигающую холодом воду, сглотнул кислую горечь, глянул на своё кривое отражение. Лоскут разодранной на плече рубахи лёг на зыбкую гладь, отяжелел, окрасил воду алым.

Медвежья кровь!

Стянув рубаху, Гришка оглядел правое плечо. Заметил оставленные зверем кровавые отметины.

И моя тоже… Что же, мы с ним теперича кровные братья?

Промыв рану водой, Гришка разорвал рубаху, с трудом перетянув плечо тугой повязкой, свистнул Таму и отправился к обласку…

Возвратившись к чуму, он застал Косыра и Зубрека за дружеской беседой. Разгоняя гнус дымом из тонких длинных трубок, они потягивали можжевеловую брагу и над чем-то тихо посмеивались.

Гуруна сидела неподалёку, напевая себе под нос, сшивала кáмусы[68] мехом наружу. Завидев на Гришке окровавленную повязку, она вскрикнула и бросилась на помощь. Тот отвёл руки девчонки в сторону и сел на траву:

– Царапина… пустяшное дело… медведь саданул. А я его ножом, чтоб неповадно было…

– Медведь? – Зубрек отставил крынку с брагой в сторону. – Ты его оуби?[69]

– А то ж! Умелая рука бьёт наверняка… – Гришка старался не смотреть в глаза Косыру. – Не то бы он – меня… Надо бы забрать трофей, одному мне не сдюжить. Там, на острове…

Зубрек что-то негромко сказал шаману. Тот спал с лица.

Видать, за меня испугался.

Гуруна принялась теребить косу и причитать…

Гришка никак не мог понять, чего они такую панику развели, ведь всё обошлось. Но когда все дружно выгрузились на островке, он наконец сообразил, что не из-за его, Гришкиной, шкуры Косыр так убивался.

Обступив тело убитого медведя, все трое опустились на колени и принялись кланяться да голосить, будто на похоронах. После молча погрузили медвежью тушу в лодку. Возвращаясь к чуму, Косыр и Зубрек бережно несли добычу и по очереди выкрикивали скрипучее «Кы-ы-ык!» – точно спектакль по ролям разыгрывали.

Косыр срезал у медведя правую переднюю лапу и, что-то бормоча, закинул её в чум. Лапа упала когтями вверх. Зубрек запалил чагу и пихтовые ветки, окурив ими чум, пустился в пляс. Косыр и Гуруна присоединились к нему. Басурманская троица кружила по задымлённому чуму, извиваясь в диком бесовском танце.

Гришка перекрестился и хотел выскочить наружу, но Зубрек его остановил. Протянув Гришке обрубок, заставил подбросить лапу вверх…

Та упала когтями вниз.

Косыр гневно рявкнул, поднял лапу и подкинул её сам. Лапа легла когтями вверх. Он поднял её, хрипло выпалил:

– Нарг! – и кинул ещё раз.

Лапа снова упала когтями вверх. Шаман рухнул на колени и сделался бледнее берестяной подстилки:

– Нарг, ийя! [70]– простонал он и, закрыв лицо руками, заплакал.

Чуть погодя Косыр выбрался наружу, неторопливо разложил поверх медвежьей туши несколько палочек, а потом сломал их щелчком – одну за одной, точно застёжки расстегнул. Затем, извиняясь и что-то приговаривая, словно предлагая уставшему с дороги гостю скинуть тяжёлую шубу, ножом снял с топтыгина шкуру.

Зубрек всё это время изображал ворона и громко «кыыкал».

Гришка отвернулся. В «раздетом» медведе ему снова померещился человек…

Шаман осторожно, не повредив ни одной косточки, разделал тушу. Голову и лапы оставил нетронутыми. Их внес- ли в чум и уложили на священное место. Грустно опираю- щуюся на передние лапы медвежью башку покрыли тяжёлой шкурой.

Косыр торжественно поклонился, прикрыв опустевшие звериные глазницы серебряными кругляками, смастерил крошечный лук и стрелы, придвинул подарок к медвежьей морде. Расставив перед чучелом угощение, шаман что-то запел. Зубрек присоединился к нему.

Глядя в растерянное лицо Гришки, Гуруна шепнула, о чём пел Косыр: «Мальчик мой! Не гневайся на меня, это не я убил тебя, а стрела воткнулась в тебя, а перья орла направили её. Это орёл убил тебя, его орлиная стрела спустила тебя с неба…»

Слова шамана показались Гришке бестолковщиной.

При чём тут орёл и его стрелы, ежели энто сделал я, и к тому же ножом? – Но возразить Гришка не мог, густо закашлялся от чада подпалённых пихтовых веток…

После бесовского обряда устроили поминки, но медвежье мясо есть не стали. Мужчины скормили его огню. Кости, все до одной, сложили в берестяной ящик и унесли в лес, к увешанному тряпицами кедру. Медвежью голову так и оставили в чуме…

Гуруна взглянула в сумеречное пурпурное небо и, покачав головой, пробормотала:

– Инндль амыркыйя тапчель тотта…[71]

Гришке показалось, что девчонка сетует на него, и он спросил Гуруну:

– Разве я сделал что-то страшное? Ведь он сам на меня бросился…

– Ты греха не имам… [72]– ответила Гуруна и спряталась в чуме.

Гришка пошёл за ней… Плечо горело и ныло, точно к нему приложили тлеющую головёшку. Он чувствовал, как медвежья кровь растекается по его жилам, отравляет нутро дикой звериной яростью. С глухим хрипом Гришка сорвал с себя прилипшую повязку…

Гуруна уселась у огня на женской, левой от входа половине, указала Гришке на подстилку. Дождалась, когда он сядет, зачерпнула в глиняную миску воды, коснулась невесомой ладошкой горящего Гришкиного плеча, принялась смывать конопляной куделью запекшуюся кровь и рассказывать историю.

«Давным-давно, когда в Кассыль-кы[73] воды было вдвое боль- ше, чем сейчас, жили в этих славных краях два древних рода: Кассыль-пелак – род Кедровки и Лымпыль-пелак – род Орла, до сорока семей в каждом. Как-то раз в Кедровом роду появились на свет два брата: старший Мадур и младший Косыр.

Род Кедровки всегда славился ловкими охотниками-богатырями. Самым удачливым из них слыл Мадур, избранный тогда главою рода. Сказывали, что зверь сам шёл в руки к Мадуру, ему даже стрелять не приходилось. А всё потому, что женился он на лесной девке – хозяйке всех зверей и даже сына от неё нажил, крепкого малыша по имени Нарг с яркими, как медь, волосами».

– Ну и горазда же ты на выдумки! – перебил Гришка Гуруну. – Разве ж может человек жениться на лешачке?

Сердито фыркнув, Гуруна прикрыла Гришке рот ладошкой, а потом достала из подвешенного к поясу мешочка обвязанную кожей плошку и, втирая в рану вонючую обжигающую мазь, продолжила свой сказ.

«Как-то раз в месяц тринадцатой луны влюблённый Мадур наперекор запретам лешачки заглянул к ней в неурочный час перед наступлением ночи да застал её за туалетом[74]. Распустила красавица огненно-рыжую косу, чешет её гребнем. Как одну половину золотым гребнем чесанёт – белки, точно вши, сыплются, чесанёт другую – соболя валятся. А сама меж делом берёзовую люльку с сыном покачивает.

Заметила лешачка, что Мадур за ней подглядывает, притопнула сердито, обернулась белоснежной белкой с золотой лентой, да и – юрк в оконце. Наказала мужа за ослушание, сбежала, оставив в люльке спящего сына. Больше Мадур её не видывал…

Но с тех самых пор затаила лешачка обиду. Отвернулась от Мадура охотничья удача, да не от него одного, а от всего рода Кедровки, и наступил в этих краях лютый голод. Вот и пришли к Косыру люди.

Косыр на ту пору только-только в шаманскую силу вошёл, оживил свой первый бубен, взял в жёны прекрасную Арет из Орлиного рода. Стали люди его просить прогнать с их земель Мадура и тем самым снять проклятье лешачки.

Отказал им Косыр, ведь Мадур был не только главою рода Кедровки, но и горячо любимым братом шамана. Не просто отказал, но и укрыл брата вместе с сыном у себя в карамо.

Летели дни… Изнурённые голодом люди рода Кедровки стали покидать насиженные места и перебираться на север к свободным землям. А те, кто не решался уйти с привычных мест, повадились за рыбой да зверьём на соседские Орлиные земли заглядывать. Тут и до соседей добралось проклятье лешачки, опустел лес, оскудела река. Обозлённые голодом Орлиные люди обратились к своему шаману. Тот наслал на землю Кедрового люда страшную бурю.

Налетел на карамо Косыра ураган, снёс тёсаную крышу, заломал растущую подле него священную берёзу, придавил сломленным деревом Мадура и унёс жизни многих людей.

Косыр, его жена и медноволосый Нарг в тот день на погост ходили, лишь потому и остались целы.

С тех самых пор разделила вражда два старинных рода. Отвернулись от них родовые духи. Сколько ни приносили шаманы жертв – всё без толку. Реки и леса опустели, покинула их живность. И народ здешний ушёл в северные края. С насиженных мест не снимались лишь семьи самых искусных рыболовов и охотников, да и тем приходилось в поисках добычи не одну луну по лесу хаживать.

Косыр тоже остался, ведь в его силки лесной зверь попадался частенько, да и рыба его затоны стороной не обходила…

Люди за спиной шамана шептались, мол, Нарг – лешачий сын ворожит охотничью да рыбацкую удачу. Шептались и тихо проклинали семью удачливого шамана.

Из-за людских проклятий Арет, молодая жена Косыра, долго была бездетна. Потому и воспитывали они рыжеголового Нарга как своего единственного сына. Не знал мальчик нужды ни в любви, ни в ласке. Рос ловким и сильным, стрелял метко, говорил складно, поднимался над землёй молодым кедром, гордо вздымал широкие плечи, не гнулся от беспощадного северного ветра, не трещал от самых лютых морозов. Знай скользил нартами по заснеженной тайге, зычно подбадривал собак в упряжке, охотничью песню насвистывал, пускал в глаза редкому соседу колючую снежную пыль.

Лишь на второй черёмуховый год[75] после свадьбы Арет надулась, точно берёзовая почка, и в месяц щучьего нереста разродилась сыном. Косыр взял беззубого младенца в руки и приметил на его затылке заветный шаманский завиток. Засветились глаза Косыра тихим отцовским счастьем. Шепнул он на ушко любимой Арет, чтоб она никогда не срезала с головы родного сына непослушные шаманские кудри…

Лишь прорезался у сынишки первый зуб, Косыр нарёк его Гидзой.

Гидза совсем не походил на своего брата – Нарга. Был хилым и малорослым, долго молчал, а как заговорил – робко и невпопад. Охота ему не давалась. Зато был младшенький послушен и трудолюбив, как муравей. Ладной из его рук выходила любая мелочь: хоть берестяной короб, хоть глиняный горшок с уточками, хоть медный мырак.

Не любил Гидза шумных игр и мальчишеских забав. Бывало, убежит на берег реки и всё на воду глядит. А то вдруг на пынгыре заиграет и запоёт гортанным звуком. Только вот слова тех песен никто разобрать не мог, да и сам мальчик объяснить, о чём поёт, не умел. Взрослея, Гидза часто болел: плохо спал, почти не ел, кричал во сне и бился в припадках. Местные старики не раз говаривали Наргу, что всё это неспроста. Не иначе его брата мучают духи – хотят, чтобы тот стал шаманом.

Косыр всё чаще забирал Гидзу в свой рыбацкий чум, о чём-то с ним долго беседовал. Нарг с завистливой горечью слушал доносившиеся оттуда звуки бубна и долгие заунывные песни.

На исходе четвёртого черёмухового года Косыр с сыновьями взошёл на священную гору, а спустившись, сказал родным, что Гидза готов. Как только у Гидзы выросли усы, Косыр научил его варить настойку из мухоморов и дышать дымом горящего можжевельника с секретной примесью.

Чем чаще Косыр уединялся с Гидзой, тем больше тот ослабевал, то и дело валился наземь, точно срезанная техой неокрепшая берёзка. Мать жалела сына и плакала над ним бессонными ночами. Нарг молил отца оставить брата в покое и передать шаманский дар ему. Дескать, он сильнее Гидзы – сдюжит. Слыша такие речи, Косыр кручинился, но был непреклонен, отвечал Наргу, мол, не мы выбираем дар – дар выбирает нас. И шёпотом уговаривал Арет смириться, принять судьбу сына. Ведь от шаманской доли отказаться нельзя – духи до смерти замучают. А если дар всё же принять, он придаст силы, и их мальчик со временем окрепнет.

Арет послушалась мужа – пошила Гидзе особый халат из оленьей шкуры. Косыр доверил ему свой бубен и попросил Нарга изготовить для брата шаманскую колотушку для походов в Нижний мир. Нарг не посмел отказать отцу и принялся за дело, но эта работа стала для него тяжким испытанием.

Чтобы добыть для колотушки медвежью лапу, при- шлось Наргу убить молодого медведя[76]. И хоть зверь сам вышел на Нарга, и обошёлся охотник с хозяином тайги по всем охотничьим правилам, всё же рыжеголовый сын лешачки чувствовал, что лесная мать ему этого греха не простит… Ведь неспроста в схватке отнял медведь у Нарга большой палец левой руки, а вместе с ним и спящую в нём могильную душу, ой, неспроста…

Одурманенный настойкой Гидза уединялся в тёмном задымлённом чуме и, готовясь спуститься в Нижний мир, несмело постукивал себя медвежьей колотушкой по ноге, надтреснутым голосом затягивал шаманские песнопения. После прилёта уток, высохший, почерневший, и вовсе ушёл в тайгу. Вернулся Гидза в месяц сырка, до первых заморозков, спокойный и окрепший. Почувствовав, что он обрёл силу, Косыр наконец решил объединить две шаманские дороги и взял младшего сына в помощники.

Сразу после ледостава Косыр и Гидза «отправились» в жаркую горную страну – принести родовым духам одну на двоих жертву – молодого оленя. После Гидза смастерил себе новую оленью колотушку, а Зубрек выковал для Гидзы оберегающие мыраки с личинами родового духа-помощника, медведя, лося, выдры и орла. Отныне молодой шаман был под защитой добрых духов, а Косыр мог отправлять его в Верхний мир и давать ему простые поручения – ворожить на хорошую погоду, призывать охотничью и рыбацкую удачу.

Родные заметили, что Гидзе все эти приготовления пошли на пользу. За зиму он ни разу не падал без чувств, не сторонился людей и спокойно засыпал ночами.

Правда, теперь рыжеволосый Нарг совсем потерял сон. После убийства медведя в его душе поселилась нечеловеческая злоба. На отца, на его жену и сумасшедшего брата. Нарг никак не мог выбросить из головы слова Косыра о том, что скоро Гидза войдёт в полную силу и, оживив свой первый бубен, перестанет быть простым чумылькупом, проснётся в нём настоящий шаман, Косыр передаст ему родовую тамгу, и душа Гидзы обретёт бессмертие.

Каждую ночь, скрипя зубами, Нарг думал о том, что был для Косыра лучшим сыном – самым сильным, самым смелым, самым здоровым. Но тот, в свою очередь, не стал для него лучшим отцом, потому как больше всего на свете любил своего никчёмного хилого Гидзу.

Узнав, что Арет снова понесла, Нарг стал сам не свой и никак не мог смириться с рождением ещё одного никчёмного брата. Потому сгоряча рубанул топором по изготовленной для младенца берёзовой люльке.

Утром Арет нашла расколотую люльку и расплакалась. Она решила, что духи отвернулись от её нерождённого малыша и ему не суждено прожить долго! Эта мысль не давала женщине покоя, Арет становилась всё прозрачнее и прозрачнее, пока совсем не истаяла при родах. Косыр отправился по шаманской дороге за душой Арет, но, увидев её имя выбитым на чёрном камне мёртвых, вернулся ни с чем.

Новорождённый мальчик тоже был очень слаб, потому Косыр развёл жертвенный огонь и горячо молил духов оставить младенцу жизнь. Но душа-тень маленького Итте просочилась сквозь мёрзлую землю быстрее, чем погасла над разведённым шаманом костром последняя взлетевшая искра.

Схоронив младенца, Косыр дождался месяца прилёта уток, изловил молодого самца-оленя, срубил лиственницу и принялся мастерить первый бубен Гидзы. Он выделал шкуру молодого оленя и натянул на обечáйки[77]. Зубрек вырезал и закрепил на бубне подвесы, изобразил красной охрой рёбра оленя. Косыр приделал ручку. Из семи деревьев сделал уши и прикрепил к ним жильные нити, на внешнюю сторону бубна нанёс изображение солнца, луны и лик древнего духа-помощника, который достался Косыру в наследство от его деда-шамана.

Как только бубен был готов, Косыр созвал оставшихся в этих землях родичей на праздник. Гидзе предстояло оживить свой первый бубен, ведь, пока в бубне нет души, он не видит дороги…

Поймать душу бубна-оленя не простая задача, и частенько за молодого шамана это проделывает его опытный учитель. Но Гидза почуял в себе силу и упросил отца камлáть[78] самому. Косыр благословил сына на семидневный шаманский путь.

Сперва Гидза отправился в лес и отыскал то место, где росли деревья, из которых сделаны бубен и колотушка. Духи помогли ему собрать все части деревьев до самой последней щепочки. Гидза сложил их в одну кучу у жилища Жизненной старухи[79]. Добравшись до священного дерева с пустым нутром, Гидза принёс положенные жертвы… Там его встретили кузнецы и вручили ему мыраки. Но это была лишь середина пути.

Собравшиеся на праздник гости пировали, а Гидза все три дня кружился в шаманском танце, ничего не ел и лишь изредка выпивал немного можжевелового взвара. Силы его были на исходе. Но Гидзе оставалось самое сложное – отыскать душу того самого оленя, из шкуры которого сделан его бубен…

Во время камлания Гидза долго «выискивал» те места, где бывал олень, и показывал их родичам. Наконец, достигнув места, где олень был убит, Гидза собрал оленьи косточки. Всё, до самого последнего волоска, сложил в торбу и снова понёс к жилищу Жизненной старухи. Спустя три долгих дня Гидза преодолел этот тяжкий путь и, добыв живой воды, оживил оленя. Бубен воспринял его душу. Теперь бубен сам – быстроногий олень! И он поведёт своего хозяина по шаманской дороге…

Гости возрадовались: Гидза теперь настоящий шаман, вот-вот он повесит свой первый бубен на священную лиственницу рядом с чумом. Ему осталось лишь совершить оборот против солнца и вернуться обратно…

Но Гидза вздрогнул всем телом, что-то надрывно прохрипел и забился, точно пойманная в силки птица. Косыр, все шесть предыдущих дней не сводивший глаз с сына, догадался, что измученный путешествием Гидза заплутал и его затянуло водоворотом в покойницкое море. Шаман вскинул свой бубен, судорожно застучал по нему колотушкой и поспешил к нему на помощь. До самого рассвета отец камлал над телом сына, но так и не смог ему помочь…

Нарг не ожидал, что смерть Гидзы причинит ему такую боль. Он и не догадывался, что привязанность к брату врезалась в его нутро крепче корней священного древа жизни. Мысль о том, что ильсат брата успела обрести бессмертие и перенеслась в Верхний мир, чтобы вновь обернуться шаманом Кедрового рода, не облегчила мук утраты. Вместе с душой-дыханием беззащитного Гидзы в небе раствори- лась та ревность, которую Нарг испытывал к брату. А с погребальным обласком Гидзы в последний путь отправились любовь и уважение Нарга к приёмному отцу. Нарг и без того видел в Косыре человека, из-за которого он потерял отца кровного. Ведь когда-то Косыр мог расставить на семи порогах сети и вернуть ильсат Мадура, но он не захотел этого делать… А теперь Гидза покинул Средний мир из-за прихоти Косыра. Ведь он мог сохранить жизнь сыну, избрав шаманом его – сильного и здорового Нарга!

Как только тело Гидзы упокоилось в потайном месте на священной горе, в Нарге проснулась звериная ярость и он бросился на Косыра с ножом. Косыр выбил нож из рук сына и повалил его на молодую траву.

Отец долго гладил рыжие волосы обезумевшего Нарга, тот рычал и извивался. А потом вырвался из ослабевших отцовских рук и со словами сыновнего проклятья нырнул под сваленную ветром сосну и скрылся в лесу. Семь долгих дней Косыр искал Нарга в тайге, но так и не нашёл. На восьмую ночь шаман развёл поминальный костёр и, взглянув на безмолвно мерцающее в густой небесной черноте созвездие Большого Лося, вдруг понял, что в Среднем мире он остался совсем один. Костёр же Наргова проклятья разгорелся в полную силу – Косыр больше не обрёл семью. С искрами этого костра в стылых сумерках погасла злоба лешачки. В тот холодный год в тайгу вернулось зверьё, реки и озёра наполнились рыбой… С тех самых пор никто и никогда не видел Нарга, но не раз люди встречали в тайге обезумевшего Корга[80] с жёлто-рыжей башкой…»

На слове «Корг» над чумом загрохотало, в дымовом отверстии полыхнула молния. Прикрыв рот ладонями, Гуруна исправила «Корга» на «Мыдю», боязливо поклонилась выступающей из полумрака медвежьей голове.

Так что же энто получается? – Гришка почесал затылок. – Та лодочка на погосте… подле которой меня самострелом чуть не задело… В ней лежит маленький Итте? А рядом с ним могила Арет? Так вот почему Косыр так над ними убивался…

Вот по берестяным бокам чума заколотил дождь, и Гуруна шёпотом продолжила свой рассказ:

«…Нарг, обернувшийся желтоголовым медведем, стал наводить ужас на всю округу. Сказывали, он уносил к себе в берлогу новорождённых младенцев и не показывался людям. До самого отлёта уток ни одному охотнику не удалось его изловить. Из-за обезумевшего зверя с насиженных мест снялся последний люд из рода Кедровки и ушёл по реке на север.

Зубрек тоже решил покинуть проклятые земли, но Гуруна ещё была слишком мала для дальнего путешествия. Потому Зубрек сложил нехитрый скарб в обласок и, перебравшись ближе к Гауштине, нанялся к ружел кула кузнецом…»

На слове «Гауштина» Гришка вздрогнул.

Неужто та самая Грустина? Ведь про энтот город нам Андреич рассказывал? И будто бы на его месте Томск образовался…

Гуруна вдруг закашлялась, отхлебнула из черпака водицы, а потом, выпучив глаза, прошипела Гришке в ухо, что до тех самых пор, пока здесь не появился Гришка, рыжеголовый Мыдя не беспокоил Косыра. А ещё добавила, что Мыдя ждал Гришку и хотел, чтобы именно он, Гришка, освободил томящуюся душу Нарга из медвежьего тела. Потому что, как и положено всезнающему Мыде, тот распознал, что Гришке суждено унаследовать шаманский дар Косыра. Сложил Мыдя свою рыжую голову – и тем самым принял чужака в Кедровый род, позволил Косыру сделать Гришку своим сыном!

– Гуруна, ты чего, белены объелась? – Гришка взвился и, не обращая внимания на её гневное шиканье, принялся мерить чум огромными шагами. – Какой из меня шаман? Я ж крещёный, ты понимаешь?

Вынув из-за пазухи нательный крест, он сунул его под нос девчонке:

– И медведь, то бишь ваш желтомордый Корг, мне не указ! С чего бы ему знать такие вещи?

Гуруна бросила окровавленную кудель в очаг и, задыхаясь от терпкого дыма, принялась талдычить что-то на своём басурманском наречии.

Когда немного поуспокоилась, зашептала на понятном Гришке языке, что давеча слыхала разговор отца с Косы- ром, и тот сказал, что шаманская сила проснулась в Гриш- ке неспроста. Не только Мыдя признал в нём дар. Но и найденный под лиственницей деревянный идол, хранитель свободной души самого могущественного шамана Кедрового рода, избрал Гришку! И звали того шамана так же – Яриской! Косыр этого Яриску в кегел-марге, то бишь в священной лиственнице, давным-давно схоронил. Сам подпилил и сколол толстенную кору, выдолбил у дерева нутро, спрятал туда тело старого шамана, а створку деревянными гвоздями забил, чтобы зарастала. У корней лиственницы закопал этого деревянного идола. Спящая в идоле свободная душа Яриски и проснулась в ту самую ночь, когда божественный Ноп пустил в дерево огненные стрелы и свалил священную лиственницу, а Гришка укрылся под её корнями. Именно тогда шаманская сила в Гришку и вселилась…

– Ну не то чтобы совсем вселилась… – добавила Гуруна и поклялась, что Ярискина душа приставлена к Гришке на время – до тех самых пор, пока спящую в его белоснежной груди большую огненную силу не разбудит и на путь истинный не наставит…

А под конец добавила, будто бы Косыр всё это своими глазами видел!

Видел, как Тун-ыл, по-басурмански – «дно земли», Гришку выплюнуло, как он дереву мёртвых, то бишь – кедру, поклонился и повязал на него тряпицу, как Касы, тот самый звёздный ворон, Гришку к этой самой лиственнице из тайги вывел. Потому и повёл Косыр Гришку за собой по шаманской дороге и порадовался, когда священная Ярискина сковорода Гришку сразу же признала и в Нижний мир пропустила. А Гришка, как и полагается шаману, не подвёл – помог Косыра из беды выручить. Вовремя окликнул, да ещё и в чум обернуться успел – за верёвку дёрнул, чтоб ильсат Косыра в мёртвых водах не утопла…

О как! И чего мне тут энта сопливая свистулька намолотила? – почесав затылок, Гришка насилу разобрал что к чему, вскочил и принялся кружить по чуму.

– Какой такой тун-ыл? Душ развели по дюжине на человека! Да суют их куда ни попадя! И Корга вашего – к бесу, вместе со сковородой! Надышатся дрянью горелой, а потом им лешачки мерещатся да налимы с чертями… Никакой я не Яриска! Слышишь, Гуруна? Я – Гришка Сковорода. Понимаешь, голова твоя садовая?.. Гришка Сковорода!

Гуруна поджала нижнюю губу и ошалело уставилась на медвежью голову. Стиснув зубы, Гришка глянул туда же…

– Подумаешь, рыжеголовый медведь! Откудова мне знать? Может, они у вас тут все такие?

Яркий отблеск пламени упал на левую лапу медведя. Та оказалась четырёхпалой. Гришка потёр глаза кулаками и глянул ещё раз…

Так и есть – четыре когтистых пальца. Вместо пятого – старый затянувшийся кожей шрам…

Вдруг из правой медвежьей глазницы выпал серебряный кругляк, оголив вспыхнувший угольком чёрный глаз, тихо звякнул о берестяную подстилку… Гришке почудилось, будто рыжеголовый Мыдя смотрит на него и улыбается…

От таких дел сидящая в его бедовой башке ильсат выскочила наружу, а приставленная к Гришке бесовская сила так крепко сдавила его одеревеневшую грудь, что Гришка обмяк и, точно худой куль, повалился наземь…