Поток схлынул так же стремительно, как налетел, швырнул Гришку в грязь лицом. Он силился встать, получилось не сразу, в кромешной темноте не за что было ухватить- ся, ноги в резиновых сапогах оскальзывались. Гришка насилу поднялся, ощупал гудящую голову руками. Шлема не было, волосы слиплись, правый висок горел, под пальцами теплилась кровь…

– Андреич? – сквозь слёзы позвал он. – Галя…

Голос оборвался. Никто не откликнулся.

Гришка вспомнил про запасной фонарь, дрожащими руками нащупал мешок… Свет озарил тесный ход, без креп и каменного свода, без развилки. Гришка обшарил фонарём земляные стены.

Никого! И выхода не видно – ни в ту, ни в другую сторону…

– Андреич! Галя!

Гришка орал, пока не отказал голос. Слёзы смешивались с кровью, затекали в рот. Ноги вязли в тягучей жиже и с трудом передвигались. Он брёл наугад. Туда, откуда, как ему казалось, тянуло смолистой хвоей. Через пару сотен шагов он приметил вдали светящееся пятно.

– Выход!

Лаз был до того низок, что пришлось пробираться вверх на четвереньках. Как только над головой показалось высокое серое небо со слепым солнечным пятном, Гришка встал на ноги и огляделся.

Его плотно обступили кедровые великаны. Они были повсюду, куда ни глянь. Земля под ногами белела от льдистого снега, местами протаявшего до прошлогодней ржавчины. В лесу лютовал промозглый весенний ветер, заунывно гудел в раскидистых стволах, точно выпевал на хорах панихиду.

Лихорадило… То ли от холода, то ли от заполняющей душу немой пустоты.

Гришка опустился наземь, стянул с ног сапоги, вылил из них стылую воду, отжал носки, растёр посиневшие пальцы, сунул босые ноги в резиновую обувку. Достал из мешка портянку, туго перевязал ею рассечённый висок. Оскальзываясь и проваливаясь в талый снег, он обошёл лаз… Приметил уходящую за бурелом тропку с птичьими следами. Двинулся по ней. Наткнулся на могучий, обвешанный красными тряпицами кедр.

Ствол великана был изрезан странными рисунками – человеческий лик с крыльями, голова птицы с руками и ногами, морда лося. Чуть в сторонке крошечная, почерневшая от непогоды, заросшая лишайником избёнка. Сруб взгромоздили на обрубленное дерево, цепляющееся за землю тремя толстенными корнями. Издали эта развалюха смахивала на сказочную избушку на курьей ноге.

Того и гляди Баба-Яга выскочит…

Гришка спешно перекрестился, присвистнул и громко крикнул:

– Эй, есть кто-нибудь? – И тут же осёкся. Не раз он слыхал от деда, что шуметь и уж свистеть в лесу – только лешего сердить…

Поздоровался вполголоса, испросил прощения у здешнего хозяина. В ответ – мёртвая тишина, лишь ворон прокаркал.

Гришка огляделся, сделал несколько шагов, почувствовал, как кто-то ухватил его за край повязывающей голову портянки. По хребту пробежал холодок, будто водой колодезной окатило… Обернулся. Оказалось, повязка зацепилась за кедровый сук.

Видать, приглянулась моя портянка хозяину леса.

Гришка оторвал кусок вымаранной кровью тряпицы, подвязал к дереву и направился к избушке.

Возле «куриной ноги» чернело пепелище с обгоревшими костями. Едва остыло… Слава тебе, Господи – не с человеческими!

В воздухе всё ещё носился горьковатый дух горелой древесины и отвратительно сладкий – жареного мяса. С обратной стороны избёнки белел узкий череп с разлапистыми рогами…

Сохáтый!

По приставленному к избушке бревну с зарубками Гришка взобрался вверх и заглянул под хлипкую кровлю. На медвежьей шкуре увидал выструганных из дерева, замотанных в тряпицы яйцеголовых кукол. Они пялились на него узенькими глазками, их плосконосые медные личины поблёскивали в полумраке и скалились. Гришка отпрянул и снова перекрестился. Нога соскользнула с бревна, и он рухнул вниз, зашиб спину. Губы сами зашептали «Отче наш»…

Как же так? Ни обрыва, ни реки. Место гиблое и совсем не походит на то, отколь я переместился. Токмо кедры кругом. Значитца, всё ещё в Сибири.

Слева хрустнула ветка. Гришка вздрогнул. Глаза цеплялись за каждый торчащий из-под снега сук.

Может, Андреича всё-таки вынесло вместе со мной?

Но кругом не было ни души. Гришкина голова разламывалась от боли.

Но почему? Почему он меня не послушал?

Гришка с тоской поглядел на часы. Стоят… Приложил руку к уху… Не тикают.

Он не должен был… – Гришка опустился на лёд, обнял колени. – Серёжа… Что я ему скажу? Что я убил его отца?

Тело закачалось из стороны в сторону, словно тяжёлый колокольный язык. Боль не отпускала, росла, звенела, заливала уши, глаза, затылок… Казалось, вот-вот разорвёт голову на части.

– Отчего так? Отчего я причиняю горе всем, кого люблю? Андреич… – Гришка перекрестился и хотел крикнуть «прости», но из горла вырвался истошный вопль. – А-а-а…

Не помня себя, он молотил кулаками по насту. Ветер безжалостно стегал мокрое от слёз лицо…

И вдруг за спиной что-то глухо стукнуло. Раз, потом ещё один. Два длинных, три коротких.

Гришка вскочил на ноги и обернулся. Под «тряпичным» кедром сидела пятнисто-бурая чернохвостая птица и долбила снег крепким смоляным клювом.

Тук-тук, тук-тук-тук… Она ловко вынимала из-под ледяной корки орешки, раскалывала скорлупу и жадно их заглатывала.

Кедровка! Тот самый звёздный ворон! Может, энто всего лишь сон? И я снова обратился птицей? – Гришка посмотрел на свои руки. Дрожащие, посиневшие от холода пальцы…

Не крылья. Значит, явь. – Гришка сгрёб немного снега и запустил им в чернавку. Птица отпрыгнула в сторону, но не улетела. Покосилась на обидчика цепким раскосым глазом. Снова застучала по насту клювом.

Рядом с ней Гришка заметил поблёскивающий чеканным боком ушастый котелок. Он поднял находку.

Котелок был полон безделушек – фигурки птиц, зверей, наконечники стрел и ещё не пойми чего. Металл был не ахти какой, зеленовато-чёрный. Гришка высыпал нехитрые сокровища на землю, прихватил с собой котел и пошёл прочь.

Продираться обратно сквозь бурелом и просевшие сугробы было непросто. Сапоги были велики, то и дело проваливались и слетали с ног. Гришка вернулся туда, откуда начал обход. Сбросил сапоги, достал из мешка проверенные, битые временем ботинки, зашнуровал покрепче.

Хоть и начисто промокшие, зато не свалятся!

Дрожь пробирала всё сильнее. Гришка похлопал себя по рёбрам. Вскарабкался на молодую сосну. Руки знали своё дело, споро цеплялись за ветви и сучки. Не раз им приходилось взбираться на лысый масляный столб за петушком или новенькими сапожками. Припоминать эту ярмарочную забаву Гришке было приятно. Даже на душе просветлело. Плечи согрелись от натуги, налились жаром. Вдруг он заметил скользнувшую между стволами тень. Замер…

– Есть кто? – Его осторожный окрик прокатился по лесу.

Почудилось…

Гришка вскарабкался выше. Спохватился и остановился саженях в трёх от земли. Дальше не полез – и так видно, что кругом непролазный лес. Справа приметил белую рогатину талой, но до сих пор не вскрывшейся реки. Глянул на солнце. Смекнул, как к воде добраться.

Один день ходьбы, не боле. И ни одной полоски дыма аль жилья какого – безлюдная тайга. Но кто-то же привязал тряпицы к дереву и оставил под деревом котелок?.. Водится тут люд… Чую, человеческим духом веет… Токмо вот стоит ли попадаться на глаза энтому человеку?

Гришка спустился на землю, ножом срезал у сапог голенища. Получились справные калоши. Натянул их поверх ботинок.

Так-то лучше.

Перевязал котёл бечевой, перекинул поклажу через плечо, достал из мешка коробок спичек, сунул за пазуху – чтобы скорей просохли, обернулся спиной к солнцу и двинулся на восток.

Ежели поспешать, вконец не озноблюсь, своим жаром согреюсь.

Несколько часов пробирался сквозь обледенелую чащу. От прогáлины к прогалине. Дивился мёртвой тишине… Даже ветер стих. Оставил его один на один с тяжкими, звенящими в ушибленной голове вопросами.

Что сталось с Галей? Добралась ли до дома? Может, хоть ей повезло? Вряд ли… Неспроста Андреич спустился в шахту предупредить. Помнится, он кричал, что спутал какой-то датум. Значитца, мы не в наше время отправились. А куда? Один Бог ведает… И почему порознь, ежели в один портал угодили? Свижусь ли теперича с ней? А со своими? С Серёжей?

Гришка остановился, когда свечерело, огляделся. Всю дорогу ему чудилось, будто чьи-то глаза буравят спину. Цепко, неотступно. Но кроме проклятой кедровки никого не заметил. Ни разу не хрустнула ветка, никто не откликнулся на его заунывный зов.

Неужто она? Глаз у птицы чёрный, въедливый… – Гришка горько усмехнулся своим мыслям.

Небо почернело, за спиной багровели рваные клочья весеннего заката. Подмораживало. Поджилки тряслись. Ноги наливались свинцом. Выдергивать их из снега было всё труднее и труднее, с каждым шагом наст становился твёрже, острыми краями раздирал в кровь посиневшие от холода щиколотки. К горлу подступала кровь. В ушах горячо стучало. Спасала подобранная в лесу коряга. Гришка цеплялся за неё омертвевшими от холода пальцами и заставлял себя двигаться вперёд. Медленно, неотступно. Чтобы выжить.

Когда стемнело, он совершенно выбился из сил, разгрёб потемневшую хвою и рухнул под дерево – передохнуть. Рубаха под непромокаемым плащом почти просохла, а штаны всё ещё тяжелели от влаги. От земли тянуло могильным холодом. Озноб пробирал до самых костей.

Гришка вспомнил матушкину присказку супротив лихорадки:

– Марья Иродовна, приходи ко мне вчера! – повторил он трижды.

Не помогло… Вынул из-за пазухи спичку, чиркнул… Без толку. Стянул мокрые башмаки. Растёр босые ноги, сунул в калоши. Вспомнил про припасённую с утра еду. Есть отчего-то не хотелось. При мысли о чесночном запахе колбасы к горлу подступала тошнота. А вот от горячего чаю он бы не отказался. Пить хотелось жуть как… Гришка закинул в рот снега. Холод ожёг губы, язык, пробежался мурашками по всё ещё тёплой спине. Он растопил во рту ледяной ком, с трудом проглотил.

Дойду до реки, и что дальше? Кто я здесь? Тварь бесполезная?

Гришку охватила безнадёга. Он чувствовал, как остывает его нутро, но двинуться не мог.

Надобно что-то делать. Но что?

Эта беспомощность была для Гришки хуже смерти, душила его железными лапами… Он вспомнил деда. Тот всегда приходил ему на память, когда одолевала тоска. На каждую беду у него имелась своя прибаутка. Стоило Гришке нос повесить, как дед срамил его, бестолкового:

– Ох, Гришаня, снова унылый дух кости твои сушит! Охолонись, помолись да улыбнись!

Припомнил Гришка торчащие в стороны дедовы усы, тощий петушиный кадык, пытливые с прищуром глаза. Улыбнулся. И сама полилась путеводительная молитва Богородице:

– О, благая спутнице и защитнице моя! Усердно молю Тя, да не ползок путь мой сей будет, руководствуй мя на нём и направи его…

Окончив молитву, Гришка вынул из мешка кусок хлеба с колбасой. Отломил шмат, сунул в рот, принялся перемалывать его зубами…

А кедровка тут как тут. Трясёт чёрным хвостом, в глаза заглядывает. Подкинул и ей хлебушка.

– Божья тварь, и тебе забота требуется. – Остаток положил на трухлявый пень, хозяина лесного задобрить.

Поел, будто бы и обогрелся чуток…

Безлунная мгла загустела. Гришку морило. Глаза закрывались. Не хотелось разлеплять тяжёлые веки. Вдруг среди деревьев дрогнули огоньки.

Два горящих глаза?

Огоньки приближались.

Волк?

Гришка схватил корягу и вскочил, вынул из мешка фонарик. Луч света выдернул из темноты узкую востроглазую мордочку…

Лисица!

Гришка выдохнул. Зверь подошёл ближе. Застыл в нескольких шагах. Внимательные глаза заглянули прямо в душу.

– Здравствуй! – прошептал Гришка.

Рыжая повела носом, вдохнула морозный воздух, распознала человеческий дух. Сообразив, что ей ничего не угрожает, вильнула хвостом, направилась к соседней сосне. Взобравшись передними лапами на толстый ствол, рыжая вытянула нос в терпеливом ожидании…

Вдруг по стволу юркнула пегая рыжеухая белка, растеклась по дереву, подобралась к подруге, потерлась мордочкой о лисий нос, задорно пустилась наутёк. Лисица тронулась за ней, пытаясь добраться до плутовки передними лапами. Та не давалась…

Салочки! – Гришка снова улыбнулся. – Этим двоим нет до меня дела. Словно и нет меня здесь! Они в тайге хозяева, а я так, бесчувственное бревно… А ведь я и есть бестолковая меднолобая деревяшка. Сказал бы всё Андреичу, глядишь, переменил бы и его, и Серёжину судьбу в светлую сторону. Так нет же – алчность обуяла, про всё на свете забыл. Золота захотелось… Как теперича себе простить?

Вдруг белка юркнула под раскидистую крону, и салки оборвались. Лиса растаяла в темноте. Над Гришкиной головой качнулась сосновая ветка. Он направил на неё фонарь. Разглядел кедровку. Звёздный ворон склевал хлеб и теперь бессовестно пялился на него сверху.

Вот бесовка пятнистая!

Птица, точно подслушав Гришкины мысли, стукнула клювом по застрявшей среди ветвей шишке. Та свалилась вниз и больно стукнула его по макушке.

– Кыш, окаянная! – крикнул он и вдруг расхохотался.

Кедровка слетела вниз. Шлёпая по снегу трёхпалыми лапами, добралась до шишки, ухватила её длинным клювом и скрылась.

Гришка пошарил по дереву фонариком, но пятнистую не нашёл. Его снова затрясло, зубы громко застучали, он потуже обернулся плащом. Тот и не грел вовсе, но хотя бы не пускал сырость под рубаху. Гришка свернулся калачиком. В глазах у него помутнело, дрожь унялась, всё куда-то поплыло. Поляна, раскидистый кедр… Ноющие от холода и боли ноги утонули в густом тумане. Щёки полыхнули, разом перестало колотить, по телу поползла приятная горячая истома…

Разбудил его резкий тычок в макушку. Утреннее солнце резануло по глазам. Гришка огляделся…

Лес светился капелью. Где-то весело распевали птички. Сверху, прямо над ним, по корявым веткам сновала кедровка. Рядом с ним валялась кедровая шишка…

– Опять ты? Вот бесноватая! Я тебе покажу, как шишками кидаться… – Гришка погрозил кулаком кедровке и потянулся за шишкой, но вдруг заметил, что не чувствует холода… Несмотря на утреннюю свежесть, его щёки горели жаром, разгорячённое тело вяло растекалось по земле, голова гудела.

– Горячка! – догадался он и заставил себя подняться.

Земля покачивалась под его ногами, словно палуба плывущего парохода, горло саднило, грудь разрывал приступ удушливого кашля. Кедровка сорвалась с дерева и назойливо закружила над Гришкиной головой.

Он вынул из мешка нож, наломал кедровых веток, накрошил на землю хвои, срезал с сухих брёвен кору, разложил её вокруг котелка. Достав из-за пазухи спички, чиркнул. Спичка занялась. Гришка кинул её в хвою. Та вспыхнула и затрещала. Поблагодарив заступницу, пресвятую Богородицу, он зачерпнул рукой снег и закинул в котелок. Через четверть часа Гришка жадно глотал настоянный на кедровой шишке горячий чай и закусывал хлебушком.

Подкрепившись, он глянул на часы. Отыскал солнце… Покрутил колёсико. Выставил стрелки на полдень. Секундная дрогнула и побежала по кругу…

Жар спал, его снова знобило.

Нужно идти… – Справившись с тягой снова завалиться на прелую хвою, Гришка собрал вещи и двинулся в путь. Сколько шёл – не помнил. То и дело падал на снег, хватался за корявый посох, вставал. Дышалось тяжко, земля качалась и уплывала из-под ног. Ветки цеплялись за плащ и штаны, хлестали по лицу, измывались. В сумерках он вышел к обнесённой земляным валом прогалине.

Посреди пятнистой, протаявшей поляны зиял сложенный из камней мёртвый очаг. Вокруг очага, словно лепестки оборванной в гадании ромашки, торчали продолговатые холмики. Просевшие, едва вытаявшие, покрытые прелой травой. Среди них выделялся один высокий, проглядывающий из-под снега глинистой пятнистой плешью.

В сторонке, среди прозрачных берёз, Гришка заметил пристроенную на четырёх опорах долблёную лодочку. Собрался с силами, добрёл до берёз, с трудом вскарабкался к лодке по притулённому к ней бревну, заглянул внутрь, увидел в долблёнке почерневший берестяной свёрток. Рядом с ним валялись незамысловатые игрушки: вырезанные из дерева птичка и лось, безглазая берестяная личина. По углам темнели кованые фигурки, одна диковиннее другой.

То ли медведь, то ли человек? То ли дерево, то ли семипалая ладошка?

Вдруг откуда-то появилась кедровка и принялась настойчиво кружить над лодкой.

– Крэй-крэй! – жалобно скрипел её голос, напоминал скрежет ржавой калитки.

Гришка дотянулся до стоящей неподалёку берёзы и отломил подсохшую ветку, хотел было разворошить ею свёрток. Но ошалевший звёздный ворон набросился на него, чуть не опрокинул наземь, зашёлся пронзительным замогильным карканьем… И вдруг страшная догадка осенила больную Гришкину голову:

Это же домови́на[23], а там на прогалине – басурманский погóст[24]. Вот нехристи, хоть бы ребёнку крест справили!

Гришка выронил из рук берёзовую ветку, махом скатился со своего насеста, краем глаза заметил просвистевшую над ухом стрелу. Стрела гулко воткнулась в бревно. Спотыкаясь и оскальзываясь, он бросился наутёк, но погони не заметил. На бегу обернулся, глянул туда, откуда прилетела стрела, ни- кого не заметил, только присевшую на земляной вал пятнистую птицу…

Три дня его водило по кругу. И каждый раз он возвращался к проклятому погосту. Дедовская наука не помогала, сколь ни стучал по дереву и ни выворачивал наизнанку одежд – всё зря. Гришка изголодался, выбился из сил. Еле волочил ноги…

Когда совсем не было сил идти, разводил костёр, кипятил воду, бросал туда прошлогодние можжевеловые ягоды, жевал сосновую смолку. Тем и спасался. С каждым часом кашель становился всё сильнее и уж совсем долбил без передышки. Вырывал из тяжёлого, придавливающего горячкой сна, разрывал нутро. На четвёртый день Гришка уже почти выбрался к реке, углядел вдали её побуревшую набухшую ледяную корку с чёрными пятнами прибрежных проталин. Но продраться к берегу напрямки, сквозь валежник у него не получилось, пришлось делать крюк, и немалый.

Узкая тропа вилась вдоль талого болотца. Здесь-то он и угодил в ловушку. Кто-то установил деревянный самострел рядом с тропой. Устройство было так ловко припрятано среди молодняка, что он не заметил натянутой под ногами тонкой жилы и в этот раз подставился точно под стре- лу. Металлический наконечник впился в бедро. Гришка взревел и попробовал вытащить стрелу, но древко было очень тонким и обломилось. Вытянуть наконечник ему оказалось не под силу. Штаны медленно темнели, наливались бурой кровью. Гришку колотил озноб, руки не слушались. В надежде отыскать помощь он побрёл к берегу.

Сейчас я отдал бы всё что угодно, лишь бы встретить человека. Но, видно, крепко разгневал я хозяина тайги, раз он решил наслать на меня столько напастей!

Небо заволокли чёрные тучи. Ветер клонил толстенные деревья к земле, точно ивовые прутики, противился каждому шагу.

И даже кедровка оставила меня…

Сумасшедшая гроза застала Гришку на берегу, у старой корявой лиственницы. На изрытом трещинами чёрном стволе кто-то вырубил суровый человеческий лик.

Всё-таки есть здесь люди…

– Эй, кто-нибудь, помогите! – прокричал Гришка из последних сил.

Хриплый крик утонул в раскатах грома. Сквозь багряные тучи пробивались вспышки молний, дождь плетью хлестал Гришкину спину. Силы покинули его.

Всё кончено! Мне отсюдова не выбраться… Никогда…

В этот миг молния осветила небо. Обезумевший от огненной вспышки ветер просвистел меж стволов и сшиб Гришку с ног. Он рухнул на колени, перекрестился и зашептал слова прощальной молитвы.

Озверев от его слепой покорности, ветер взвыл и с корнем вывернул лиственницу из промёрзшей земли. Дерево со страшным треском рухнуло наземь, чудом не задев лежащего на земле Гришку.

Под вздыбленными, коряво тянущимися к небу корнями разверзлась огромная яма. Стараясь не обращать внимания на дикую боль в бедре, Гришка дополз до неё на четвереньках. Заметив зацепившуюся за корень деревянную куклу в тряпичных лоскутах, он сорвал её и прижал к груди, точно живое существо. Вместе с ней укрылся в земляной норе.

Я укрою тебя от бури, моя деревянная спутница… А может, спутник… с ходу и не разберёшь…

Гришка прижал колени к груди и почувствовал, как дрожь отпускает, тело становится легче, боль растворяется в темноте, где-то в небесной вышине разгорается тихий приветный свет…

Разорвавший ночную тишину гром на мгновенье вырвал его из забытья. Полыхнула молния, выхватила из мрака приближающуюся к нему коренастую фигуру, одетую в короткий, отороченный мехом, подпоясанный кожаным поясом тулуп. Человек легко скользил по насту широкими снегоступами. Из-за его правого плеча торчали лук и стрелы, на левом сидел мокрый и всклокоченный звёздный ворон…