Из подземелья путники выбрались затемно… И оказа- лись у невыского холма. На небо выкатился кривобокий кругляк луны. Гришка то и дело поглядывал на часы и никак не мог сообразить, сколько они пробыли в пути. Ему казалось, что не больше четверти часа. За это время он успел приметить несколько замкнутых узких ходов, уводящих влево и вправо. А Белослава – запереть тяжёлым ключом ещё одни ворота. На сей раз извитая защёлка находилась на оборотной стороне ворот. С другой стороны красовался огромный, как секира, нутряной замок. Бревенчатая выходная задвижка снаружи была искусно убрана дёрном…

На вершине холма Гришка приметил пологую площадку, разглядел в свете луны очертания какого-то заморского божества, с длинными серьгами и выставленной вперёд рукой… Белоснежное, плоское, как блин, лицо болвана и его длинная ладонь были обращены к востоку.

Неужто Шáкьямуни? [140]Я таких на ярманке, в китайских рядах, насмотрелся. Не иначе здесь святилище басурманское. И на что оно грустинцам? Разве что для заезжих купцов…

Белослава нащупала в траве выпуклый треугольный камень и коснулась его. Задвижка надёжно укрыла секретный вход. Случайному путнику ни за что не углядеть его, тем более в темноте.

Через четверть часа они подъехали к Грустине. Миновали чернеющие, засыпанные жухлой ботвой лоскуты свежеубранных репищ[141]. Гришка огляделся… Над впадающей в Томь речушкой висел одинокий месяц, за высокой крепостной стеной моргали редкие звёзды. Вдоль речушки распласталась безлюдная торговая площадь, за ней – откидной мост и высокие городские ворота.

Успела наступить глубокая ночь, и от торгового люда у ворот не осталось и следа. Всех будто ветром сдуло. Ни костров, ни кибиток. Да и лодок заметно поубавилось… Путники миновали ворота. Каждую телегу на въезде останавливали дружинники[142], осмотрев въезжающих, требовали предъявления пропуска – чеканной бляшки с изображением той самой человекоголовой птицы, что Гришка давеча видел на красном парусе. У Белославы тоже такая имелась. Стоило блеснуть ею в темноте – угрюмый крепыш сразу же впустил их в город.

Несмотря на поздний час, в Грустине было людно. По двойному освещённому кострами частоколу ползли длинные тени караульных. Под двускатной крышей заборола эхом разливались голоса перекрикивающихся воинов, звенели чьи-то шаги, бряцало оружие. Над воротами тревожно полоскался флаг с парящим соколом.

Со стороны Томи просмолённую защитную стену от вежи до вежи подпирали основательные срубы. Где-то они доверху были забиты камнем или землёй, где-то – устраивающимися на ночлег сбежавшими из крепости руянцами. Посерёдке виднелись справные белокаменные домики с ажурными крышами.

Не избы, нет… Самые настоящие белокаменные палаты! Токмо камень в них длинный да оченно плоский.

Белослава не остановилась возле городни, как другие беглецы. Уверенно свернув на мощённую камнем улочку, миновала лесопилку, поднялась на крутой взгорок и забрала левее. Обогнула высокий терем с затейливыми башенками и нарядными ставнями, взобралась на пологий холм, по уставленной крепкими избами улочке выехала к объятому белым сиянием озеру и встала в сторонке, возле бывалого, но всё ещё ладного сруба на два окна.

В резном оконце мелькнул свет, где-то хлопнула дверь, лязгнул запор, ворота со скрипом распахнулись. Внутри узкого, крытого прохудившимися досками двора показалась мужская фигура. Гришка глянул в освещённое лучиной лицо и с радостью признал в нём Косыра.

Умывшись с дороги, путники отужинали прихваченной Белославой пареной репой, и Гришка забрался на полати[143] под самый потолок. Тяготы нынешнего дня раскатали его по ложу похлеще ребристого рубеля[144].

Расспрашивать Косыра, как он здесь очутился, Гришка не стал – сил не было. Нянькаться с зевающими девками тоже не хотелось.

Со своей заботой справиться бы…

Сунув под голову мешок с вещами, Гришка вытянул гудевшие ноги. Глянул на томящиеся в красном углу закопчённые печным огнём фигурки. Пламя лучины играло отсветами на резных ликах, оттого маленькие идолы казались живыми. И вдруг припомнились ему дедовы сказы о древних языческих богах и матушкины – о православных святых. Принялся Гришка разбирать, кто здесь кто…

Перун в широком плаще воина сердито тряс густой бородой и покачивал увесистым топором, суровым нравом напоминал пророка Илию – повелителя небесного огня, прозванного в народе Громовержцем. В обряженном в медвежью шкуру рогатом пастухе Вéлесе Гришка уловил черты Святого Власия – отпирающего после долгой зимы молоко у коров. В статной Мáкоши-пряхе признал оберегающую семейный очаг Параскеву Пятницу. В курчавом вознёсшем копье Дáждьбоге[145] углядел правителя христолюбивых воинов – великомученика Георгия Победоносца…

На взлохмаченном ветром старике Стри́боге[146] Гришка споткнулся. Припомнил, как они с дедом в день Мирона-ветрогона собирали в лесу ежевику, а дед ему, совсем малому, загадал простенькую загадку про ветер: «Без рук, без ног, а двери отворяет». А Гришка сдуру ответил, что капитал в десять тысяч целковых, и получил за то дедов подзатыльник…

Смахнув слезу, Гришка отвернулся к стене и закрыл глаза. На душе у него было маетно, тело бил мелкий озноб, в голове проносились образы убитых могулов, растерянное лицо связанного Максимыча.

Меченый… И как энтот ирод вообще здесь очутился? Ведь его не было в подземелье, когда всё случилось… Значитца, он знал поболе нашего? И не хуже Андреича умел отыскать портал… Выходит, зря я его в лесу кинул? Может, надобно было связанным в Руян доставить да попытать хорошенько? Глядишь, вместе с Галей домой воротились бы… А теперича что?

Перед Гришкой проплыло хмурое лицо Зубрека, потревожило что-то на самом донце измаянной души.

Отчего ж Зубрека так огорчили мои слова на ладье?

И вдруг в голове у Гришки прояснило…

Чего ж яснее-то? Как токмо Меченого найдут могулы, энтот змей подколодный сразу же приведёт их к указанной стариком переправе.

От этой догадки Гришку бросило в частую дрожь.

И как же я раньше не додумался? Всё ж как на блюдце было… Что же энто получается? Из-за меня снова люди погибнут?

Гришка прокусил губу…

Уж лучше бы я энтого Меченого той заколдованной стрелой прикончил, пусть даже ценой собственной жизни! И кто ж я после энтого? Трус распоследний! А ещё туда же – возомнил себя благодетелем… Теперича могулы не токмо Галю, но Руян и Грустину изничтожат…

У Гришки заломило шею. Он вынул из мешка басурманского идола, сунул его под мышку. Снова приладил мешок под голову.

Перед ним встала картина с разбитой кружкой.

Точно из омута вынырнула! Закрутилась перед глазами… Медленно, прямо как глухонемая фильма в синематографе!

Вот Гришка задевает кружку… дверь открывается… Галя с Андреичем возятся с черепками… Меченый у компьютера – прикрывает собой стол, усердно стирает пролитый чай, а потом споро стучит по чёрным квадратикам – квак-квак… Всего несколько щелчков – и готово!

Гришка явственно услышал это «квак-квак», как тогда в лаборатории… Но в ту минуту он не придал этому никакого значения, только заметил бесстыжий озирающийся взгляд Змеева и не спохватился. А теперь все схлопнулось – и сбитый датум, и подпиленные подпорки влаза.

Так вот кто устроил нам западню! Это был не я! Ведь Андреич координаты заранее определил, ещё до того, как я в комплюктор полез… Меченый. Всё – он!

Но зачем? Какая энтому змею выгода от нашей гибели? Положим, Андреича он из зависти хотел загубить? А сюда-то ему зачем соваться? Галю ловить и в меня стрелять? Мы-то ему чем насолили? Тем боле что выбраться отсюдова нам не под силу.

Сколько Гришка себя об этом ни спрашивал, ответов так и не дождался.

Квак-квак! – щёлкнуло что-то в его одурманенной голове, и он разом провалился в беспросветную мглу…

Вынырнул из забытья на рассвете. Девки мирно посапывали. Гришка свесился с полатей, пригляделся. За потемневшей от времени занавеской, в бабьем куте, приметил четыре пятки – две бело-розовые и две смуглые, точно здешняя земля. Галя с Гуруной. На прилавке в левом хозяйском углу – Белослава, подтянула повыше обтянутые рубахой колени, уткнулась носом в стену. Косыра в избе не было…

Гришка тихо спустился на пол, заглянул в мутное оконце. Не увидел ничего, кроме спокойной глади озера. Глянул во второе, углядел сидящего на траве шамана. Прикрыв глаза и сложив ноги крестом, Косыр покачивался из стороны в сторону, то и дело пыхал длинной трубкой. Подле него неподвижно лежала Тама, счастливо моргала слезливыми глазами.

Стараясь не скрипеть расшатанными половицами, Гришка подобрался к Белославе. Осторожно отвязал от ослабленного пояска съехавшую на пол связку ключей. Глотнув водицы из рукомойника, вынул из-под лавки Зубреков топор и припрятанное Белославой туло с боевыми стрелами, снарядился в путь…

Где-то проорал первый петух, нельзя было медлить…

Того и гляди Грустина проснётся!

Прикрыв за собой дверь, Гришка нырнул в сени, а потом – на двор, по усыпанной росой траве через взгорок рванул к воротам. У смотровой башни вздрогнул от резкого звука. Кто-то ударил в набат… Взобравшись на вежу по приставной лестнице, заглянул в растерянное лицо смотрового, а потом вгляделся в залитый туманным киселём горизонт…

– Руян горит! – выдохнул смотрящий и принялся бить в колокол с удвоенной силой.

Со стороны Руяна Гришка увидел ползущие в прозрачно-розовое небо узкие столбы дыма.

– Не поспел! – просипел он и опрометью кинулся вниз.

Онемевший от горя и оглохший от набата, Гришка добежал до ворот, протиснулся меж закрывающихся створок, не отзываясь на окрики попадающихся навстречу дружинников, рванул к поросшему березняком холму, отыскал и спешно повернул тот самый треугольный камень… Дождался, когда распахнётся задвижка, и вдруг почувствовал за спиной чьё-то дыхание… Взявшись за обух бердыша, обернулся…

– Косыр! – хрипло выдохнул Гришка и улыбнулся подластившейся к нему Таме.

Шаман тихо заглянул в Гришкины глаза, качнув головой, оправил торчащее из-за спины излучье, досадливо поджал нижнюю губу.

– Там Зубрек… и Добромил… я должен… – прошептал Гришка виновато.

– Идэ со моной! – прогыркал Косыр и, присвистнув Таму, вошёл в подземелье…

На сей раз подземный ход миновали ещё быстрее. Светильников не зажигали. Гришка вынул из заплечного мешка фонарь, чтобы осветить дорогу.

С отпиранием ворот забот не было, тяжёлый ключ легко провернулся в замочной скважине, а уж с задвижкой и то- го проще было… Но у обустроенного зарешёченными жерлами входа Гришка задумался. Добромил отпирал задвижку с внешней стороны, а как она открывалась изнутри, он не видел.

Косыру с Гришкой пришлось ощупать пол и стены, но потайного механизма они так и не сыскали. Гришка бродил туда-сюда, рвал волосы на голове, а Косыр вдруг обнял Таму и что-то шепнул ей на ухо.

Спустя несколько минут собака вывела их через узкий боковой ход к низенькой двери. Один из ключей чудом подошёл к замку. Они выбрались из подземелья и очутились в овинной яме.

Слава Богу, попали в крепость…

Понял это Гришка, как только услышал доносившиеся издалека ржанье лошадей, истошные людские крики, лязг металла, треск дерева и яростный собачий лай. Оглядевшись, они затворили за собой дверь, заложили её дровами. Чтобы Тама не привлекла внимание заунывным воем, заперли её в овине и подались наружу. Миновав площадь с идолом, сквозь пустынные улицы рванули к южным воротам – именно оттуда доносился шум.

Бесцветное утреннее небо равнодушно впитывало расползающиеся по крепости мышастые клубы дыма, глухо грохотало из-за кромки леса, изо всех сил старалось заглушить шум битвы. К проездной башне стремительно подбиралась чёрная ураганная мгла, а перед ней вовсю шёл бой.

Утыканный горящими стрелами частокол облизывало занимающееся пламя, изуродованные стенобитными орудиями ворота напоминали огромную раззявленную пасть, из которой бесконечным потоком валила ощерившаяся кривыми саблями и узкоголовыми топорами, вспученная окровавленными щитами могульская нечисть, конная и пешая…

Посреди этого потока мелькнуло бледное лицо Добромила, оно на мгновение выглянуло из-под залитого кровью щита и вмиг исчезло. Лишь булатный меч богатыря взлетал и опускался…

Всё вокруг онемело. Точно с этой минуты не стало звуков. Гришка застыл истуканом и не мог двинуться с места. Голос в его голове бестолково вопрошал:

Как же энто возможно? Может, всё энто – сон? А ежели нет, то как Бог попускает такое? Как энти душегубы добрались до Руяна? Почему не утопли в реке? Ведь мост у южных ворот ещё вчера разобрали…

Из-под заборола на могулов сыпались стрелы, с башни лилась кипящая смола, у въезда их встречали длинные копья. Нечисть выла и рычала, но с неумолимой силой прорывалась всё дальше, вглубь крепости… Сминала всё на своём пути: и городящих завалы мужиков, и одетых в тяжёлые доспехи вооружённых всадников, и вставших на дыбы лошадей. Ратники в золочёных шлемах снопами валились наземь, ломая брошенные щиты, отступали в узкие проулки. Пешие и конные налево и направо рубили острыми мечами, размахивали остроклювыми палицами и шестопёрыми булавами, вскидывали заранее заточенные топоры.

Гришка больше не мог на это смотреть и поднял глаза к небу. В башенном просвете заметил разукрашенное чёрными и красными полосами лицо Зубрека. Оскалив белые зубы, тот с остервенением метал тяжёлые камни в карабкающихся на стену могулов. Огнедышащий орлиноголовый змей на его могучем торсе ходил ходуном, извивался точно живой, изо всех сил старался помочь своему хозяину…

Косыр толчком вывел Гришку из оцепенения. Кивнув на павших от могульских стрел воинов, велел поднять лежащее на земле оружие, сам срезал с их поясов полные стрел тулы. Гришка поглядел в застывшие глаза убитого ратника и удивился навалившейся на него душевной глухоте.

Нутро точно ватой обложили – ни страха, ни боли… Лишь свободные от суеты движения: увернуться от просвистевшей над ухом стрелы, не глядя под ноги, перешагнуть покрытое железной чешуёй неподвижное тело – одно, и ещё одно, и ещё, стремительно взлететь по лестнице на самую верхушку вежи, прикрыть собой ослепшего от ярости Зубрека. Ощущая хребтом железную спину Косыра, выпускать стрелы, одну за другой, в надежде остановить это безумие…

Но стрелы быстро закончились, и пришлось взяться за камни… Вдруг раздался сумасшедший треск, и с неба посыпались глиняные шары. Черепки со скрежетом разлетались в стороны, расплескивая повсюду горящую жижу. Перед глазами полыхнуло, языкастое пламя облизнуло бревенчатую опору, обдало жаром лицо, опалив Гришкин чуб, игриво перекинулось на крышу.

Перекрестившись, Гришка взмолил Бога о помощи – своего родного, а заодно и всех басурманских богов сразу! Просил их забрать его никчёмную душу, а взамен сохранить жизнь всем этим людям – Косыру, Зубреку, Добромилу, каждому жителю Руяна, обречённому им на верную гибель…

В тот же миг хляби небесные разверзлись. По крепости лупанул обозлённый бессмысленным смертоубийством ливень. Вода с грозным шипением принялась заливать бушующее повсюду пламя. Взметнувшийся на крышу огонь бесславно истаял.

Ратники точно не замечали грозы, жадно глотали струи, стекающие по потемневшим от крови и пота лицам, рубились до последнего вздоха. А нечисть всё наплывала и наплывала, заполняла Руян багровыми реками, сливалась с кружащей над крепостью чернотой, поглощала выкатившийся с восточной стороны ослепший от ужаса глаз солнца…

Посреди этой сумятицы Гришка не сразу увидел ворвавшегося в крепость тонконогого вороного коня. Он с гордостью нёс на себе крупноголового плечистого всадника. У того не было длинной косы или лысины, как у других могулов. Слипшиеся от дождя рыжеватые волосы выбивались из-под заострённого кверху шлема, такого же цвета усы свисали к подбородку, сливались с посеребрённой проседью клиновидной бородой. На прикрытом парчовым подшлемником высоком лбу незнакомца не было ни единой складки. Белая кожа на щеках пылала румянцем. Налитое уверенностью тело плавно вздымалось в седле, источало полнейшее спокойствие.

Рыжебородый не замечал пролетающих мимо стрел, полной грудью вдыхал поднимающийся дождевым паром сладковатый запах крови. Четверо могучих усачей прикрывали его затянутыми в тугие доспехи телами. Рубили налево и направо, смахивая дождевые струи с перчаток, натягивали луки до самых ключиц, выпускали меткие стрелы. Да и сам рыжебородый не плошал – неказисто придерживал кибить правой рукой, левой ловко вынимал стрелы из прикреплённого к седлу золочёного колчана, легко дотягивал тугую тетиву до самого уха…

И вдруг Гришку осенило:

Энто же тот самый Тимур! Вот почему могулы, не жалея живота своего, обступают его плотной стеной. Эх, мне бы одну-единственную стрелу…

Гришка сбежал вниз по ступеням, выдернул древко из бездыханного тела, оглядев всё ещё острый наконечник, на бегу зарядил лук.

Пока он возился, рыжебородый оторвался от толпы и двинул конный отряд к северным воротам. Несколько дюжин всадников направились к пустому проулку. Среди них то и дело мелькала осанистая фигура Тимура – становилась всё меньше и меньше.

Гришка вскинул лук, как следует прицелился, выпустил стрелу.

Не поспел!

В последний миг Тимура укрыла чья-то спина. Стрела пронзила случайного всадника… Прежде чем упасть с коня, тот обернулся, и Гришка узнал тот самый островерхий малахай…

В этот миг Косыр метнулся к Гришке и заслонил широкой спиной весь обзор. Гришка хотел отодвинуть его в сторону, но тело шамана рванулось назад и вмиг отяжелело, повалило Гришку на деревянные перекрытия…

Зубрек бросился к ним, обхватив Косыра, помог Гришке выбраться, осторожно уложил шамана на спину, разодрал ножом замшевую накидку – оголил могучий торс. Глаза Косыра были закрыты. Он хрипел и часто дышал. Из левой части его грудины торчало древко с алым оперением.

– Не-е-ет, – протяжно заорал Гришка, – токмо не ты! Косыр, слышишь? Токмо не ты!

Стерев ладонью с изрезанного морщинами лица шамана свои слёзы и дождевые капли, Гришка упал на колени и принялся гортанно выть.

Косыр приоткрыл глаза…

Гришка сглотнул ком, разрывавший пересохшее от горя горло, взял его за руку:

– Не смей! Слышишь? Не умирай. Я себе никогда не прощу… Слышишь? Не прощу…

Шаман улыбнулся, потрепав его по щеке шершавой ладонью, прошептал ласково:

– Яриска, ийя… [147]– И впал в забытьё.

Зубрек опустился на колени рядом с Гришкой и завёл заунывную, будто бы поминальную песню.

– Ты чего? – заорал на него Гришка. – Не смей его хоронить! Не видишь, что ли? Он всё ещё жив! Ни к чему энти ваши басурманские сопли! Подсоби-ка лучше…

Гришка приподнял Косыра, осторожно стянул окровавленную накидку, оглядел его спину. Приметил торчащий меж его рёбер затупившийся наконечник, на миг отвлёкся и глянул на выглядывающий из-под собственной рубахи, подаренный матушкой образок. Медную пластинку прилично искорёжило стрелой, а он едва почувствовал удар.

Повезло… уберегла меня матушка… и Косыр, конечно…

– Стрела насквозь прошла! Значитца, достанем… – сказал Гришка Зубреку и попросил подержать шамана. Тот было шарахнулся в сторону, но, заметив Гришкин взгляд, послушался.

Гришка стянул с себя рубаху, устроился удобнее, обломил у стрелы оперение, надрезав рану на спине, протолкнул обломленное древко поглубже, медленно вытянул стрелу за наконечник, как можно туже перетянул израненное тело рубахой. Она мигом окрасилась в ярко-алый цвет. Взгромоздив Косыра себе на плечи, Гришка бросился вниз…

Обгоревшие брёвна чадили, повсюду слышались стоны раненых воинов. Дождь перестал, вместе с ним сошла на нет здешняя битва, огромная туча сместилась к северным воротам, оттуда сейчас доносились звуки жестокой схватки. Но Гришке было не до неё – все его мысли занимал Косыр.

Гришка бубнил себе под нос одно и то же:

– Я должен его спасти… должен…

Скрипя зубами, он продирался сквозь завалы, двигался слишком медленно – старался никого не задеть. Зубрек не отставал, следовал за Гришкой тенью.

Приметив среди лежащих ратников израненного, с перебитой ногой, но всё же живого Добромила, Зубрек окликнул Гришку и указал на перевёрнутую волокýшу[148].

Они подняли находку, уложили на неё Косыра и Добромила, взвалили оглобли на плечи и полубегом двинулись к заветному дубу.

В одном из проулков им крупно повезло – выбравшаяся из овина Тама с бешеным лаем выбежала Гришке навстречу, а заодно пригнала перепуганную до смерти осёдланную кобылу.

Запрячь её не составило труда. С лошадью дело пошло споро – они вмиг добрались до скрытой в частоколе задвижки. Добромил указал на спрятанное за дубом воротило, открывающее ход. Попросил завалить влаз камнями – нельзя, чтобы его нашли могулы…

Гришка уже хотел было закрыть задвижку изнутри, но Зубрек отступил назад, сказал, что не может бросить товарищей и должен продолжить битву. Гришка со слезами спросил его:

– А как же Гуруна? Ведь у неё, окромя тебя, никого нет?

Зубрек не ответил, вскинув на плечо топор, зашагал к северным воротам… Закрыв створку, Гришка завалил ход булыжником и пустился в путь.

До Грустины добрались скоро. Добромил был не в себе и очень страдал от тряски, бредил и глухо стонал. Косыр почти не дышал. Казалось, что душа покинула его тело, лишь отяжелевшие веки изредка подрагивали.

Когда они выбрались из-под земли, Гришка заметил в небе огромную птицу. Присмотревшись, увидел под гигантскими крыльями человека.

Дельтаплан! Самый настоящий, огненно-жёлтый, токмо крылья диковинные – как у сказочного Змея-Горыныча. И кто ж тут до такого додумался? Неужто могулы? Договор у них с нечистым, не иначе…

Дельтаплан сделал несколько кругов, пронзив густое серое небо, направился к Грустине. Гришка поспешил… Долго тарабанил в запертые ворота, орал свесившемуся со смотровой башни здоровяку, что привёз раненых из Руяна. Насилу дождался, пока караульные отопрут калитку.

Обрадоваться не успел – дружинники скрутили его в бараний рог и поволокли в крепость. Волокушу с ранеными приподняли, торопливо, но бережно внесли следом.

Гришка бился и кричал, уверял, что он свой! Без конца повторял, что Руян в огне и могулы сейчас прорываются к северной дамбе, а от неё до Грустины рукой подать, молил помочь Косыру и Добромилу…

Заслышав шум, Добромил пришёл в себя, вытянул из-за пазухи чеканную бляшку-пропуск. Крепкие руки тут же подхватили раненых, погрузили на запряжённую толстоногим конём, устланную соломой телегу.

Гришка просил мужиков освободить его. Но широкоплечий толстяк связал ему руки и, точно худой куль, забросил в телегу, велел ехать, куда провожатый укажет.

Гришка глянул на восковое лицо Косыра. Решив, что всё кончено, упал ему на грудь, заорал что было мочи. Но добился лишь того, что караульные, обозвав бесноватым, законопатили ему рот вонючей ветошью и кликнули какого-то белолицего молодчика с переливчатой соломенной бородкой и хлипкими по возрасту усами. Тот склонился над Добромилом, они о чём-то пошептались.

Смягчившись, молодчик заговорил с Гришкой:

– Грише, не супративься. Иди нами. Вси мирны людие сходяше обниз. Несть здеся твоы девкы. Тако ми, оны схорониша в земныя тверди[149].

Гришка смиренно моргнул и, осоловев, принялся соображать, каких «его» девок тот имел в виду и что значит «схорониша в земной тверди». Молодчик вытянул из Гришкиного рта кляп, развязал руки.

– Да кто ты таков будешь? – гаркнул Гришка. – И почему я должен тебе верить?

– Не дерзи кнезу-то! – сердито помотал головой опрятный сухонький старичок, которого определили Гришке в провожатые.

Гришка глянул на молодчика внимательней: пурпурный плащ с золотой подбивкой, позолоченный шлем, сафьяновые с вздёрнутым носом сапоги…[150]

Неужто и в самом деле князь?

Малость охолонувшись, Гришка поклонился. Приметив на лице молодчика хитрую усмешку, на всякий случай пробормотал:

– Прости, княже, не признал!

Молодчик отечески похлопал Гришку по спине:

– Поспеши, Грише, колиждый часец дорог![151]

Гришка глянул на часы. Стрелки указывали полдень, но длинная секундная почему-то не двигалась. Замерла, уткнувшись в цифру девять. Гришка положил голову Косыра себе на колени. Заметив, что веки шамана снова дрогнули, прослезился и сказал старику, чтобы трогал.

Князь и несколько его воинов взобрались на коней и, обогнав Гришкину повозку, скрылись за первым же поворотом.