Телега долго петляла по пустынному, точно вымершему городу. Миновав огороженную булыжником низинку с огромным каменным столбом в три этажа, резко повернули в гору. Но Гришка всё же успел разглядеть на идоле рисунок.

На первом, самом широком камне, у земли, вырезали долгоусого, коленопреклонённого Велеса. Воздев мощные руки к небу, он держал на себе второй, усыпанный мелкими человечками валун. Третий, самый высокий и узкий камень венчал пирамиду и был покрыт облаком, точно шапкой. На каждой из четырёх сторон было выбито по языческому Богу.

Перун, Сварог, Даждьбог и Стрибог… Вона как! А Велес-то, хоть и змий подземный, а у энтих в особом почёте. Землю и небо на себе держит!

У высоких белокаменных палат, перед усыпанным желудями приземистым дубом, старик резко осадил коня. Распахнулись огромные, обитые позолоченной ковкой ворота. Посреди украшенного цветником широкого двора в большой серебряной чаше плескался фонтан. За ним, на мощённой тёсаным камнем площадке, лежали насаженные на металлическую перекладину перепончатые крылья.

Дельтаплан! Тот самый – огненно-жёлтый с крылами, перехваченными металлическими перепонками и винтом в хвостовой части.

Где-то хлопнула дверь, с парадного крыльца сошла женщина, статная, рослая, в плечах широкая.

Не всякий муж с такою сравнится… Лицом румяна, а глаза – что колотый лёд. Но не холодом от них веет, а печалью.

Гришка разглядел платье из золотой парчи, прихваченное широким серебряным поясом.

Больно коротко, чуть до колен, как у здешних воинов. Смотри-ка, а из-под полы портки красные да шёлковые выглядывают, ладно обтягивают икры, сливаются с расшитыми золотой нитью сафьяновыми сапожками!

Поверх платья женщина накинула плащ…

Навроде птичьего одеяния, длинный огненный хвост переброшен через локоток, а узорчатые рукава-крылья до самой земли спадают. А косы-то, косы – до самых пят, точно кручёные канаты! И плат шёлковый, вона как на ветру колышется. А поверх платка-то – трёхглавый золотой венец переливается драгоценными каменьями. Как есть птицедева, токмо крылья не настоящие. Да и не дева вовсе – в матери мне годится! И с матушкой моей родной чем-то схожа. Не пойму чем – то ли взором печальным, то ли глубокой складкой, залёгшей меж надломленных веточками бровей.

Проводник соскочил с телеги, поклонился до самой земли, а потом по-отечески обнял подавшуюся к нему женщину:

– Матушка, Груздинушка, вернулась! А я места себе не нахожу… В небе-то черным-черно, ветер деревья к земле гнёт…

А ведь на моём языке старичок бойко изъясняется… И седой совсем, неужто царь Иван? Так-то ему лет восемьдесят с виду, а не двести…

Женщина кивком заставила старичка замолчать, бряцая подвешенными к поясу тяжёлыми ключами, подошла к Гришке, обласкав грустными глазами, обернулась к притихшему старичку:

– Кого ж ты ко мне привёз, Еремеюшка?

Старик снова отвесил поклон:

– Раненых из Руиндижа и того непутёвого, который у Белославы ключи стащил. Кнез велел к тебе свезти…

Не-е-е, не царь! Иначе зачем ему поклоны бить?

Гришка уж собрался виниться перед Груздиной, но лицо женщины заволокло печалью, а не злобой, она вдруг спросила невпопад:

– Скажи, Гриша, ты Зубрека в Руяне видел?

– Зу… Зу… Зубрека? – запнулся Гришка и задохнулся от неожиданности, потому как не только вопрос показал- ся ему странным, но и то, что и старик, и женщина говорили с ним не так, как другие.

– Али разминулись?..

– Как же… – Гришка опустил глаза в землю, – видел! Он меня до подземного хода проводил и вернулся к северным воротам… Там наши с могулами бились.

Глаза женщины блеснули:

– Жив, значит… А что ключи у Белославы взял, так в том вины твоей нет. Взрослый мужчина от врага не прячется, друзей в бою не бросает.

Стыд ожёг Гришкину душу. Стало ему не по себе. Он посмотрел на жухлого, как опавший лист, Косыра.

– Шаман мне дороже родного отца… Я не мог оставить его, не мог пойти с Зубреком…

– Гриша, не кори себя, это не твоя битва. – Груздина коснулась губами Гришкиного лба.

Точно тяжёлый груз с души сняла. Одним поцелуем, будто святым причастием, отпустила все мои грехи…

Гришка упал на колени, поцеловал её прохладную ладонь:

– Матушка, помоги раненым, залечи их раны…

Груздина подняла Гришку с земли:

– Сделаю всё, что нужно, а там как боги рассудят… Еремеюшка, напои несчастных живой водицею, раны омой да вот этим песочком присыпь. – Груздина сняла с пояса мешочек, вложила в руку старичку.

Тот послушно кивнул, робко добавил:

– Матушка, поторопиться бы нам…

Груздина снова обернулась к Гришке:

– Гриша, ты ведь запер вход, когда уходил?

Тот кивнул:

– И камнем его завалил!

Груздина облегчённо вздохнула, но взор её снова погас.

– Значит, успеется. Ты, Еремеюшка, не переживай, руянцы всё ещё северные ворота не сдали…

– Матушка, так энто я тебя на дельтаплане давеча видел? – не сдержал любопытства Гришка.

Согласно кивнув, Груздина зачерпнула из фонтана воды и протянула ему крынку:

– Выпей-ка, баламут.

– А она и вправду живая? – полюбопытствовал Гришка.

Матушка первый раз за весь разговор улыбнулась:

– А это уж от веры твоей зависит. Если сердце твоё в живительную силу поверит, то и водица такою станет. Потому как любая вода, пусть даже болотная, живой силой обладает. Конечно, если её светлым помыслом от гнили очистить…

Гришка отхлебнул воды из крынки.

Сладкая, прохладная, язык задиристо пощипывает! – не смог остановиться, осушил до самого донца.

И впрямь живая! – зачерпнул ещё, омочил губы шамана.

Пока Еремей возился с Добромилом, Гришка с Груздиной стянули с Косыра повязку, омыли кровоточащие раны, посыпали сероватым, похожим на пепел порошком. Кровь сразу же свернулась, запечатала раны, словно почтовый сургуч. Гришка перекрестил беспамятного шамана, перетянул его тело принесённым Груздиной чистым полотнищем. Умылся в фонтане, окатил голову водой, нырнул в поданную матушкой новую рубаху – и будто бы заново на свет родился… Залюбовался, как вода в чаше светится…

– Пора! – тихо сказала матушка Еремею.

Тот кликнул прислугу. Сбежавшие по ступенькам мужички помогли внести Косыра и Добромила в дом.

Рассматривать золочёные палаты Гришке было некогда. Груздина, а вслед за ней и вся небогатая свита проследовали в большую залу с высоким округлым сводом и огромным гобеленом. На гобелене кто-то изобразил Царевну-Лебедь и высокий дуб на крутом морском берегу.

Груздина откинула расшитый шёлковыми нитями полог, отыскала нужный кирпичик. Надавив на него, сдвинула тяжёлую стену в сторону, отворила свод с убегающей вниз каменной лестницей.

Дождавшись, пока все спустятся на выложенную камнем площадку, она заперла дверь изнутри, спустилась сама и, уведя свиту влево, велела Еремею завалить вход. Гришка обернулся, приметил, как старичок нащупал скрытый в полумраке рычаг. Раздался жуткий грохот. Лестница вмиг исчезла из виду, на её месте осталась лишь груда неподъёмных камней.

Стоило пройти немного вперёд, подземный свод стал выше, засиял сотнями светильников. Они очутились на просторной площади. От неё во все стороны расходились широкие коридоры. Над ними, словно ложи в театре, виднелись балкончики с аккуратными дверцами.

Сколько же их было? Сразу не сосчитать… Получается, из кажного дома в землю влаз идёт?

По коридорам сновали люди, ездили телеги, бегала домашняя птица. В точности как на любой городской площади, только вместо неба над площадью нависал тёмный каменный свод, посреди которого красовалось изображение птицедевы.

Груздина забрала левее. Заметив матушку, народ на площади замер, кто упал на колени, кто поклонился до самой земли. Груздина приветливо кивнула, нырнула в первый попавшийся ход, дойдя до высоких кованых ворот, подобрала нужный ключ, вставила его в отверстие. Замок отомкнулся, створка весело скрипнула, Гришка с Груздиной оказались посреди добротного двора с обычной домашней утварью и заполненным доверху сенником.

– Входи в дом, располагайся, – велела Груздина, – тут есть всё что нужно. Поешь, отдохни… Добромила с шаманом с тобой оставлю, Еремеюшка подсобит. Лекаря тотчас пришлю, пусть их осмотрит.

Оказавшись в подземелье, Гришка подумал о неугомонной свербигузке.

Как её теперича найти? А заодно и Гуруну с Белославой? – При мысли о Гуруне в груди защемило. – Как ей об отце скажешь?

– О Гуруне, Белославе и свербигузке своей не беспокойся, – откликнулась на Гришкины мысли Груздина. – Они до вечера у меня погостят, нечего им на страсти эти глядеть.

Откуда ж матушка про свербигузку прознала? Я ж токмо про себя Галю так величал… – У Гришки даже мурашки по хребту побежали. – Неужто матушка мысли чужие разбирать умеет?

Гришка пытливо заглянул в её прозрачные глаза. Не нашёл в них ни грусти, ни печали. Зато почуял неведомую ему омутную силу. Затянула она Гришку в свой водоворот, закружила так, что стены по кругу завертелись, а потом подкосила, словно дозревший до серпа колосок…

Очнулся Гришка оттого, что кто-то самым бесцеремонным образом оттянул ледяными пальцами его нижнее веко.

– Упадок сил, – услышал Гришка чей-то скрипучий голос, – и боле ничего, разве что нервное истощение…

Гришка разлепил глаза. Из тумана выплыли любопытные круглые глазки, востроносое лицо, зашевелился выглядывающий из-под причёсанных усов маленький рот.

– Кажется, пришёл в себя! – проскрипел всё тот же голос, и кто-то сунул ладонь под Гришкин затылок. – Ничего страшного, это всего лишь шишка.

Гришка наконец сообразил, что умудрился грохнуться в обморок и его осматривает лекарь.

Еремеюшка захлопал руками, словно крыльями:

– Ох и напужал ты меня, Гришка! Лежи, не вставай. Куды опять лыжи навострил?

Гришка присел и огляделся. По соседству с ним, на крытых перинами лавках, лежали Добромил и Косыр.

Лекарь переместился к Добромилу. Осмотрев стонущего богатыря, заверил Еремея, что с такими ранами он через пару месяцев плясать будет. Оглядев Косыра, свёл растрёпанные брови, едва слышно пробормотал: «Не жилец…»

Оставив склянки, наказал Еремею, что и как делать, и вышел вон…

– Как это не жилец? – выдохнул Гришка и, стукнув кулаком по лавке, бросился за лекарем. – Ну, энто мы ещё посмотрим!

Выскочив со двора, Гришка заметил, куда повернул бестолковый доктор, и ринулся за ним в проулок… А того уж и след простыл, будто и не было вовсе.

– Что ж, я всё ещё брежу? – спросил Гришка выскочившего за ним Еремея.

Тот неодобрительно потряс бородой:

– Обожди, Гриша, охолонись, отдохни, покушай. Утро вечера мудренее…

– Чего ждать-то? Поди тут разбери, то ли ночь у вас, то ли утро!

– А часы тебе на что? Коли времени счёт вести умеешь – сам придумай себе, день сейчас али ночь…

Гришка глянул на часы… Чудеса! Секундная стрелка снова бегала по кругу…

– Я Косыра спасти должен, понимаешь? – с тихой мольбой Гришка заглянул в глаза Еремею.

– Вот заладил… Должон он! Ежели помочь шаману своему хочешь – помолись да за дело берись… А из дому без меня ни ногой – заплутаешь! – Еремей крякнул и, махнув на Гришку рукой, засеменил обратно к землянке.

Вечером в горнице появились Галя, Гуруна и Белослава. Девицы разложили по полкам прихваченный впопыхах скарб, принялись стучать горшками, поднимать вениками пыль, переставлять вороба[152] да прялки[153], перекладывать пряслица[154].

В землянке запахло съестным, точно в самом обычном доме. Длинная, словно червь, глиняная печь не дымила, обогревала и поставленный в неё горшок, и просторную горницу с высоким потолком, парила пшено с репой, а весь чад выводила через узкое жерло неведомо куда.

В свободное от хозяйства время Галя всячески старалась подсобить Гришке, обихаживала шамана. Белослава не сводила глаз с Добромила, призывая в помощь Перуна, крестила его топорищем, спешила исполнить малейшую прихоть идущего на поправку брата.

Гуруна, как и Зубрек тогда на забороле, обходила раненых стороной. Горестно поджав губу, девчонка бросала на стол кости, спрашивала у своих богов, жив ли отец.

Три подземных дня и три ночи Гришка не отходил от постели Косыра. Посыпал порошком и перевязывал раны, промакивал влажной тряпицей сухие в трещинах губы, молился. Не спал и не ел. Жил словно в тумане.

На четвёртый день решил каждые двенадцать часов делать зарубку на полене, чтобы не сбиться, сколько дней прошло. Полез в прихваченный Гуруной мешок со своим добром – зубило достать – да наткнулся на деревянного идола. Забыл обо всём, прилёг. Сунул идола себе под голову, да тут же провалился в глубокий сон…

И вдруг увидел Косыра. Сидел он посреди берёз на берегу того самого светящегося белым озера. Ноги сложил по-турецки, обрядился в полное шаманское облачение, шапку с чучелом звёздного ворона вместо железной короны натянул.

Гришка вышел к нему, положил руку на обтянутое паркой плечо. Косыр обернулся и улыбнулся во весь рот. Гришка прежде не видел, чтобы он так улыбался…

Заговорил шаман, без слов, мысленно. Его голос эхом звенел в Гришкиной голове, но речь Косыра Гришка понимал, словно родную…

– Яриска, я ждал тебя, – сказал Косыр и поднялся, – долго ждал…

– И я ждал, когда ты очнёшься! – ринулся к нему Гришка.

– Вышло моё время, Яриска… Пора пускаться в дальний путь. Жизненная старуха велела мне уходить, а силу свою тебе оставить. – Косыр поднялся и обнял Гришку за плечи.

– Я не хочу, чтобы ты уходил… Косыр, мне нужен ты, а не твоя сила!

– Поверь, я всегда с тобой. И ты будешь чувствовать меня каждый раз, как только ветер пошевелит этот непослушный завиток на твоём затылке.

Косыр коснулся ладонью Гришкиных волос, и тот ощутил, как горячее тепло заливает макушку, растекается по вискам, заполняет веки.

– Ты должен кое-что пообещать мне, Яриска.

– Обещаю… всё что угодно… Токмо не уходи!

– Просто пообещай, Яриска.

– Клянусь. Косыр, я сделаю для тебя всё, что попросишь!

– Вот так-то… – На лице шамана разгладились все морщинки. – Яриска, схорони меня в стволе старой лиственницы, на том самом погосте, где живут духи моих предков, в полном шаманском облачении, с моим оленем-бубном.

– Схоронить? Как же? Я ведь не знаю…

– Духи тебя научат, Яриска. – Косыр снова улыбнулся. – Сделаешь это – вернись к нашему карамо и выпусти на волю оленей.

– Оленей?

– И загляни в сундук… – Косыр снял с головы шапку и приладил её на Гришкину макушку.

– В сундук? Что я должен там найти?

– Ты сам всё поймёшь, Яриска. Если будешь слушать свою большую душу…

Косыр дрогнул, словно лунный блик на воде, его тело стало прозрачным. Он скинул с себя парку и капельками росы растворился в поднимающемся от озера тумане. Всё, что от него осталось, – это звёздный ворон. Он тенью соскользнул с растаявшего плеча Косыра, взмахнув крыльями, взмыл в небо, очертил круг над головами поникших от осенней тяжести берёз.

Гришка коснулся шапки и почувствовал, как его руки превращаются в крылья. Через мгновение он вместе с вороном кружил среди звёзд в чернильном небе. Видел выжженный дотла Руян, освещённые всполохами холмы Грустины… Пять мысов, окружённых со всех сторон водой, – беспалая ладошка теперь уже мёртвой земли, Земли предков. А над ней созвездие Большого лося или Большой ковш Медведицы. Гришка не знал, какое из названий ему ближе. Да теперь это было неважно, потому как с каждым взмахом крыла он всё острее ощущал неведомое ему до сей поры чувство – чувство полной свободы…

Проснулся Гришка, когда все спали. Запалил угасшую лучину. Поднёс пламя к губам шамана – оно подсказало ему, что Косыра больше нет в людском Срединном мире.

Стараясь не разбудить домочадцев, Гришка погладил скулившую Таму, чуть слышно затянул незнакомую доселе гортанную песню. Закончив напев, наказал Таме охранять тело шамана, выскользнул в сени, утихомирив зашипевшего кота Белославы, вышел за ворота…

Гришка точно знал, куда ему идти. Хоть и не мог объяснить, откуда знает это.

Тенью скользил он по освещённым масляными светильниками улочкам. Удивлялся тому, что подземный город спал вместе с ним и всё ещё не проснулся. Касался рукой затейливого рисунка, покрывающего каменные своды, разглядывал выложенный посреди площади каменный календарь, любовался сияющим мерцанием подземного озера. Услышав звон молота, заглянул в кузню, подержал в руках хвалёный булатный меч, взмахнув им, рассёк подброшенный в воздух волос, согнул дугой, со звоном отпустил… Припрятал в мешок подаренную искусным мастером подкову.

По небольшому мостку обошёл водяное колесо, приводимое в движение уложенной в деревянные желоба подземной рекой, оглядел многоярусное устройство для резки камня, поднялся к винтовой лестнице. Стараясь не смотреть вниз, взобрался под самый свод, не успел постучать в тяжёлую кованую дверь, а её уж Груздина отворила.

– Он ушёл… – Гришка уткнулся носом в матушкино плечо и наконец заплакал.

– Мы все когда-нибудь отправимся по Млечному Пути… – Груздина положила прохладную ладонь на Гришкину макушку. – Гриша, у тебя жар…

Груздина провела Гришку в скромные покои, усадила на резную скамью, напоила тёплым молоком.

– Ты должна мне помочь. Я обещал ему кое-что…

– Я знаю! Ты должен упокоить его тело. Я провожу тебя, но сначала ты мне расскажешь свою историю.

– Историю?

– Галя рассказала свою. Я знаю, что привело тебя сюда, но не знаю, как тебе помочь. Пока не знаю…

И Гришка принялся рассказывать. О том, как они с Га- лей попали в Томск, встретили Серёжиного отца, как он стирал портянки, и как очутился у Косыра, и всё-всё! Даже про то, как надумал отыскать золото Тохтамыша и как не уберёг Андреича от верной гибели. Про смертельную битву у переправы, предательство Меченого и стрелу в спину Тимура тоже рассказал. Даже о том, как обрадовался Гале, сболтнул ненароком.

Груздина слушала внимательно. Глазами водила так, будто бы услышанное по полочкам раскладывала. Про Андреича, Косыра и Галю оставила под правой рукой, наверху. Про золото, Меченого и Тимура отложила на нижнюю полку с левой стороны, да ещё и задвинула подальше. А как Гришка затих, заговорила сама.

– Я тебе вот что скажу, Григорий! Ты сильный и добрый парень, но уж больно тяжёлую ношу на себе тащить пытаешься – хочешь чужую жизнь поперёк течения развернуть да на свой лад перекроить.

В голосе Груздины зазвенели металлические нотки, точно Гришка рассердил её чем.

– Ты, матушка, не серчай, я тебе, как духовнику своему, всю правду выложил, коли согрешил, так не со зла, а по дури своей молодецкой.

– А я и не сержусь, – Груздина тяжело вздохнула, – вижу, Гриша, душа твоя болью переполнена. Всё оттого, что винишь себя почём зря…

– Да как же не винить? – перебил Гришка матушку.

Она вскочила со скамьи и даже ногою притопнула:

– Вот поперечный! Дай сказать-то, чай, не с девкой дворовой разговариваешь!

Гришка вмиг охолонулся и прикрыл рот.

– Давай-ка по порядку, умник… Загибай пальцы! На балконе ты за Галей увязался, потому как от беды уберечь её хотел. Так?

– Так! – Гришка кивнул и загнул большой палец правой руки.

– На дороге её не бросил, хотя мог за бабулей один побежать, было?

– Было!

– Андреичу не сказал ничего, потому как хотел его от боли душевной уберечь, но ведь в подземелье-то его не пустил?

– Не пустил, было дело!

– Гуруну на берегу от могульской стрелы уберёг, Галю из лап Меченого высвободил, хоть и пришлось смертельный грех на душу взять… Знал ведь, что от такого вовек не отмыться?

– Бог – свидетель, знал.

– Девок из Руяна вывел. Жизни своей не пожалел – на защиту Руяна встал, спиной к спине с Косыром и Зубреком. Раненых вытащил из горящего города… Сколько ж ещё перечислять? На все твои добрые дела пальцев не хватит!

Гришка крепко задумался… А потом сказал, тихо, почти беззвучно:

– Но ведь из-за меня Андреич погиб, и Косыр тоже из-за меня…

– Пойми ты, упрямец, не из-за тебя они погибли, а «за» тебя! Потому что любили тебя как родного сына и жизни своей за тебя не пожалели. А теперь подумай-ка, зря, что ли, эти добрые люди головы свои сложили? Может, видели они в тебе что-то? То, что стоит любить и оберегать?

Вопрос Груздины перевернул Гришкино нутро, точно свалившееся в колодезь ведро… И всё, что было в том ведре, ухнуло в чёрную воду. Стоило ему это ведро снова наверх вытянуть – и увидал он прозрачную водицу, а в ней своё лицо, такое же чистое, как отражающееся в воде небо, но всё ещё зыбкое… Поднял Гришка полные слёз глаза и тихо спросил:

– Да разве ж я заслужил?

– Заслужил, Гриша, заслужил… Ведь жизнь – она как устроена? Ты помогал людям – они помогали тебе. Добро всегда добром откликается. А лихое дело… – Груздина тяжело вздохнула, – …стрелой в спину оборачивается или ножом в сердце, а может, сыновней ненавистью… Тут главное себя за эту ненависть не корить. Отпустить её, дать ей волю. Если в тебе такое трепетное сердце сидит, то уж оно беды не допустит.

– Это ты о чём сейчас, матушка? Разъясни бестолковому…

– Да так, к слову пришлось, – улыбнулась Груздина, – пойдём, кое-что покажу!

Груздина отворила дверь в другом конце комнаты, а потом ещё одну и ещё… Гришка уж со счёта сбился, сколько их было, дверей этих. Каждую матушка на ключ за собой запирала. И вот остановились они в просторной горнице. Верхняя часть стен и округлый потолок её сплошь покрывали маленькие телевизоры. На экранах виднелись площадь с календарём, водяное колесо и кузня… И даже кота Белославы на самом маленьком экране видно было! Злыдень таскал со сто- ла сметану вместо того, чтобы ловить сидящую посреди горницы мышь.

– Что энто? – подивился Гришка и дотронулся до самого большого, нависшего над столом экрана.

Груздина выдвинула скрытую в столешнице клавиатуру, прошлась по клавишам. На экране появился горящий Руян, раззявленные северные ворота. В ворота въехал Тимур, а за ним и его свита…

Гришка узнал того самого рыжебородого всадника, только сейчас как будто с другой стороны его увидел… За его спиной мелькнул знакомый малахай…

– Вот он, Меченый-то! – вскрикнул Гришка. – Но как? Я ж его убил!

Груздина нажала на кнопочку, и картинка в телевизоре замерла.

– Это запись того самого боя.

– Что значит «запись»? – Гришка в ужасе попятился назад. – Тебе под силу время назад оборачивать?

– Не совсем, Гриша… Бой действительно закончен, но его засняли камеры, как и ваш с Андреичем спуск в подземелье, помнишь?

И тут Гришку осенило:

– Так энто и есть Иваново зеркало? То, через которое в любой уголок земли заглянуть можно?

– Оно самое! – засмеялась Груздина и, в очередной раз потыкав кнопочки, увеличила картинку. Лицо Максимыча с трудом умещалось в телевизоре. – Гриша, это тот самый Змеев, которого ты видел в лаборатории?

– Он самый! – подтвердил Гришка. – Но кто же ты, матушка?

– Я – Хранитель. Когда-то, как и ты, я жила обычной жизнью, но теперь приглядываю за временем.

– Зачем же за ним приглядывать? Идёт себе, да и ладно…

– Не скажи, Гриша! Нарушителей границ времени – пруд пруди… Но и Хранителей немало, а Змеев – один из нас…

От этих слов у Гришки чуть ноги не подкосились, и он опустился в кресло:

– Змеев? Не может быть! Ты – добрая, а он – ерпыль проклятый!

– Мы тоже люди. Среди нас есть и хорошие, и плохие.

– А Андреич? Он тоже был одним из вас?

– Нет, Андреич твой – всего лишь талантливый учёный, который додумался до того, как отыскать портал.

– Хм, всего лишь! Тогда отчего Меченый хотел ему помешать?

– Не знаю, – пожала плечами Груздина, – может, Змеев старался не допустить Андреича в прошлое? Потому и сбил датум.

– А почему Андреичу в прошлое нельзя?

– Людям запрещено перемещаться из будущего в прошлое.

– Даже Хранителям?

– И нам тоже – принцип защиты хронологии. Обычно Общество Хранителей держит в секрете координаты таких порталов и даёт допуск лишь в самых исключительных случаях. По личному обращению к председателю Правления. И причины для этого обращения должны быть очень вескими. Хранители строго чтут этот запрет и следят, чтобы его не нарушали другие. Если на мой участок попадает человек из будущего, я должна его выдворить как можно скорее. Иначе придётся отвечать перед Правлением за необратимые последствия.

– Последствия?

– Если бы тебе немного повезло и спина Змеева не закрыла собой Тимура, ты бы мог перевернуть ход истории. А заодно и ход времени. И меня обрёк бы на вечную ссылку в безвременное пространство.

– Пррст… протсран… тьфу ты! Чего ещё за странство такое?

Груздина будто не заметила Гришкиного вопроса, нахмурив брови, сказала:

– Змеев и вправду очень плохой человек, если решил подвергнуть риску ваши жизни. Похоже, он что-то задумал… И он действительно хотел избавиться от Андреича, вы с Галей ему помешали. Но дело тут не в успешных опытах Андреича. Хранители никогда не мешают учёным делать новые открытия, наоборот… Здесь что-то совсем другое… Для чего он пошёл в толмачи к Тимуру? Зачем провёл могулов через переправу?.. Скорее всего, он стремился уничтожить вас, чтобы избежать огласки… Мне кажется, он задумал украсть камень…

– Тот самый Орлиный камень?

Груздина выдвинула ящик стола, вынула из него что-то тяжёлое и круглое:

– Алáтырь, Бел-горюч камень, всем камням отец, Пуп земли, наконец… Как его только не называют!

Гришка постарался разглядеть диковинку как следует:

– Но энто же простой кусок пемзы!

– Хм, благодаря этому «куску пемзы» можно переместиться в любую точку пространства и в любое временное измерение.

– Не может быть!

– Хочешь подержать?

Гришка попытался взять камень. Тот оказался гораздо тяжелее, чем ему показалось. Пыхтя от натуги, обхватил его покрепче и хорошенько пригляделся. Вместо дырочек приметил мелкие значки-буковки, усыпавшие шероховатую поверхность. Легонечко потряс. Внутри что-то болталось и перекатывалось, словно желток в сыром яйце.

– А вы не боитесь, что я его стащу?

– Не боюсь, – по-девичьи хихикнула Груздина. – Уж больно он тяжёл. Да и на что он тебе? Ты же им пользоваться не умеешь…

– Матушка, а почему его именно тебе доверили? Али мужиков покрепче не сыскалось? Поди ж, потаскай такую тяжесть – цельный пуд, не меньше. – Гришка глянул на увешанный тяжёлыми ключами пояс Груздины. – Да и ключей у тебя столько – страсть, попробуй поноси их весь день на поясе.

– Вот опять, Гриша, ты чужую ношу к своим плечам примеряешь, – улыбнулась Груздина.

– Ничего я не примеряю! – поспешил вернуть камень Гришка. – Любопытства ради спросил…

Груздина задумалась:

– Как-то раз один мудрый монах сказал: «Многие сильные бывают побеждены немощными»[155]. Подумай об этом, Гриша…

Гришка кивнул, но про себя подумал, что монах этот не такой уж мудрый был, ежели такую глупость сморозил.

– …Камень доверили мне, потому что здесь его место. Он отпирает и запирает любой портал. А в Грустине находится невидимая ось, соединяющая все временны́е измерения, то самое древо жизни, про которое тебе Гуруна рассказывала.

– Гуруна? Так энто не девичьи придумки, а чистая правда?

– Ещё какая правда! – с улыбкой подтвердила Груздина.

– Получается, ты знаешь, как попасть и в прошлое, и в будущее? И у Правления от тебя секретов нету?

– Секретов нет… За пять сотен лет я эту землю вдоль и поперёк истоптала, так что каждый портал вслепую найду. Только вот разрешение на перемещение я, как и другие Хранители, получить обязана.

– Пятьсот лет? Матушка, прости меня, дурака неотёсанного… Но люди столько не живут. Ты же сама говорила, что ничем от меня или от кого другого не отличаешься.

– Когда человек попадает в чужое время, он не стареет. Старят его часы, проведённые в своём времени.

– Значитца, и я за энто время ничуть не состарился? Но тогда почему у меня борода прорезалась? – Гришка пощипал торчащие из подбородка редкие волоски.

Матушка снова рассмеялась.

– Видать, пришло время твоей бороде проклюнуться…

– А говорить ты и правда на многих языках можешь?

– Правда!

– И энту мудрость тебе камень даёт?

– Я и без камня всегда имела склонность к изучению языков, да и память у меня исключительная.

– Значитца, не в камне дело, а в твоей умной голове?

– Пожалуй, что так, – кивнула матушка.

– Эх, жаль! А я-то думал, камушек и меня божественной мудростью наградит. А что ж Еремей твой, он тоже языкам обучен?

– Еремеюшка знает много языков, потому и держу его при себе. Такого толмача во всей Сибири не сыскать, к тому же он свой говорливый язык за зубами держать умеет. Если и ты мудрее казаться хочешь, на камень не надейся, лучше научись словами не сыпать…

– И всё-таки я никак в голову не возьму, – перебил Груздину Гришка, – для чего Меченому понадобился энтот булыжник?

Груздина пожала плечами:

– Не знаю… Может, Змеев захотел власти, единой и безраздельной? Может, ему надоело выполнять чужие приказы? А может, его, как и тебя, в этот год золото приманило? Соблазн одолел, как только он узнал, какой вы портал отыскать умудрились…

Гришка промолчал, лишь носом шмыгнул:

– Но теперь-то он мёртв, и вам ничего не угрожает?

– Во время пожара запись оборвалась. И я не смогла проверить, достигла ли твоя стрела цели. А что, если Змеев всё ещё жив? И у него есть подробная карта томских подземелий?

– Я своими глазами видел, как он с коня рухнул!

Груздина досадливо покусала губу:

– Берегись того, кто не ответил на твой удар, Гриша.

– Энто тоже твой мудрый монах сказал, матушка?

– Нет, это слова известного ирландского драматурга Бернарда Шоу, лауреата Нобелевской премии, между прочим…

– Какой-какой премии? – Гришка принялся ходить из угла в угол.

– Неважно… – Груздина помрачнела. – Гриша, я не могу так рисковать. Мы должны уходить. Оставаться здесь нельзя, Тимур всё равно не успокоится. Я и так слишком долго ждала…

– Ждала? Чего, матушка?

– Кого, Гриша, кого!

– Зубрека? – Гришка заглянул в прозрачные глаза Груздины, понял, что угадал. – Но я же завалил тот ход.

– Он знает другие тропы… – Голос матушки дрогнул, она отвернулась к стене, накрыла глаза ладонью, потёрла лоб пальцами, словно старалась стереть залёгший меж бровей залом: – Я унесу отсюда камень. Даже если Змеев отопрёт все двери, он ничего не получит.

Гришка перестал ходить и замер на месте:

– Но я не могу сейчас уйти… А Гуруна? Даже если она пойдёт с вами… Я не могу оставить её одну…

– О Гуруне не беспокойся! Я буду заботиться о ней, как о родной дочери…

Гришка больше не слышал слов Груздины… Перед его глазами пронёсся образ ещё молодой женщины с белыми косами и прозрачными глазами. Она кормила грудью крошечное смуглое создание с торчащими во все стороны каурыми завитками волос. Огромные серо-голубые глаза ребёнка вглядывались в порозовевшее от счастья лицо матери…

– Ты её мать? – выдохнул Гришка, как только видение исчезло. – Мать Гуруны?

Груздина вздрогнула:

– Гриша, ты и так знаешь больше, чем нужно!

– Пусть так… Но я должен вернуть Галю домой, должен похоронить Косыра, я дал ему слово…

– Ты сделаешь это, я обещаю. А потом вернёшься, и я отправлю вас с Галей туда, откуда вы пришли, пока никто из вас не наделал глупостей.

– Ты вернёшь нас домой? – спросил Гришка, сглотнув подступившую к горлу горечь.

– Я сделаю это. Вот тебе моё слово. – Груздина протянула Гришке руку для рукопожатия. – Но боюсь, нам стоит поторопиться…