Стоило Груздине захлопнуть за Гришкой тяжёлую створку, свет померк, и они с Галей вновь очутились на балконе рябининского особняка. Над приземистыми куполами Вознесенской церкви всё так же висели тяжёлые тучи, свозь них по-прежнему пробивалось солнце, но вот только старушки на балконе сейчас не было.

Ссутулив хлипкие плечи, Галя сидела в плетёном креслице и ласково трепала за белое ухо егозящего на её коленях медноглазого щенка:

– Девочка! Какая славная!

Отяжелевшая от материнского молока Тама лежала у Галиных ног и с блаженством поглядывала на прилепившегося к налитому соску крепкого кобелька, узнавала в нём себя.

В приступе щенячьей нежности Галя была необыкновенно хороша. Щёки её раскраснелись, глаза искрились бархатной муравой. Стараясь не глядеть на неё, Гришка изо всех сил цеплялся взглядом за врезающиеся в небо кресты храма.

Медноглазая самочка вытянула взъерошенную розоватую шею и громко тявкнула. Склонившись к Таме, Галя приложила к её груди проголодавшегося щенка, а потом громко вздохнула и нерешительно поднялась:

– Наконец-то дома…

– А ты будто и не рада! – сказал Гришка с упрёком и вцепился ладонями в балконную решётку.

Звонарь взобрался на колокольню, выдав три долгих благовестом, монотонно ударил будничным подзвонным. Гришка посмотрел на часы – без четверти четыре.

Что-то рано сегодня… Наверняка с литургией.

Галя снова вздохнула:

– Словно и не было ничего…

– Всё то ж! – Гришка смахнул рукой упавшую на перила дождевую каплю. – Тучи, кресты, нищие на паперти…

Галя подошла к нему, горячо дохнула в затылок, положила влажную ладонь на его плечо:

– Всё, да не всё, Гриша! Теперь у нас с тобой одна тайна на двоих.

Гришка обернулся к ней лицом:

– Девки тайн хранить не умеют! И часу не пройдёт, как гувернантке своей разболтаешь, за самоваром… между пасьянсами.

– Зря ты так, – вздёрнула бровки гимназистка, – я, между прочим, Груздине обещалась…

– Хм, любит, не любит, к чёрту пошлёт, к сердцу прижмёт… – Гришка отвернулся, перегнулся через парапет, внимательно осмотрел липу. – Пора мне. Тама по деревьям лазать не умеет, так что придётся тебе её вместе с выводком к воротам свести…

Галя сморщила лоб, точно накрахмаленную скатерть:

– Ты что ж, собираешься с балкона сигануть?

– Гм… Сигануть… Я по липе спущусь, а мешок с пожитками ты мне сверху сбросишь.

– А почему бы тебе по лестнице не сойти?

– Боюсь, маменька твоя заругает! – усмехнулся Гришка.

– А мы по той, что для прислуги… минуя флигель… – Галя не договорила. Вытянув шею, склонилась над парапетом, вцепилась взглядом в лежащий на траве клочок бумаги. Тот, словно живой, вздрагивал от ударов редких дождевых капель. – А это ещё что? Там, под липой? – выдохнула Галя.

– Серёжино письмо, – отозвался Гришка.

– Письмо? – Галя озадаченно хлопнула ресницами. – Разве? Ведь его старушка забрала?

– Ей-то оно на что? Она листок подолом смахнула, когда из-под стола выбиралась…

– А ты, значит, всё это видел и не сказал? – Галя округлила и без того огромные, как плошки, глаза.

Гришкины щёки обдало жаром:

– Получается, так! – Сделав вид, что он увлечён взметнувшимися с крыши голубями, Гришка присвистнул.

– Ах так! – гимназистка сверкнула глазищами. – Тогда скажи-ка мне, за какой такой надобностью ты сюда забрался?

– Ты того… Больно-то не зазнавайся… – Гришка холодно скользнул взглядом по лицу Гали. – Не за-ради тебя! Проверить хотел, куды Серёжа запропастился.

Галина Николавна досадливо закусила губу:

– Серёжа, значит?

Гришка кивнул.

– А зачем же тогда меня за юбку хватал? Тоже за-ради Серёжи?

– Чтобы ты, дурёха, в беду не угодила! – Гришка сунул пальцы в рот и протяжно свистнул.

Прибившиеся к балконным перилам голуби ошарашенно сиганули вниз и, спрятавшись под липу, принялись расхаживать взад-вперёд, сердито ворча и бестолково подёргивая сизыми головами.

– И Серёжа тут ни при чём?

– Ни при чём! – бросил Гришка и, легко перемахнув через перила, спустился по раздвоенному стволу наземь. Подобрав с травы подмокшее письмо, задрал голову вверх и крикнул: – Куль с вещами кидай. Я тебя у калитки обожду…

Не успел договорить – получил тяжёлым мешком по башке и улыбнулся.

А всё же сердитой она мне нравится больше!

Как только скрипнула калитка, Гришка по-хозяйски потрепал Таму. Оглядев суетливых щенков, неторопливо протянул гимназистке вконец размякший листок.

Галя громко хлопнула калиткой:

– Себе оставь! – И, взмахнув толстой косой, направилась к парадному крыльцу. – Серёжа велел вернуть тебе письмо, когда прочту…

– Серёжа? – переспросил Гришка и вцепился в бронзовые прутки. Но не услышал ничего, кроме глухого хлопка тяжёлой парадной двери.

Дворовый мальчишка выскользнул из конюшни, заметив сметливым взглядом чужака, издали погрозил кулаком.

Гришка развернулся, сложил письмо за пазуху, закинул мешок за плечо, свистнул Таму с щенками и зашагал к Вознесенской церкви…

Отстояв службу, он навёл справки и сообразил, что вернулся в тот самый день, когда они с Галей в будущее загремели.

Почесав затылок, Гришка дошёл до приюта обнять матушку, а уж потом решил наведаться домой.

Матушка встретила его приветно, обняла без надрыва, будто с утра виделись, скользнув сухой ладонью по подбородку, выдохнула с гордостью:

– Как же ты возмужал, Гриша. Вона, борода щетинится! А я и не приметила… А плечи-та, плечи… – Матушка обхватила Гришку за шею, притулила голову к его груди. – В обновках – прям жоних! Девки, поди, заглядыватца?

– Полно, матушка, каки девки? Мне ж учиться надобно! – Гришка прильнул к пахнущему хлебным мякишем маминому затылку. – Краше тебя девок нет. Ты у меня вона какая красавица!

Вынув из мешка подаренный Груздиной платок китайского шёлка с павлиньим хвостом, протянул матушке:

– Гляди, чего на ярманке выменял!

Матушка накинула плат на плечи:

– Чавой энто? За-ради какого праздника?

– К Рождеству не поспел, дак хоть сейчас наверстать…

Гришка послушно подставил лоб матушкиным губам. Пока принимал материнское благословение, приметил радостный румянец на её впалых щеках. Натянул на лоб новенький картуз и, махнув рукой, шагнул на мостовую.

Матушка, помолодевшая и счастливая, словно девка на выданье, долго провожала сына взглядом, а потом вдруг окликнула:

– Гриш, погодь, а чаво заходил-то?

– Заскучал! – откликнулся он, и слова его эхом разнеслись по сумеречной Ильинке…

Дойдя до дома, он неслышно юркнул в калитку, оставив Таму с щенками за кустом крыжовника, подался к крыльцу. Издали приметил дрогнувшую на окне занавеску. Поднялся по кривым ступеням, бросил мешок.

Надобно бы крыльцо починить – того и гляди провалится.

За порогом его встретила тётка Глашка. Согласно обычаю, огрела по морде вонючим полотенцем, зыркнув соловыми со сна глазами, пронзительно гаркнула:

– И на какие ж такие шиши тебя эдак расфуфырило?

Гришка отряхнул запылившуюся штанину новеньких, подаренных Груздиной портков, оправил рубаху ярко-синего ситца, скрипнув лаковыми сапогами, затянул потуже кожаный ремень с выкованной Зубреком пряжкой.

– Не твоё дело! – сердито огрызнулся он. Но тут же пожалел, потому как из-за шкафа вынырнула до боли знакомая фигура.

Гришка вздрогнул. Обычно отец появлялся дома за полночь…

Судя по налитому кровью взгляду, нынче он был совершенно трезв. Его сизые веки прикрывали подрагивающие в злобной судороге глаза, нелепо растопыренные ручищи нервно трусились.

– Гляди-ка, он ещё и ёрничает! – Отец стянул с полки кручёную плётку. – И на кой ты энту суку на двор приволок, да ещё с выводком? Самим жрать нечего…

Заметил, значитца!

Плеть со свистом взвилась над отцовой головой, смачно треснулась о немытые половицы. Криво ухмыльнувшись, отец шагнул к Гришке…

Пахнуло селёдкой и вчерашним перегаром.

– Говори, поганец, где шлялся и откудова у тебя деньги? Кого на энтот раз обобрал?

Гришка заглянул в отцово лицо. Чужое до отвращения, обезображенное пьянством и безропотным поклонением двух бессловесных баб лицо старика. Заглянул – и не нашёл в себе ни страха, ни боли… Лишь жалость. Жалость к этому никчёмному существу.

– Я не вор, – спокойно сказал он, – и ты энто прекрасно знаешь. А отчёт пред тобой боле держать не намерен. Чай, не дитё!

Отец громко сплюнул:

– А хто ж? Мужик, што ля? Бородёнка проклюнулась и туда же?

Отцова рука снова взвилась, он хотел огреть Гришку плёткой, но не успел. Гришкина ладонь крепко обхватила сухопарое запястье, не дала сделать взмах, стянула вздувшиеся вены похлеще железного наручника. Плётка безвольно обвисла, а потом и вовсе выпала из отцовой руки. Сизые веки дрогнули. На сей раз от удивления.

Распахнулись, точно ставни поутру.

– Ты глазами-то не хлопай, – прошипел Гришка, – не ударю. Я сыновний долг знаю. Но и себя тронуть не дам. А вот ежели увижу, что руку на мать поднял, – не пощажу, не посмотрю, что старик!

Приметив потухший отцов взгляд, Гришка отпустил его ослабшую руку, поднял с пола плётку.

Глашка шарахнулась в сторону и робко промямлила:

– Гриша, а может, картошечки? А? С пылу с жару…

– Собаку мою накорми, – сухо сказал Гришка, – ежели потроха есть – не жалей. Ей голодом нельзя, молока не будет.

– Ох ты, Боже ж мой! – Глашка всплеснула руками и, сердобольно покачивая головой, выскользнула из дому.

– Вот, значитца, как! – прохрипел отец и опустился на лавку. – Кормил я тебя, кормил. А ты, паскудник, на меня руку поднял?

– Посеявший ветер пожнёт бурю… – повторил Гришка вертевшиеся в пустой башке услышанные нынче слова проповеди.

Не глядя на отца, он внёс мешок в дом, пристроил вещи, переоделся и вышел вон. Уже в сенцах услыхал тихий, будто бы виноватый голос:

– Сынок?

Гришка обернулся.

– На опохмелье дай, сколь не жалко…

Порывшись в кармане штанов, Гришка бросил отцу пятак. Тот не поймал. Монета звонко брякнулась о стол, отлетела на пол, повертелась вокруг ножки стола и тихо легла на бок. Отец опустился на карачки, треснувшись лысеющей башкой о засаленную столешницу, чертыхаясь, забрался под стол, ёрзая по полу нечёсаной бородой, принялся ощупывать половицы…

Гришка отвёл взгляд – уж очень жалкое было зрелище.

Выйдя за порог, перекинул через плечо ремень с полным ваксы коробом, свистнул облизывающуюся Таму, дождался едва поспевающих щенков и пошёл прочь. По дороге забежал к Петровичу в участок, расспросил его про ограбление губернатора. Тот подтвердил происшедшее слово в слово. На Гришкин вопрос о Серёже Петрович скучно мотнул головой. Мол, с той самой ночи ограбления не видел малахольного…

Гришка расположился на Покровке под фонарём напротив театра. Битый час не подымая головы, полировал чужие башмаки. Время было позднее, но место хлебное, народу хоть отбавляй. Руки споро делали своё дело, в башке же царила полная сумятица.

Гришка пытался сообразить, чем обернулось его путешествие для Серёжи. Разбилась али склеилась энта проклятая кружка? Груздина шепнула на прощание, что у Серёжи всё хорошо. Вернулся, мол, в своё время, в школу пошёл. А боле ничего не сказала…

Андреич кое-что вспомнил, но далеко не всё… Отчего-то напрочь вычеркнул меня из памяти! И сколь ни пытался я ему на глаза показываться – всё зря!

Груздина сказала, всё оттого, что из его головы стёрлось то, что случилось до перемещения. То бишь ровно до того, как его в подземелье шарахнуло. И ещё все научные открытия из больной головушки куда-то улетучились. Ну, энто и не жалко! Глядишь, не станет боле по подземельям лазать. Себя бы вспомнил и семью свою, и то слава Богу.

Не раскрыла Груздина и как Андреич вернулся в своё время. «До» или «после» того, как Серёжа встретился со мной? Еже- ли «до»? Тогда, считай, и встречи нашей не было? Я про то помню, а Серёжа знать не знает? Не… Не может такого быть! Разве ж забудет меня друг закадычный? Да ни за что!

А ежели «после»? Тогда Серёжа вернётся в Томск к отцу и заживут они лучше прежнего в своём тереме с жар-птицами… И ежели не забудет он меня, всё равно не свидеться нам боле…

Грудь защемило, тоненькой стрункой запищала-застонала внутри тоска-печаль…

Эх, не услыхать мне боле Серёжиной скрипки!

Кто-то нахально шмякнул башмаком по деревянному ящику.

Ни «здрасьте» тебе, ни «пожалста». Да и башмак так себе, видавший виды… Не раз штопанный, хоть сразу и не разглядишь… Но у меня-то глаз намётан! Нос вона – поцарапан…

Царапина показалась Гришке очень знакомой.

Да и шов двойной, с лёгкой неровностью, вот тут, подле шнуровки…

В Гришкиной груди что-то оборвалось, точно та самая струна пищала-пищала да и лопнула.

Он поднял глаза. В дрожащих отсветах фонаря увидел конопатое лицо, конфузливую белозубую улыбку, нимб из торчащих во все стороны завитков… Гришка потёр глаза кулаками, приметил вертящегося у ног чернявого щенка…

Нимб всё ещё светится…

– Шишкин корень! Серёжа? – вскрикнул Гришка и не признал собственного сиплого голоса.

– Григорий? – Нимб дрогнул вместе с пламенем фонаря, конфузливая улыбка испарилась, веснушки сползли с раскрасневшегося носа.

– Ты того… не реви токмо! – Гришка шмыгнул носом и чуть было не задушил друга в объятиях…

Спустя час они разменяли очередной заработанный Серёжей империал, привязали собак к ограде и чинно расположились в трактире «У Кузьмича».

Еремей Сидорыч нынче крепко смахивал на того самого Еремея-толмача, что служил Груздине. Гришка никак не мог отвлечься от этой мысли и всё время косил на него правым глазом. Но как только тот вынес «де-воляй», Гришкины думы потекли в правильное русло. Дожевав, он спросил Серёжу, как тот снова здесь оказался.

– Знаешь, а я ведь думал, что всё это бред сумасшедшего: смерть папы, ты, губернатор, ярмарка… – тяжело вздохнул Серёжа. – Навязчивый сон, который долго меня не отпускал. Мама меня тогда к психологу водила… Тот внимательно слушал мой рассказ про то, что я как будто в двух параллельных реальностях живу. В настоящей – папа жив и почти здоров, только не помнит ничего… А в той, другой, что ночами снится, – всё гораздо хуже… Там я после смерти отца места себе не находил, музыкальную школу бросил, и нам пришлось перебраться в Нижний, а потом и вовсе об асфальт в арке треснулся и очутился в девятнадцатом веке… Психолог сказал, что такое случается на фоне сильных переживаний и это всего лишь конфабуляции…

– Конфабу… что? – выпучил глаза Гришка.

– Я загуглил потом – это ошибочные воспоминания, в которых реальные факты сочетаются с вымыслом и переносятся во времени. И всё это из-за психологической травмы, вызванной беспамятством отца. Ну, типа, мой мозг вытесняет всё, что не может принять, и живёт фантазиями. Мне тогда ещё дурацкие таблетки прописали. Я от них всё время какой-то варёный был, но легче не становилось. Я постоянно возвращался мыслями в тот день, когда мы вернулись из Питера и застали папу в больнице с перевязанной головой. Это было жутко… Он знал, кто он, где и кем работал, но не узнавал ни меня, ни маму с Дашкой. Заново учился жить, каждый раз что-то переспрашивал, трогал всё вокруг, силился вспомнить, откуда ему это знакомо. Я тогда ещё мелкий был и очень за него испугался… и за себя… Иногда мне каза- лось, что он притворяется, и я злился на него, просил рассказать, что же случилось на самом деле. Он молчал… Со временем я привык к тому, что мы с папой заново узнавали друг друга, и окончательно поверил в то, что наша с тобой встреча всего лишь конфабуляция…

А в конце мая папа пришёл ко мне на отчётный концерт и вдруг всё вспомнил… В тот самый момент, когда я исполнял его любимую мелодию. Представляешь?

– Всё-всё? – встрепенулся Гришка.

– Да! До того самого дня, как его во время завала по голове стукнуло…

– И он рассказал тебе, как это случилось? – От волнения у Гришки в животе заурчало.

Серёжа кивнул:

– Он в институте секретные исследования по перемещениям во времени проводил… Они со своим приятелем Змеевым даже специальный прибор для обнаружения временных дыр собрали. И папа умудрился у губернатора Баранова в гостях побывать. Вот откуда их общая фотка!

– Угу… – торопливо поддакнул Гришка. – А дальше-то что?

– После нашего отъезда в Питер папа нашёл портал в будущее. Он находился в заброшенной подземной шах- те, и они спустились туда со Змеевым. Но что-то пошло не так… из-за дождя, а может, от старости балки в шахте треснули и их завалило…

– Враз? Обоих?

– Обоих…

– И больше с ними никого не было?

– Был, спелеолог… отстал немного, шнурок завязывал. Это его и спасло, он сразу же помощь вызвал… Папу через несколько часов нашли. А вот Змееву повезло меньше… его вовремя достать не успели.

– И всё? Это всё, что твой отец припомнил?

– Нет, конечно. И меня вспомнил, и маму, и Дашку, и всю нашу жизнь… И даже как мы с ним однажды кормушку для птиц мастерили… В общем, всё у нас теперь наладилось. Только с исследованиями у папы затык вышел. Хоть мама ему и запрещала – он вернулся в институт и попытался начать всё заново, но пока без толку… Ноут вместе с прибором остался под завалом, а все институтские архивы кто-то уничтожил, ничего не осталось… Да и с головой у него теперь не очень… болит… черепно-мозговая бесследно не проходит.

Гришка вздохнул с облегчением.

Как же так вышло, что Андреич со Змеевым не в прошлое, а в будущее собрались? Да ещё и без них с Галей? Видать, запамятовал Андреич, что и как… или… Неужто Груздина постаралась? Заморочила ему голову?

Гришка поскрёб пятернёй затылок:

– Выходит, не отец тебя сюда провёл?

– Нет, конечно… – Серёжа замешкался, нырнул в свой рюкзак, вынул из него помятую фотографию, протянул Гришке. Тот вынул из-за пазухи такую же и усмехнулся:

– Два надутых фазана! Я с синяком под глазом, а ты – без…

– Я эту фотку на днях в музее фотографии увидел, – продолжил Серёжа, – мы как раз в Нижний на юбилей к бабушке прилетели. Я чуть в обморок не грохнулся, когда узнал себя на старинной фотке. А как нашёл в бабушкином шкафу твои ботинки и «Дон Кихота» с дарственной надписью Баранова, так и вовсе крышу снесло. Всё спрашивал бабушку, как они в шкафу очутились, а она только глазами хлопала. Я принялся бродить по Покре – старушку с яблоками разыскивал и на балкон рябининского особняка без конца забирался.

– И чего?

– Чего-чего? В пятницу тринадцатого подкараулил старушку у той самой подворотни, в арке. С ног сбивать не стал, решил дело интеллигентно… Для начала расспросил осно-вательно. Та рассердилась да и сболтнула, что ей из-за моей дурацкой прыти пришлось реальности запараллелить… Понимаешь, когда я из будущего в прошлое занырнул, нарушилась хронология и что-то там изменилось… Может, слышал? Прикольная штука – «эффект бабочки» называется… Благодаря ей папа остался жив, а два самых ужасных года моей жизни остались в параллельной реальности. Это как чек-пойнт в игре… Если сохранился – возвращаешься к исходной точке и проходишь заново…

– Ишь чё? – вклинилась в разговор взявшаяся из ниоткуда старушка и пихнула Серёжу в худосочный бок поросячьим ридикюлем. – Антеллигент нашёлся… Подвинься, кому говорят!

Серёжа даже поперхнулся от неожиданности. Но перечить не стал, тихонько сдвинулся на противоположный конец скамьи. Гришка и глазом не успел моргнуть…

– Слушай сюды, молодёжь! – старушка присела, поёрзав по скамье, барски прищёлкнула пальцами.

Половой спохватился, выскочил из-за стойки, оскальзываясь на поворотах, рванул к ней.

– Зовут меня Аграфена Семённа, и с сего дня вы поступаете в моё личное распоряжение. Буду за вами приглядывать днём и ночью. А коли бузить надумаете, миндальничать не стану…

– В безвременное странство сошлёте? – усмехнулся Гришка.

– Будешь дерзить, Гришка, ещё дальше спроважу…

– Я же не сказал ему всего… – всплеснул руками Серёжа.

– Вот те раз… А я думала, мы ужо отмечаем! – Старушка шмыгнула востреньким носом, сделав вид, что всё в полном порядке, обернулась к половому и принялась загибать пальцы. – Ммм… так, Еремеюшка, принеси-ка мне картошечку фри, стрипсов двойную порцию и компот!

– Аграфена Семённа, позвольте справочку навести-с, вы сказали компот?

– Оглох, что ли, старый? – как-то вдруг осерчала старушка. – Компот! Что же ещё?

– Точно-с компот? Или всё же самоварчик с байховым?

– Чаю не надо! У меня от него изжога – страсть какая. Компот, и точка! Абрикосовый с мякотью. Ах да, и вашей «казённой» ветчины с солёными огурчиками. Оченно они у вас замечательные.

Бабуся не успела договорить, а Еремея Сидорыча уж и след простыл.

Гришка хотел было спросить, что это за кушанья такие…

Какая-то фря да трипсы? – но из деликатности промолчал. – Чуть позже сам спрошу у Сидорыча новую минью.

Старушка довольно причмокнула и уставилась на Гришку сквозь стёкла несуразных раскосых очков:

– Теперича о главном! Серёжа хотел сказать, что у меня до вас есть дельное предложение.

– Руки и сердца? – Гришка испуганно моргнул.

– Нет, ну ты погляди на него! – старушка сердито потрясла указательным пальцем. – Ты, Григорий, мне энто прекрати! Я же говорю: сейчас о главном. Значит – запечатай свой болтливый рот и слушай во все свои большие уши.

Гришка хотел было возмутиться, что уши у него не очень-то большие. Но его рот и вправду запечатался и не смог проронить ни слова, а уши прямо-таки затрещали от натуги…

– Так-то лучше! – хихикнула старушка.

– Эриксоновский гипноз… – шепнул Гришке Серёжа. – Гибкая модель, через пару минут отпустит.

Старушка нетерпеливо шикнула:

– Благодаря твоим стараниям, Григорий, в Томской губернии образовалась вакансия Хранителя. Второй год ищем кандидатуру, и всё никак! Приходится самой замещать, на полставки, так сказать… Потому Правление приняло единогласное решение завербовать двух стажёров. Лет так на пяток, для обучения основным навыкам. Серёжа ужо согласился, осталось тебя урезонить.

Гришка громко и невнятно замычал. Мужики за соседним столиком обернулись. Серёжа хихикнул и вдруг ляпнул:

– А я тут как раз прикинул: вакансия – одна, а нас – двое…

Договорить он не успел – старушка свела седые брови и, стрельнув в него взглядом, точно брандспойтом, снова обернулась к Гришке:

– Ты не надрывайси, милок! Помолчи чуток, дослушай… Барской зарплаты я не обещаю. Но полное довольствие на время стажировки гарантирую. Еда, одёжа, технические средства, так сказать, за мной. Гм… из мотивирующего… – Старушка залезла вилкой под косынку и почесала ею затылок. – Устрою-ка я тебя, Григорий, в техникум. Ежели справишься с обучением – выбьем льготное место в Политехническом университете. Поживёшь пока в доме у Андреича – у них на площадке однокомнатную в аренду сдают. Квартплату в долг запишем, без процентов, расплатишься, когда сможешь…

Гришка снова замычал…

– Увольнительная будет, как без её! На полторы суток – домой, еженедельно. Отмечаться будешь у меня, я завсегда с яблочками на Покровке. – Аграфена Семёновна подметила, как погрустнели Гришкины глаза. – За матушку свою не беспокойси, присмотрим! Ежели чего, в обиду не дадим. Да и у тебя круглосуточный догляд будет. Так-так… Кажется, ничего не забыла… Ах да! Из минусов: подписка о неразглашении – само собой, продолжительные командировки в регионы с неблагоприятными климатическими условиями – без вариантов! Вроде ещё что-то было… – Старушка порылась в ридикюле, вынув оттуда мятый лист, долго бегала по нему глазами, после, неторопливо почесав подбородок, высморкалась в огромный носовой платок и небрежно бросила: – Обет безбрачия я уже называла… Ну, пожалуй, и всё! Остальное мелочовка.

На «обете безбрачия» замычал Серёжа. Бабуся виновато взглянула на него:

– Кажется, в прошлый раз я не сверилась со списком… Ну-ну, не пужайтесь вы так! С обетом безбрачия не всё так плохо! Семью, конечно, не заведёшь. Но мы ж не изверги какие… На такой случай имеются кой-какие исключения. Вот, например: вербовка семейной пары, – бабуся вынула из ридикюля перо и чернильницу, поставила в листочке жирную галочку. – Гмм… тут, как с вакансией повезёт, но в целом…

У Гришки расклеился рот. Ворочая языком, точно снятым с жару расстегаем, Гришка наконец спросил:

– Энто какой-то иллюзион, мистификация, да?

Старушка вздохнула:

– Нет, милок, энто суровая реальность! Советую долго не раздумывать, такие вакансии на дороге не валяются… Опять-таки – с другом и дело спорится! А ежели ты об свербигузке своей печёшься, так и зря… Не пара она тебе, Гриша, ой не пара…

На этих словах глаза старушки заегозили-забегали. Она стянула с носа очки, принялась старательно протирать стёкла носовым платком.

Гришка отмахнулся от её намёков, точно от назойливой мухи.

– Чего делать нужно? – спросил он сурово.

– А вот это ужо по-мужски, Гриша! – взбодрилась бабуся. – Сущие пустяки: за хронологией времени следить, заблудшие души восвояси отправлять, людям в беде помогать. Ничего безнравственного… Зуб даю, токмо в соответствии с совестью! Ежели к подписанию договора перейдём, все шестьсот шестьдесят шесть пунктов должностного регламента разжую и по полочкам разложу, останется проглотить.

– Хронология времени, говоришь? – переспросил Гришка и почесал висок.

Старушка кивнула.

– Энто тот самый закон, по которому из будущего нельзя в прошлое попадать? – Гришка глянул на бабусю цепким взглядом.

– Верно говоришь, верно! – старушка блаженно потёрла рябые ладошки.

– Тогда как же я из двадцать первого в четырнадцатый век попал? – усмехнулся Гришка.

– Стоп-стоп-стоп! Ты тоже успел во времени попутешествовать? А я почему до сих пор не в курсе? – возмутился Серёжа. – Аграфена Семёновна, вы мне ничего такого не говорили! И что значит нельзя попадать? Я же как-то попал.

Старушка почесала вилкой висок:

– А ты, касатик, не шуми, я женщина пожилая, мало ли чего позабуду… Память, чай, уже не девичья… Да и нечего кому попало…

Серёжа шлёпнул себя по лбу растопыренной ладошкой:

– Аграфена Семёновна, вы что, сознательно меня дезинформируете? Что значит кому попало? Я, между прочим, стажёр! Лучше скажите прямо: перемещения в прошлое разрешены или нет? И каков механизм действия? Хокинг, например, считал, что вероятность таких путешествий очень мала… Но если принимать во внимание теорию струн с её одиннадцатью пространственно-временными измерениями, он допускал наличие искривлений пространства и времени, способных преобразовывать виртуальные частицы в почти реальные, движущиеся по замкнутым траекториям…[174]

Гришка и старушка переглянулись. Гришка пожал левым плечом. Аграфена Семённа горько вздохнула:

– Вот оно – горе от ума-то!

Серёжа осёкся и, обиженно моргнув глазами, затих.

– И всё же, любезная Аграфена Семённа, как так выходит, что ты туда-сюда без конца шастаешь? – спросил Гришка. – Да и я в прошлом немало делов наворотил… Ежели Серёжу послушать – круто я развернул будущее, и его, и Андреича, и своё собственное. И по энтому вашему закону мне ничегошеньки не будет?

– Андреича? – снова встрепенулся Серёжа. – О чём это ты?

– Я тебе чуть погодя расскажу… – отмахнулся Гришка.

Серёжа хотел было что-то сказать, но бабуся снова глянула на него, и тот враз обмяк.

– Законы для того и существуют, Гриша, чтобы их обходить. Токмо вот цели у обходящих бывают разные. Ох, разные! – она отрешённо покачала головой. – Тебя я в двадцать первый век не развлечения ради заслала, не по собственной блажи. Нужон ты мне был! Знаешь ли… эти извечные юридические закавыки! То, что можно простым смертным, Хранителям непозволительно. Вот и пришлось немножко покумекать, изобрести, так сказать, хитроумный план…

Гришкины брови поползли на лоб:

– Так энто твоих рук дело? И мы с Галей по твоей воле в такую даль забрались?

– Моих, милок, моих! Змеева давным-давно пора было на чистую воду выводить, да и Андреича, бедолагу, вызволять нужно было…

– Откудова вызволять? Ежели б я Галю на том балконе смог удержать и мы бы в будущее не загремели, дак и Андреич и не полез бы в тот лаз…

– Так-то так, Гриша, да не совсем… Если бы не вы, Андреич всё равно бы оказался в этом подземелье. Змеев ему нужные координаты подсказал, а сам ловушку устроил, рассчитывал на то, что тот либо погибнет, либо в прошлом на веки вечные застрянет… Так что без вас ему было не справиться…

– Так это ты моего папу спас? – всплеснул руками очухавшийся Серёжа.

Гришка не ответил ему – прищурившись, глянул на Аграфену Семёновну немигающим взглядом:

– Но как же ты наперёд могла знать, что я на балкон подамся и Галю за подол ухвачу? Что Галя под колёса экипажа попадёт, а Меченый собьёт координаты?

Старушка хитро повела бровью.

Гришка запыхтел:

– А Правление как же? Как ты у них разрешение заполучила?

Старушка поморщилась:

– Мне ихние разрешения ни к чему!

– Разве ж может какая-то старушка Правлению указывать? – усмехнулся Гришка.

– Хм, какая-то старушка? – Аграфена Семёновна надулась, словно рассерженная индюшка. – Ежели эта старушка – заслуженный Хранитель и почётный орденоносец, то она сама кому хошь указов надаёт, и уж пусть попробуют ослушаться!

– Аграфена Семёновна – председатель Правления, – шепнул на ухо Гришке Серёжа, – я её должность рядом с подписью на договоре видел…

– Смотри-ка… Скрипач, а соображает. – Старушка одобрительно похлопала Серёжу по плечу. – Научишься примечания в договорах читать – цены тебе не будет! Договорником на полставки возьмём.

– Председатель Правления? – переспросил Гришка и ухватился за скамью, чтобы не упасть.

– Медленно ты, Григорий, к обстановке адаптируешьси, всё по два разу переспрашивашь! – рассердилась старушка.

Гришка даже сконфузился от таких слов и не подумав брякнул:

– Энто я так, для верности понимания! Ну а ежели начистоту, хотел я у вас, Аграфена Семённа, справочку навес- ти, не могли бы вы меня в одно местечко направить, так сказать, не в службу, а в дружбу?

– Погляди-ка на него! Ну и молодёжь пошла! Без году неделя, а туда же – с прошениями… Поди, на Берикульский прииск в 1828 год к девке Вере намылился, за золотишком? – Изогнув коромыслом левую бровь, бабуся больно треснула Гришку ложкой по лбу. – Ох, доведёт тебя до беды золотая лихорадка!

– Золото тут ни при чём! – Гришка утёр навернувшиеся от досады слёзы. – Разве ж может оно время вспять обернуть или жизнь человеку спасти?

Аграфена Семёновна как-то сразу подобралась, виновато отодвинула ложку:

– Ты, Гриша, не кручинься. Шаман твой судьбе своей хозяин – коли решил, так тому и быть. И ежели ты его навроде Андреича выручать собрался, так я тебе сразу скажу…

Гришка всхлипнул:

– Свидеться хотел, обнять разок-другой, попрощаться… Как-то всё не по совести вышло…

Аграфена Семёновна сочувственно вздохнула:

– Жизнь – не рубаха, её, Гриша, наново не перекроишь. Послушай старую – обучись жить со своими ошибками, они тебе службу великую сослужат…

– Значитца, не свидимся с ним боле? – в Гришкином голосе сквозила безнадёга.

Аграфена Семёновна сердобольно покачала головой и, протянув ему свой носовой платок, ответила:

– Сговоримся. А уж там как Бог даст! Не в службу, а в дружбу!