Следующим солнечным днём Гришка с Серёжей прогуливались по Большой Покровской.

– Улица-то всё та же, токмо теснее и выше… – вертел головой Гришка. – А год нынче какой?

Серёжа заглянул в смартфон:

– Две тысячи девятнадцатый, шестнадцатое сентября.

– Значитца, тринадцатая седмица по Пятидесятнице!

Заскочили они сюда не случайно. Аграфена Семёновна самолично препроводила – обмундироваться. Серёжа махнул рукой вправо:

– Вот здесь шоурум этот, в подвальчике, напротив той самой арки, в которой я тогда головой бабахнулся…

– Шоу… чего? – недовольно пробормотал Гришка.

– Шоурум – ну, это магазин одежды…

– Так бы и сказал – магазин готового платья. Напридумывают словечек заковыристых, вовек не выучишь!

Гришка пробежал глазами по вывеске. «Моя полка». На входной двери заметил две таблички. Первая: «Закрыто», вторая: «Учёт».

Но стоило Серёже постучать – железная дверь отворилась, и худенький паренёк с собранными в пучок волосами впустил их внутрь.

Сколько же тут безделиц! Бусики, баночки, финтифлюшки. Из полезного – разве что носки… Особливо вот энти, белоснежные… – Гришка прихватил две пары с красной надписью «Мути добро». – Правда, метка на них какая-то мутная…

Серёжа похлопал друга по плечу:

– Носки – просто пушка, и надписи сейчас в тренде!

Гришка почесал пятернёй затылок… Серёжа улыбнулся и перевёл:

– «В тренде» – по-вашему «по последней моде», а «пушка» – очень хорошие.

– А «мути» тут за какой такой надобностью?

– Ну… – растерялся Серёжа, – мутить значит замышлять. Типа, замышляй добро!

– Какого такого типа?

– Никаких типов, это так, слово-паразит.

Гришка нервно сморгнул:

– Кого поразит?

– Гриш, да не грузись ты так… Хорошие носки, и надпись правильная. Надо брать! – Серёжа закинул носки в металлическую корзину.

Но носками дело не окончилось. Миновав две узких комнаты, они нырнули в спрятанную за прилавками крохотную дверь и очутились в огромном зале. Зал был уставлен ровными рядами металлических вешалок на колёсиках, на них висела одежда.

– Ничего себе! – восхитился увиденным Серёжа.

– Батюшки, роскошь-то какая! – воскликнул Гришка и, пощупав новенький офицерский мундир с позолоченными эполетами, огляделся.

Чего тут только не было… Босяцкие потрёпанные руба- хи, французские манерные кафтаны с кружевным жабо и стыдным белым трико, мешковатая и бесформенная одежда с непонятными надписями и истёртыми на коленках голубыми портками…

Серёжа с ног до головы обрядился в чёрное: длинное пальто тонкой шерсти, навроде пальмерстона[175], брюки английского сукна на поясе и кофту мелкой вязки, натягивающуюся чулком через голову, с воротом под самое горло. Завершил наряд узкими полуботинками на тоненьких шнурках и огромным зонтом-тростью.

Гришка обошёлся без лишнего форсу. Подобрал к носкам свободные белые штаны до колен с синим лампасом. Натянул свободную рубаху без пуговиц, с обрубленным рукавом и огромной цифрой «13» на спине и белый с синей оторочкой бомбер «с начёсом». Последний ему Серёжа посоветовал. Всё это безобразие завершил белыми же кроссовками на высоченной подошве – тоже с Серёжиной подачи. И сразу почувствовал себя щёголем…

Продавец предложил парням парикмахерские услуги в качестве презента. Серёжа деликатно отказался, а Гришка случая не упустил, теперь вертелся перед зеркалом и ворчал:

– Кто ж так стрижёт, а? Нет, ну ты погляди… Заушины напрочь сбрил, ладно хоть чуб оставил… На брильянтин поскупился, а вот одеколону не пожалел, сдобрил щедро – аромат на всю лавку, видать, заморский – вонючий.

Гришка собрался прикрыть чуб картузом, но Серёжа не позволил:

– Не стоит, Гриш, в этом картузе тебя с ходу расколют…

Расколотым Гришке быть вовсе не хотелось. Потому он скрепя сердце согласился на белую бейсболку:

– Ничего так кепи… Не картуз, конечно, но, как говорится, сойдёт.

Стоило Гришке с Серёжей в новых нарядах пройтись по Покровке, все расступались и оборачивались. Гришка попра- вил перекинутый через правое плечо шаманский бубен, а через левое здоровый лук и, ткнув Серёжу локтем в бок, зарделся:

– А девки-то, девки! Гляди, токмо что в обморок не падают… Видать, отродясь таких щёголей не видали!

– Не льсти себе, Гриш, это не из-за прикидов наших… из-за собак…

Гришка оглядел идущую перед ними хвостатую братию.

Буся, превратившаяся в огромное чёрное, но совершенно доброе чудовище, вышагивала впереди. Бок о бок с ней шла прилично исхудавшая, тревожно оглядывающаяся Тама. За той уверенно семенили подросшие щенки-подлетки: похожий на мать толстолапый кобелёк и рассудительная молоденькая волчица с отцовыми глазами.

Серёжины руки были заняты зонтом и скрипкой. Буся тащила в зубах его потрёпанный рюкзак.

Гришка тоже себе такой приглядел. Синий с белыми буковками! Буковки ладно складывались в слова.

Светилась на нём аккуратная и очень верная, как ему показалось, надпись: «Я выбираю будущее!»

Покровка гудела. Людей было полным-полно. Гришка с интересом разглядывал прохожих и незнакомые здания.

Удивительно, экипажей нет вовсе – ни конных, ни моторных. И даже электрические вагоны не громыхают. Народ прогуливается, чинно посиживает на украшенных цветами террасках, прикрываясь пёстрыми пледами, попивает чаёк…

А энто никак дом купца Остатошникова? Кто же его эдак разукрасил? Над входом – птичья башка, стеклянная дверь с ручкой-топором и надпись какая-то заковыристая…

У двери Гришка заметил огромного бородатого мужика в кожаном фартуке. Лысая башка здоровяка и голые ручищи были разукрашены татуировками.

…Мясоруб, – наконец прочитал Гришка. – А энто же – мясная лавка!

Гришка ткнул пальцем в бородача и обратился к Серёже:

– Слышь, а как мясник умудрился себя изукрасить эдакими регалками?

– Так это же татухи, – объяснил Серёжа, – такие в любом тату-салоне сделают. Но я тебе не рекомендую – процедура хоть и популярная, но довольно болезненная и не самая гигиеничная…

– Разве и мне такую сделают? – оживился Гришка. – Иль токмо таким головорезам, как энтот в фартуке? Есть у вас особливые правила на сей счёт?

– Никаких правил! Заплатишь – всё что пожелаешь сделают…

– Хм, а у нас лишь ссыльнобеглым да ссыльнокаторжным такие отметины положены. Говорят, самые знатные регалки – у заслуженных воров. Но не больно-то они почётны – срам! И якобы сам царь-батюшка Николай такую на себе изобразил, когда по Японии цесаревичем разъезжал…

– Да ладно? – встрепенулся Серёжа. – Сам Николай Второй?

– Он самый! У него на правой руке огромный огнедышащий змей нарисован, навроде нашего Горыныча, токмо с одной башкой. Я такие на ярманке не раз у раскосых торговцев видывал. А ещё сплетничают, что энта змея заморская – знак нечистого. Из-за неё цесаревича однажды чуть не убили…

– Ух ты, – удивился Серёжа, – а я до сих пор не в теме! Надо будет погуглить…

Гришка не дал Серёже вынуть из рюкзака телефон, вцепился ему в руку, попросил занять ему тутошних денег до получения первого жалования и отвести в тату-салон.

Серёжа долго упирался, даже спросил, не боится ли Гришка быть убитым, но потом всё-таки привёл его в подворотню на перекрёстке улицы Ошарской и Грузинского переулка.

Спустя несколько часов на Гришкином левом плече красовался звёздный ворон с расправленными в полёте крыльями.

Точь-в-точь как у Косыра!

– Боли – самая малость, плечо распухло и покраснело, но энто – пустяки! – хвастался Гришка другу. – Зато зарубка на всю жизнь, не смоешь, не ототрёшь, разве ж токмо по живому срезать.

– Вот теперь можно и домой, – устало закатил глаза Серёжа, – в «Столовой номер один» перекусим – и в путь. Аграфену Семёновну лучше из себя не выводить…

– Полно тебе, Серёжа, Семённа – женщина мягкосердечная, так… для виду хорохорится. Обходительный заход к ей требуется. Ласковое слово, оно того… и собаке приятно! – Гришка потрепал Таму по холке и, подмигнув Серёже, зашагал к Покровке.

Они как раз повернули к зданию Центрального банка, Гришка долго им восхищался, а Серёжа предложил сделать селфи. И вдруг Гришка услыхал музыку… Доносилась она с противоположной стороны Покровки. Гришка оглянулся…

Тощий короткостриженый мужичок с интеллигентной бородкой, в чёрном трико, с чёрной же гитарой, ронял сиплые слова на ветер… Они катились вдоль мощёной улочки и западали в Гришкино нутро, точно камушки в ботинок:

Из закатного марева выплыл розоволосый ангел с знакомым Гришке лицом, покачивая огромными снежными крыльями, направился к нему…

Земля под Гришкой качнулась, ноги пристыли к мостовой.

– Галя? – прохрипел он.

– Не… – Серёжа зачарованно мотнул головой. – Это наша Маша, Маша Рябинкина! Видишь, родинки над губой нет. И волосы почему-то розовые!

Ангел Маша натянула тетиву хлипкого лука и выпустила бутафорскую стрелу с наконечником в виде маленького кроваво-алого сердца. Стрела скользнула по Гришкиному плечу и бестолково ткнулась в Серёжин пальмерстон. Тот улыбнулся и ухватил стрелу рукой. Ангел Маша рассмеялась и подошла ближе. Глядя Серёже в глаза, прозвенела колоколь- чиком:

– Стильный лук, только чёрных крыльев не хватает!

Гришка не понял, при чём тут «лук», ведь у Серёжи его не было. А у него был…

Но Серёжа почему-то не удивился. Покраснел, как дозревший на припёке ранет, и тихо пробормотал:

– Тебе тоже идёт… розовый, в смысле… и вот это всё!

Ангел Маша наконец заметила Гришку, оглядев его с ног до головы, едва кивнула…

И тут Гришка наконец углядел, что крылья у Машки вовсе не натуральные… Вырезанные то ли из картона, то ли из какого другого матерьялу и крепятся поверх белого савана лямками, так же как мой ранец.

– Вот, ангелом подрабатываю! – снова засмеялась Машка. – На новый инструмент коплю…

Серёжа бестолково мыкнул.

– Тебя сегодня в школе не было. Я думала, ты заболел…

Эк, как она его сверлит-то миндальными глазами.

– Да нет… – Серёжа растерялся и принялся соображать, в какой реальности он сейчас находится. В действительной или в той параллельной, о которой он Гришке всю ночь в приюте рассказывал.

Гришка скользнул взглядом по лицу Серёжи:

Ну и физиогномия… Смотри-ка, кажется смекетил…

Серёжа наконец определился с реальностью и решительно сказал:

– Я сегодня уезжаю.

– Надолго? – Машка растерянно опустила лук и поглядела на кончики выглядывающих из-под белого платья кроссовок.

Серёжа судорожно глотнул воздуху и отрезал:

– Навсегда… В Томск возвращаюсь.

Машка уронила лук на мостовую…

Мужичок снова заголосил:

У Гришки даже слёзы на глаза навернулись…

Как-то неловко стало ему стоять вот так, рядышком с ними. Он отошёл в сторону, притулился спиной к фонарю.

Окружённый плотною толпою мужичок продолжал петь. Пёстрый люд покачивался из стороны в сторону, подпевал…

Гришка вынул из рюкзака потрёпанный листок, развернул…

Верхние строки смазались. Сизые разводы походили на грозовые тучи, а приписанные снизу строчки – на косые и едва читаемые стрелы дождя. Припоминая правила выразительного чтения, Гришка принялся разбирать Серёжины каракули:

Галя, я сегодня уезжаю. Навсегда…

Многоточие ставится, когда начатое предложение почему-нибудь не закончено, – продолжительная остановка.

Пожалуйста, не обижайся.

Большая остановка.

Я видел, как ты смотрела на Гришу. Я всё понял. Я желаю вам счастья!

Знак восклицательный – сильное повышение голоса как следствие особенного чувства.

Он достоин тебя.

Большая остановка? Мог бы и восклицание поставить!

А я нет!

Дурень!

Мы с тобой из разных миров и не можем быть

Смазано…

Верни ему это письмо, когда дочитаешь, —

Черта, или тире, ставится при пропуске отдельных слов или предложений, который делается намеренно для сообщения речи большей выразительности.

он должен знать.

Конец!

Мужичок допел. Зрители разразились громкими аплодисментами…

Гришка искоса глянул на Серёжу, тот приобнял Машку, робко, точно примеривался и боялся промахнуться. Машка скользнула по его малиновой щеке бледными губами.

Эх, галантерейной души человек, урвал-таки поцелуй!

Гришка перевёл взгляд на разлёгшихся возле него четырёх собак, на сидящего в коляске карапуза. Тот усердно сосал палец и смотрел на Гришку любопытствующим взором. И на душе у Гришки отчего-то просветлело… То ли от хорошей песни, то ли от упавшего на мостовую закатного луча, то ли от лукавой улыбки мальчонки…