Груздина проводила Гришку до самой двери. В дорогу снаряжала сама. Привела дюжину собак с прозрачными, как у неё, глазами. Достала из амбара старенькие, но крепкие нарты. Нарядила Гришку в тёплую лохматую шубу и капор, заставила натянуть штаны из козьей шерсти и высоченные оленьи сапоги с подвязками, сунула в мешок с припасами рукавицы и шарф. К лежанке с Косыром прикрепила инструмент, снегоступы и излучье.

Гришка негромко возмущался:

– Зачем мне всё энто? Конец лета на дворе!

Но когда выбрался из влаза, понял, что крепко ошибся…

Рассвело. Сиреневую дымку остывшего неба подтапливало масляное зарево. Лес завалило снегом. Меж чёрных кедров, подвывая, рыскала изголодавшаяся вьюга, скрежетала заледеневшими ветками, стягивала с них белоснежный платок. Пороша колола глаза, леденила руки. Стоило шагнуть вперёд – тело проваливалось в сугроб по самый пояс.

– Мороз не велик, а стоять не велит! – Гришка дохнул на посиневшие костяшки пальцев.

Приметив знакомый кедр, он усмехнулся, подвязал к нему припасённую заранее шёлковую ленту. Смахнув со своих редких усов иней, укутался в шарф, натянул варежки, свистнул кувыркающуюся в сугробе Таму, остальные собаки сами пошли. Впряг их в упряжь, велел Таме править к погосту, сам взобрался на подножки, ухватился за дугу и с протяжным посвистом тронул.

То ли собаки были хорошо обучены, то ли Гришка так быстро освоил езду на собачьей упряжке… Но, как бы то ни было, нарты бойко летели вперёд, обходили взгорки и низины, тормозили на спусках – стоило Гришке коснуться ногой оштóла[156].

Собаки ни разу не опрокинули скорбной поклажи, не перевернули погонщика. Вьюга унялась. Гришкины глаза щурились и слезились от искристой белизны, дух захватывало от морозного ветра, но на душе было спокойно.

Нижний Новгород… Томск… Руян… Грустина сейчас казались туманным виденьем.

Здесь мой дом. Отсюда не хочется бежать… Токмо здесь хочется петь…

Гришка издал негромкие неведомые ему доселе звуки:

– Кыш-ка-хай пур-жем-бэквэла, эгэ-ге-гэ-гэ… кы-бан-дэ уп-пе-жеквэлай…[157]

Заслышав Гришкину песню, нарты завели свой напев:

– Крык-хруп, крык-хруп…

Затаившись, Гришка слушал, как скрипит снег под полозьями, как елозит в дупле белка, как валится в сугроб сшибленная кедровкой прошлогодняя шишка. Вдыхал морозный аромат хвои и едва уловимый запах дыма… Он тревожил Гришку, но сейчас гарь перебивал острый звериный дух…

Зверь!

Гришка почуял его загривком. Собаки забрехали и шарахнулись в сторону. Гришка остановил упряжку.

Не медведь, нет… Мыдя не пахнет псиной… Волк!

Гришка обернулся…

Ослеплённые солнцем глаза не сразу различили на снегу две точки.

Белый волк с медными глазами!

Гришка осторожно потянулся за луком. Не успел зарядить – заслышал, как заскулила Тама…

Собака застыла в тревожном ожидании, согнула переднюю лапу, вытянула вперёд узкую морду и протяжно завыла.

Её вой не был похож на боевой клич. Тама не собиралась защищать Гришку, нет. Она изо всех сил натянула пóтяг, всем своим телом подалась навстречу медноглазому самцу.

Так вон оно что!

Гришка вернул лук в излучье, не поворачиваясь к зверю спиной, отвязал Таму, ласково потрепав за ухом, поцеловал её в тёплый лоб.

– Вона куда ты от меня всё лето бегала! Что ж с тебя возьмёшь? Одно слово – девка! Иди, коли мóчи нет. Неволить не стану…

Почуяв свободу, Тама заглянула Гришке в лицо благодарными глазами, облизала руки горячим языком, поскуливая от радости, бросилась к суженому.

Гришка с грустью поглядел, как самец прокладывает для любимой тропинку в сугробах, по-хозяйски уводит её в тайгу.

Через четверть часа Гришка был у погоста. Приметив торчащие из-под снега колья, он спрыгнул с нарт, натянул снегоступы, привязал к дереву собак, перемахнув через едва выступающую из-под косого сугроба калитку, осмотрелся…

Кто-то совсем недавно расчищал путь к стоящим поодаль берёзам, разводил огонь. Тропку запорошило снегом, но под ним наст был плотный – не провалишься. Остывшее кострище всё ещё проглядывало сквозь снежное кружево.

Гришка поводил носом, почуял едва уловимый аромат лосиного мяса и берёзовых углей. Снова удивился своему острому нюху. Проверил установленные Косыром само- стрелы.

Всё на месте.

Снял самострельную нить.

Забравшись по бревну к долблёнке, положил рядом со свёртком найденную в сумке Косыра новую куклу. Развёл костёр, подкинул в него сала, плеснул из разогретого котелка наваристой рыбной похлёбки. Принялся за дело…

Выбрал чуть поодаль крепкую толстоствольную лиственницу, прикинув к росту Косыра, слегка подпилил ствол сверху и снизу, аккуратно сколол кусок коры. Руки с чувством прощупали древесину, выдолбили сердцевину так, чтобы не сгубить затаившуюся в дереве жизненную силу. Вставил в прямоугольную дыру обёрнутое листом берёсты тело шамана, приладил бубен, обернул тряпицей фигурки духов-защитников, вло- жил в ноги. Покрутил в руках трубку и пынгыр Косыра. Сунул себе за пазуху. Законопатил створку деревянными гвоздями, обмазал берёзовым дёгтем… Опустился на колени, помолился чужим богам, сказал шаману на его языке, чтобы шёл своей дорогой. Затянул унылую гортанную песню… Спохватился, а уж смеркалось.

Спешно собрав вещи, Гришка вспрыгнул на нарты, подгоняя собак грудным гыканьем, направился к карамо.

Чем ближе он забирал к реке, тем острее чувствовал запах дыма… Сомнений не было – кто-то развёл огонь в его и Косыра доме…

Солнце село. В чёрном небе загорелись первые звёзды. Пути оставалось совсем немного, с версту, не больше, как вдруг Гришка услышал странный звук.

Будто кто в свистульку дует!

Вот уж в голубоватом свете показалась ограда оленьего загона, звук стал ещё громче. Гришка ясно различал грустную мелодию.

Свистулька! Неужто та самая? Я энтот звук ни с чем не спутаю…

Сердце забилось чаще, но вдруг мелодия оборвалась.

Гришка на ходу соскочил с нарт, проваливаясь в снег, бросился к обледеневшему берегу. Приметив поднимающиеся в небо красноватые искорки, обогнул карамо, заглянул в бездонные глазницы медвежьего черепа, выхватил из-за пояса нож, едва отдышавшись, отворил дверь…

Всё здесь было прежним. Тот же чадящий очаг, тот же сундук в дальнем углу, те же крытые шкурами лежанки. Только вот Гришкину лежанку кто-то обсыпал свежими опилками, обронил на пол крохотный нож-резец и деревянную заготовку с округлой головкой и острым клювом.

У очага сидел мужчина. Голый по пояс, лысый, он всматривался в пляску огненных языков, неспешно потягивал можжевеловый взвар. Его спина была изрезана свежими шрамами и следами ожогов. Заслышав Гришкины шаги, мужчина обернулся…

– Зубрек! – вскрикнул Гришка и, сунув нож за пояс, навалился на него всей силой. – Живой!

Тот растерялся, опрокинул на пол плошку с взваром, очухавшись, вскочил на ноги и прижал Гришку к себе:

– Яриске? Гой еси́! Откóле?[158]

– Шамана хоронил…

Зубрек задумчиво покачал головой:

– Ужель преставитися дроугъ мои верныи?[159]

Прочистив осипшее горло, Гришка принялся пересказывать всё, что с ним случилось. Дослушав печальный рассказ, Зубрек спросил, где сейчас Гуруна. Узнав, что за ней присматривает Груздина, успокоился.

Гришка коснулся плеча Зубрека:

– А мы с Груздиной тебя ждём-ждём…

– Могулы Руян та Гауштину спалиша. Зогореся пожарище от востока и уга, от запада и севера, и бысть тако свет всю нощь, акы от луны полны светящися. Тайны ворота изгоре, влазы каменьем великим завалиша. Хотел есмь в Тун-ыль ити, да не моуг[160].

Гришка поднял с пола незаконченную птичку:

– Что энто? Неужто ты мастеришь?

Зубрек покачал головой:

– Человече с четырьми глазы, иже мене из огня вынесе, живота свояго не пощади…[161]

– Четырёхглазый, говоришь? Так энто он сейчас на свистульке играл?

– Он дудяше…[162]

– А где энтот четырёхглазый сейчас?

– Не веде, убогого… Сегда елень кормит? Ходит за ими, яко за млада. Костии лосиныя сжигайя на оуглях, та золу водою растварях, опаивает несчастных[163].

– Убогого?

Зубрек кивнул:

– Велми давно во Руян приблудиху, бе голову разбивше, весь обнищах. Не поминает ни имени свояго, ни роду, ни племени. Име же всего добра птаху древляную…[164]

– Птаху?..

– Николе же с птахою древляною разлучатися. Ако та у него напевает! Якы соловей заливатися[165].

– Так он всё энто время в Руяне жил?

– Кде ж ему быти? Воевода велел Добромилу за ним приглядати. Добромил же отправити его на житие к удовои Несмеяне. Она нарече его Молчун. Есть аче не говорлив, да зело горазд. Изтобкы ейя на староство убо изукраша… двор чуден вельми, все на вырезе – взор не отведеши…[166]

Пытаясь унять выпрыгивающее из ушей сердце, Гришка вышел из карамо, достал из мешка фонарь, приметив слева от входа расчищенную от снега дорожку, направился к загону. Издалека заприметил долговязого мужика в вывернутой мехом наружу охотничьей парке Косыра. Он и вправду поил из ведра оленя, того самого, чёрного, помеченного когда-то шаманом.

Заметив свет, долговязый обернулся. Фонарный луч отразился в треснутых стёклах его очков, бородач прикрыл лицо рукою.

– Зачем же ты их золой поишь? – дрожащим голосом спросил Гришка.

– В костной золе высокое содержание соли. А при подкормке солью у оленей повышается усвояемость лишайникового корма, – деловито разъяснил Андреич.

Это же он, самый настоящий Андреич, собственной долговязой персоной! А не какой-то убогий Молчун!

Стёкла его очков потрескались, лицо заросло бородой, волосы скатались, но голос оставался прежним. Гришка сделал шаг вперёд и обхватил давнего знакомца руками:

– Андреич, ты! Жив, здоров!

Андреич ненатурально покашлял и почему-то спросил:

– Вы меня знаете?

Его слова полоснули Гришку по самому нутру:

– Ты чего, Андреич? Это ж я, Гришка! Гришка Сковорода…

– Григорий Сковорода? Припоминаю такого, кажется… первый философ Российской империи?

– Сам ты хвилософ, – рассмеялся Гришка, – Гришка я! Чистильщик обуви, друг твоего сына Серёжи…

– У меня есть сын? – удивился Андреич. – Не может быть, я бы помнил…

Гришка заглянул Андреичу в глаза. Приметив неподдельный испуг, вмиг понял, что тот не дурачится.

– Ты что ж, ничегошеньки не помнишь? – из Гришкиных глаз хлынули слёзы, мороз больно жалил щёки. – Совсем ничего? Ни Галю, ни меня, ни Серёжу?

Андреич растерянно покачал головой.

– Руян помню, Несмеяну, Добромила… Серёжу – нет.

– Хвилософа своего помнишь, а нас нет? – Гришку затрясло. – Свистулька! Где твоя свистулька?

Андреич вынул свистульку из-за пазухи:

– Энто я её тебе подарил! Помнишь? А ты мне – энти часы! Видишь?

Андреич протёр пальцем стекло часов, пригляделся:

– Часы… помню! Сейчас восемь часов семнадцать минут? Какая занятная штука! Ты можешь одолжить мне её ненадолго?

Гришка расстегнул ремешок:

– Забирай! Токмо скажи мне, что ты меня вспомнил.

– Ты Григорий Сковорода! – отчеканил Андреич, улыбаясь. – Ты же сам мне только что представился.

Гришка рухнул в сугроб. Громко шмыгнул носом, утёр нос рукавом шубы.

– Жив, и то ладно! А как твою башку садовую поправить, даст Бог, разберёмся…

Поутру, перед обратной дорогой, Гришка решился-таки заглянуть в Косыров сундук. Откинул крышку, увидел бубен – новый, маленький, совсем не похожий на Косыров. Под ним – шаманскую парку с поблёскивающими в огненных всполохах новенькими мыраками.

Зубрек положил тяжёлую ладонь на Гришкино плечо:

– Косыр бе отвещал ти выковати[167].

– Получается, он всё знал наперёд?

– Шаману многыя ведомо[168].

– Но я не могу энтого принять…

– Ужде прийме, Яриске! Не ты ли ночьсь на йего пынгыре играше, Косыровы песни не оставляше? [169]

– Я?

– Еси, Яриске! [170]

Гришку бросило в пот:

– Но я не могу остаться здесь. Я обещал Груздине вернуться…

Зубрек усмехнулся:

– Шаман не отымаше оу тебе свободы, Яриске! Иже есть пожаловал тобе свои крыле![171]

– Крылья?

Зубрек кивнул на сундук:

– Тамо суть аще что…[172]

Гришка бережно отложил в сторону парку и бубен, заглянул на самое дно. Вынул тяжёлый ушастый котелок. Тот самый, что когда-то отыскал в лесу. Он доверху был набит золотыми монистами, серебряными запястьями, диковинными каменьями, медными фигурками.

– Что мне с энтим делать?

Зубрек равнодушно пожал плечами…

Сложив парку и бубен в мешок, Гришка обвязал котелок тряпицей и прикрепил к нартам. Распахнув олений загон, он не приметил в нём чёрного оленя с меткой. Оказалось, его оседлал Зубрек. Усадив Андреича в нарты, они тронулись в путь. По дороге завернули к погосту, Гришка решил прикопать котелок рядом с лиственницей шамана.

Пока он ковырял мёрзлую землю рогатиной, Зубрек развёл огонь и подкинул в него вяленого мяса, подкормил изголодавшееся пламя. Андреич бродил поблизости, с любопытством разглядывал пристроенную на опорах долблёнку, занесённые снегом бугры. Гришка то и дело на него поглядывал, следил, чтобы бедолага не угодил под самострел.

Как только ушастый котелок скрылся под слоем перемешанного с землёй снега, Гришка поднял глаза, но не увидел Андреича… Внутри ёкнуло.

– Андреич! – окликнул Гришка, спугнув с соседнего кедра незадачливую птицу.

Андреич не откликнулся. Гришка бросился к берёзе, возле которой только что его видел. Приметив Гришкино волнение, Зубрек приподнялся с колен и огляделся.

– Что? Потеряли? – прозвенело над погостом.

От этого голоса у Гришки волосы на затылке встали дыбом…

Неужто послышалось?

– Андреич? – снова окликнул Гришка и обернулся лицом в ту сторону, с которой всё ещё доносилось эхо.

Из-за толстого кедрового ствола показалась долговязая фигура Андреича… Лицо его вытянулось, обе руки отчего-то были подняты вверх.

Что за представление?

Гришка выдохнул и хотел было устроить ему взбучку. Но приметил идущего следом за ним Змеева.

– Меченый! – выкрикнул Гришка гневно.

Но тут же заметил в руках у Змеева ружьё, длинное чёрное дуло упиралось Андреичу в спину.

– Хм, не ждали? – съехидничал Змеев.

– Эх, зря не добил я тебя тогда, – прорычал Гришка.

– Понятное дело, зря! Я ж не идиот в такое пекло без бронежилета лезть… – Змеев не договорил, заметив, что Зубрек подбирается ближе, перевёл ствол ружья на него. – Лысый, не шали, спущу курок – останется от тебя мокрое место!

– Стой, Зубрек! – осадил кузнеца Гришка.

Тот замер на месте.

Змеев снова упёр ствол в спину Андреича.

– Максимыч, ты чего? – сипло пробормотал тот. – Зачем всё это?

– Сейчас узнаешь! – рявкнул Меченый и перевёл взгляд на Гришку. – Она дала тебе ключ?

– Кто? – переспросил Гришка, изобразив удивление.

– Гришка, не валяй дурака… Груздина дала тебе ключ? В последний раз спрашиваю. Не скажешь – нажимаю на курок!

– Дала… – ответил Гришка и до хруста сжал кулаки.

– Молчи, Яриске! [173]– вмешался Зубрек.

– И ты заткнись! – нервно выкрикнул Змеев и сно- ва поглядел на Гришку. – Отдай мне ключ, и я отпущу их. Ты пойдёшь со мной и покажешь мне вход.

– Хорошо, токмо ты скажешь мне, как ты нас нашёл! – откликнулся Гришка и глянул на затухающий костёр.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия! – Змеев попятился, левой рукой придержал ружьё, правой подобрал лежащий у костра топор. – И не нужно строить из себя героя! Я нашёл вас по его часам… Андреич сам не в состоянии был отнести их в ремонт. Вот я и подсуетился, заменил стекло и вставил в часы жучок.

– Жучок? – переспросил Гришка, на сей раз удивление изображать не пришлось.

– Д-датчик, позволяющий проследить за д-движением объекта при удалении, – объяснил Андреич, заикаясь.

– Хм, а я смотрю, тебя крепко по башке шарахнуло, до сих пор заикаешься! – Змеев сделал шаг вперёд, взмахнув топором, ударил Андреича обухом по затылку. Тот враз обмяк и повалился на снег.

– Нет! – заорал Гришка и рванул к Андреичу.

– Не дёргайся, – рявкнул Змеев и направил ружьё на Зубрека, – с лысым церемониться не стану, сразу застрелю. Отдай мне ключ, и я его не трону.

– Ключ в мешке, на нартах, упряжка за оградой…

– Допустим… – ухмыльнулся Змеев и отошёл вправо, к берёзам. – Пошли.

– Сначала отпусти Зубрека!

– Чтобы он сбежал вместе с упряжкой? Ты что, за идиота меня держишь? – Змеев с хрустом наступил на шишку, сделал шаг назад и оказался в шаге от долблёнки.

– Возьми на мушку меня, а Зубрек пусть принесёт мешок.

– Я не уверен, что он вернётся! Так что пойдём вместе – ты, я и он…

Не успел Змеев договорить – слева, из-за сосновых стволов, метнулось что-то серое и повалило его в снег. Топор отлетел в сторону. Ружьё беспомощно вскинулось…

– Тама! – вскрикнул Гришка.

Выстрел разорвал серый лоскут неба…

Оскалив острые клыки, Тама решительно застыла над лежащим Змеевым. Из-за берёз показалась оскаленная медноглазая морда. Самец обошёл лежащего с другой стороны…

Гришка шагнул к Меченому:

– Ну как, Максимыч? Теперь я диктую тебе условия?

Тот приподнял зажатое в руке ружьё, навёл дуло на грудь Тамы. Медные глаза хищно вспыхнули.

– Стоит лишь нажать на курок, и красноглазый вцепится тебе в горло! – прошипел Гришка.

Зубрек поднял топор и встал от Гришки по левую руку. Андреич очнулся, потирая ушибленный затылок, попытался подняться на ноги.

Гришка улыбнулся:

– Ну что? Хватит у тебя смелости?

Меченый злобно заскрежетал зубами. Медноглазый лязгнул челюстями возле ходившего ходуном кадыка Змеева.

– Бросай ружьё! – приказал Гришка. – Я сохраню тебе жизнь.

Змеев расслабил ладонь, приклад выскользнул из его руки. Гришка ногой оттолкнул ружьё в сторону. Велел Таме отойти и осадить медноглазого. Подал Змееву руку, чтобы помочь подняться…

Меченый хитро увернулся, заломив Гришкин локоть за спину, приставил выхваченный из-за Гришкиного пояса нож к его же горлу.

Зубрек, Тама и её приятель бросились на помощь…

– Стоять! – прохрипел Змеев. – Ну что, Гриша? Теперь Груздина сама отдаст мне камень!

Гришка чувствовал, как грудь Змеева вздымается от утробного смеха.

– Смеётся тот, кто смеётся последним… – прошипел Змеев Гришке в ухо и вдруг как-то обмяк. Нож скользнул холодным лезвием по Гришкиной шее и со звоном упал на обледеневший снег.

Обернувшись, Гришка увидел распластавшееся у по- моста с погребальной лодкой тело Змеева. Под Меченым по насту медленно расползалось багровое пятно. Обутая в меховой сапог нога проклятого ерпыля нелепо изогнулась, точно желая убежать от своего хозяина. Вокруг сапога вилась тонкая нить, та самая, которую которую Гришка вчера, уходя, предусмотрительно снова прикрепил к самострелу.