Гришка ползком рванул за Гуруной. Добравшись до чащи, они поднялись на ноги и спрятались меж деревьев.

– Беги в Руян, за подмогой! – наказал он девчонке.

– Чемоу есмь одна?[115]

– Я их задержу!

Они вместе глянули за реку…

Наездник в зелёном чапане благополучно миновал бурное течение первого русла – соловый конь резво приближался к узкому перешейку. Могулу оставалось перебраться через мелководную старицу, и он в двух шагах от них…

– Беги! – прорычал Гришка и отпихнул от себя приставшую репеем Гуруну. – Слышишь?

Гуруна ударила его кулаком в грудь:

– Не хочу ити, оже не идеше со мной![116]

– Беги, – отчеканил Гришка, – ежели ты не предупредишь своих, они сожгут Руян и убьют твоего отца!

Гуруна охолонулась, подоткнула подол рубахи за поясок, сверкая пятками, бросилась прочь. То и дело взмахивала косами, оглядывалась на Гришку, пока не растаяла в волнах растревоженной ветром листвы…

Гришка окинул взглядом стремительно приближающегося наездника.

Здоровый, поганец! – скинул крышку с тула, отыскал помеченное охрой перо, вынул стрелу с наконечником-срéзнем.[117]

Таким и медведя уложить можно! Не дальнобойная, но перестрéл[118] позволяет – аршин девяноста, не больше…

Чтобы не сверкать светлой рубахой, Гришка притулился к берёзе, вложил тетиву в ушко стрелы, развернулся правым боком к «мишени», поставил лук вертикально, скосил чуть вправо, прищурился. Придерживая большим и указательным пальцами гладкое древко, оттянул податливую тетиву к мочке уха, прицелился…

Соловый как раз добрался до берега, могул, придержав коня, всматривался в даль. Медлить было нельзя, но рука вдруг затрепетала, глаза затуманились…

Человек – не медведь, как такой грех на душу возьмёшь?

Утерев пот со лба, Гришка снова поглядел на Галю. При каждом движении каурого коня её голова покачивалась из стороны в сторону, точно у тряпичной куклы. В груди защемило.

Эх, я бы жизнь свою положил, лишь бы снова услыхать, как она бранится, увидать, как хмурит изогнутые брови… Отчего ж коленки постыдно трусятся?

Гришка перевёл взгляд на проводника. Тот вышел из воды, упал на колени, словно бы для молитвы. Всадник в чупратом шлеме приблизился к старику и занёс над седой головой кривую саблю. Задержав дыхание, Гришка сместил прицел и выпустил стрелу, едва успел заложить мизинцем повышение…

Достанет ли? До алого чупруна аршин двести, не меньше…

Вжух… И стрела достигла цели, взрезала кожаный ремешок доспеха, вонзилась меж серебристыми пластинами, поразив наездника в самое сердце. Чупратый рухнул наземь одновременно с обезглавленным им проводником.

Из Гришкиной груди вырвался бессильный хрип.

Не поспел!

Над рекой поплыло раскатистое эхо. Кричала Галя. Гришка узнал её голос и высунулся из укрытия… Всадник в малахае затянул верёвку. Крик оборвался. Галя вцепи- лась в петлю на шее, чтобы ослабить хватку.

Добравшийся до противоположного берега могул с косой на мгновение обернулся, пришпорив солового, взобрался на взгорок, выхватив лук из налучья, рванул прямо к Гришке.

Заметил, ирод!

Заслышав тонкий посвист стрелы, Гришка поймал её на подлёте и успел скрыться за корявой берёзой.

Тяжеловата, но в хозяйстве сгодится…

Дерево изрешетило стрелами. Стиснув зубы, Гришка отступил назад, за толстую сосну. Шальная стрела просвистела совсем близко, оцарапала шею…

Рука сама вынула из тула меченное чёрным древко, вложила ушко в тетиву. Сомнений не было. Из укрытия выныривать не пришлось. Косырова наука и хитрое винтовое оперение сделали своё дело – обогнув ствол, чёрная стрела вынесла из седла подлетевшего к лесной кромке всадника. Соловый конь ошалело взвился и шарахнулся к берегу.

Заметив потерю, оставшиеся могулы вскинули луки и бросились к воде. Лишь тот, что с Галей, устремился в другую сторону, к гребню соснового бора… Думать было некогда.

Либо я их, либо они меня… и Галю!

Под свист сигающих мимо стрел Гришка ввинтился в куст калины и принялся за дело. Безбородого усача с двумя тощими косицами и блестящими залысинами снял со споткнувшегося в водовороте коня басурманской стрелой. Благо на неуклюжем толстяке был лишь стянутый медными клёпками кожаный доспех…

Статному могулу в золочёном шлеме и крытом стёганым бархатом доспехе угодил томаром в шею, уж слишком близко подобрался…

Томар юзнул в щель кольчужного подшлемника. Тело могула опрокинулось, а нога застряла в стремени. Потерявшую управу лошадь вялым течением снесло с брода, она хрипела – изо всех сил пыталась вытянуть себя и хозяина из заболоченной старицы.

Самой тяжёлой стрелой, с узким длинным наконечником и коротким пером, попал в грудину патлатого гладколицего могула с безумными глазищами… Пронзил чешуйчатый доспех справа. Но патлатый чудом удержался в седле, выдернул древко из неглубокой раны, бросил стрелу в воду. Пользуясь краткой заминкой, Гришка выскочил из-за куста и засыпал его ударами томаров. Один из томаров ожёг вороного коня. Тот взвился над водой и сбросил раненого могула в реку…

В этот миг каурый поравнялся с бором. Выпустить последнюю припасённую стрелу Гришка не мог, Галя надёжно прикрывала собой спину проклятого ерпыля! Гришка метнулся к выбравшемуся на берег воронкý, вскочил в седло и рванул через брод к другому берегу. Когда он наконец добрался до сосновой гряды, могула уж и в помине не было…

Сквозь такой частокол далеко не уйдёшь!

Гришка спешился, привязал коня к сосне и пошёл по следам.

Благо покрытая хвоей земля после ночного дождя была всё ещё сырой.

Гришка нагнал их подле ручья. Издали приметил привязанного к дереву каурого и склонившегося над водой могула. Сердце ёкнуло…

Гали нигде не было!

Решил обойти ерпыля с тылу. Отступил назад, прячась меж сосен, подобрался к ручью с другой стороны. Клочья принесённого с Кызыл-Каша дыма рассеялись, и Гришка увидел сидящую под сосной Галю. Пытаясь отогнать гнус, она тяжело мотнула головой.

Жива!

Гришка прищурился… Галины руки всё ещё были стянуты верёвкой, да и сама она была накрепко привязана к дереву. Чтоб не кричала, могул перетянул ей рот тряпицей.

Так-то лучше, ерпыль проклятый! Не всё же тебе за девчонкой прятаться…

Гришка затаился средь сосен. Изготовив лук, вложил тетиву в ушко той самой стрелы, которая сегодня вонзилась в пень.

Хм, в самый раз для тебя – нечистой силушкой приправлена! Осталось отыскать энтого ирода. – Прислушался. – Куда же ты запропастился?

За спиной хрустнула ветка, Гришка обернулся. Шагах в тридцати заметил его… Лицом – к Гришке, с изготовленным к выстрелу луком.

Глаза в глаза, стрела в стрелу!

На голове могула не оказалось малахая. Без него он и на могула был не очень-то похож – ни окладистых усов, ни клиновидной бородки, лишь измазанный гарью нос да тёмная щетина…

– Ну здравствуй, Гриша! – выкрикнул ерпыль на самом что ни на есть русском языке.

Гришка обомлел и не нашёлся, что ответить… Пригляделся повнимательней. И заметил на колючей шевелюре белое пятно.

Точно сметану пролили!

Земля враз ушла из-под Гришкиных ног:

– Максимыч?

– Узнал! – с кривой улыбкой выдохнул тот. – А я уж думал, ты меня, как тех головорезов, с ходу подстрелишь.

Гришка немного ослабил тетиву:

– Да как же? Своего-то…

Галя вдруг замычала. Гришка на миг отвлёкся, а когда снова встретил взгляд Меченого, понял, что пропал…

Придерживая остроконечное древко, Змеев щепотью поддернул тетиву короткого могульского лука на три четверти стрелы, направил затянутый в перчатку указательный палец Гришке в грудь и… отпустил.

Гришка не остался в долгу, тоже выстрелил, опоздал на полвзмаха ресниц, но зато тетиву натянул как следует.

Расчёт оказался верным – стрелы сшиблись на лету, в шаге от Гришки, и вмиг разлетелись, точно и не было их вовсе. Лишь спекшийся огрызок металла отлетел в сторону. Не мешкая, Гришка вынул томар и запустил им в лоб растерявшегося Максимыча… Удар свалил того с ног и на несколько минут лишил чувств. Змеев пришёл в себя после того, как Гришка привязал его к сосне, к той самой, у которой только что си- дела Галя. Хорошенько законопатил рот, чтобы не вздумал звать на помощь. Не теряя времени, схватил Галю за руку и рванул назад, к переправе…

Пока они летели меж сосен, Гришка смаковал в памяти взгляд, которым одарила его Галя, когда он снял с неё путы… Как бросилась на грудь, как замочила его рубаху слезами…

Одно слово – свербигузка…

Как цыкнул на неё, мол, не время нюни распускать, и тут же пожалел о своей грубости. Пожалел – и почувствовал, как наливаются жаром и без того горящие щёки. Опустил взгляд, принялся засовывать кляп в рот Меченого, лишь бы не глядеть в её облитое солнечными пятнами, до боли родное лицо.

Гришка бежал и крепко сжимал Галину горячую ладонь, улыбаясь, сшибал ножом хлеставшие по лицу ветки. Знал, что теперь точно добежит, хоть до Грустины, хоть до самого краешка земли! Потому как роднее и дороже Гали у него сейчас никого не было…

К броду они выбрались не сразу, пришлось немного попетлять. Но как только углядели прибившуюся к берегу ладью, отлегло…

Вооружённый до зубов Зубрек поднимал на борт раненого могула. Приметив Гришку, кузнец улыбнулся во весь рот, помог Гале взобраться в ладью и дал гребцам знак, чтобы возвращались в Руян.

Гришка рассказал ему обо всех злоключениях. Заслышав про брошенного в бору Меченого, Зубрек посмурнел…

– А что за люди на нас напали? – спросил его Гришка. – И за-ради чего?

Зубрек ответил неохотно, глянул на пленного, выплюнул слова, точно шелуху:

– Могул рече: посла его Тимур сын Тарагаев от рода Барласова…[119]

От его слов Гришке не стало яснее, ради чего Тимур сжёг Кызыл-Каш и уж тем более зачем он напал на него с Гуруной… Но расспрашивать Зубрека было некстати, тот сел на вёсла.

Гришка огляделся, не сразу заметил забившуюся меж огромных тюков Галю. Подняв её с отсыревших досок, усадил на перекладину, снял с ремня фляжку с водой, ополоснул осунувшееся чумазое лицо… Убедившись, что могулы не причинили ей вреда, стянул с тюков рогожу и накинул на проглядывающие сквозь рубаху острые плечи…

Галя горестно всхлипнула, смахнула рукавом ползущие по щекам слёзы, заговорила:

– Могулы ворвались в Кызыл-Каш нежданно… Я как раз овец на выпас отгоняла, заслышала шум и обернулась. Издалека увидела, как они подожгли юрту стариков…

Чтобы унять дрожь в её голосе, Гришка присел бок о бок с Галей, крепко сжал её руку, промокнул краем своей рубахи припухший девичий нос.

– …Но сначала двое извергов выволокли оттуда бабушку Байсияр, схватили дедушку Акрама… Я успела сбежать и укрыться в лесу. Переждав, долго плутала, а потом наткнулась на Змеева, у самой реки… Обрадовалась так… Поблагодарила заступницу Богородицу и бросилась к нему – думала, поможет… А угодила прямиком к Тимуровым лазутчикам. Поганец Змеев был у них за переводчика… – голос Гали снова дрогнул, по щекам покатились крупные слёзы. – Они убили бабушку Байсияр и приказали дедушке Акраму показать им дорогу на Руян. Дедушка делал вид, говорил, что не знает… могулы пригрозили ему моей смертью…

Галю затрясло, кончики её пальцев посинели. Гришка обхватил её ладони своими, горячо дохнул на закоченевшие пальцы… Чуть погодя спросил:

– Ты видела энтого самого Тимура, да?

Галя кивнула:

– Тимур с огромным отрядом разбил лагерь в сосновом бору, у реки, неподалёку от Кызыл-Каша. Мы остановились в нескольких верстах от их лагеря, когда ты освободил меня… Я видела его самого и его воинов, когда убегала. Гриша, их там было очень много!

Гришка вскочил:

– Так кто же он, энтот Тимур?

– А ты разве не помнишь? Это же тот самый Тамерлан – Железный Хромец, злейший враг Тохтамыша, который разорил Кызыл-Каш… Нам про него Иван Андреевич рассказывал…

– Как же? – Гришка замер на месте. – Помню… Он ещё за золотом охотился. Так что же выходит? Нас в энтот самый 1391 год занесло?

Галя пожала плечами:

– Должно быть, так…

Прикрыв полные слёз глаза, Галя принялась покачиваться взад-вперёд.

Гришку обдало холодным потом…

Неужто энто я сбил координаты той ночью? А Андреич со своим датумом тут ни при чём?

Скрипнув зубами, Гришка снова сел, чуть дальше, чем прежде. Галя придвинулась к нему, притулилась, точно к родному. Он прижал её к себе, убрал с бледного лица растрепавшиеся пряди, выдохнул в пропахшую горьким дымом макушку:

– Прости…

– За что? – Галя подняла глаза, плеснула ему в лицо мурáвчатой[120] зыбью. – Если бы не ты…

Гришка не дал ей сказать:

– Если бы не я, ты бы не оказалась в энтом проклятом месте… Чего мне стоило открыть правду Андреичу?.. И если бы не моя трусость, твой старик Байсияр сейчас был бы жив…

– Не кори себя, Гриша! Ты один не можешь быть в ответе за всё зло, что причиняют другие… Помнишь, что тебе Андреич говорил? Бери ровно столько, сколько сможешь унести!

– Ты не понимаешь! – Гришка вскипел и неловко оттолкнул Галю. – Я же знал, что Андреич погибнет в том подземелье… Точно знал – мне Серёжа сказал! И я мог спасти его от погибели. И тебя не должен был пускать в энтот проклятый лаз…

– Знал? – подавшись к Гришке, Галя с сомнением покачала головой.

– Да! И не сказал – ни ему, ни тебе, – Гришка горько усмехнулся, – да ещё залез ночью в комплюктор Андреича и сбил координаты. Серёже позавидовал. Думал к Тохтамышу заглянуть, золотишком разжиться, в сытном будущем барскую жизнь себе устроить. Хм, грешным делом полагал, что сам решаю, каким оно будет, это будущее. Моё, твоё, Андреича… А сам позволил дурацкой кружке разбиться!

– Кружке? – Галя отшатнулась и умолкла.

Гришка уцепился взглядом за её лицо. Ждал хоть слова… хотя бы вздоха… Но Галя отвела заполнившиеся чернотой глаза в сторону.

Будто канат с якорем обрезала, а он бултыхнулся на самое дно, всколыхнул муть, утонул в зыбкой безмолвной тине…

Ладья с треском врезалась в галечный берег. Гребцы причалили и выбрались на землю.

Увидев Руян, Гришка удивился, как всё здесь переменилось. Над рекой разливался набат. В крепости что-то чадило. Как только распахнулись ворота, одетые в доспехи воины спешно принялись разбирать ведущие к воде сходни…

Изнутри крепость была похожа на улей. По улицам сновали люди, орали дети. Бабы, сбиваясь с ног, ловили визжащих поросят и гогочущих гусей, загоняли скотину в стойла. К стенам стекались обряженные в чешуйчатые доспехи богатыри в тяжёлых шлемах и мокрых от пота подшлемниках, бряцали мечами, копьями, топорами и пáлицами. Под крепостными стенами горели костры, в чанах разогревали смолу, кипятили воду. Мужики поднимали на заборóло[121] камень и оружие.

К обращённым к Грустине северным воротам стекались гружённые скарбом телеги. Держась за края, в них тряс- лись беременные бабы, заходились рёвом младенцы, глядя в небо, ёрзали на кучах соломы немощные старики. Куры бились боками о прутяные клети и раздосадованно квохтали. Над островерхой крышей вежи скорбно кружил огромный чёрный коршун.

Туман заполонил Гришкину голову…

Что происходит? Почему все они бегут? Неужто из-за кучки могулов? Руян такой неприступный и к тому же полон воинов…

Гришка рассказал Зубреку всё, что узнал от Гали. Тот велел ему забирать Гуруну с Белославой и, пока могулы с осадой не нагрянули, отправляться в Грустину. Гришка наотрез отказался.

– Ну уж нет! Что ж я, баба, что ли, в Грустине отсиживаться, когда мужики насмерть дерутся? Погружу девиц в подводу, а сам на забороло!

Но Зубрек упёрся. Сказал, что не на кого ему больше положиться. Дороже дочери у него никого нет. А Гришка хоть и молодой, да лихой, за его спиной Гуруне спокойно будет. А в Руяне воины бывалые, не одну осаду видали, справятся. Да и Косыра нужно отыскать, кроме Гришки – некому. Уговорил-таки, пришлось Гришке согласиться.

Они с Галей бросились в дальний конец Руяна. У жилища Зубрека заметили запряжённого в телегу приземистого, диковинной мышасто-голубой масти коня. Огромным, напоминающим драконий коготь копытом конь нетерпеливо взрывал землю, доставал из-под неё сучковатые коренья, тянулся к ним мясистыми губами. Возле телеги хлопотал Щедровитый, укладывал с трудом нажитое добро в кузов. Натянутый поверх рубахи тяжёлый куяк[122] придавал здоровяку нерасторопности, не вязался с его мужицкой бородой и простодушным взором.

Белослава с узелком в руках сидела на крылечке и во все глаза смотрела на брата. Спущенным рукавом рубахи смахивала со лба капельки пота, а заодно и накатывающую рябью тревогу. Гуруна притулилась к её крепкому боку и, глядя в никуда, водила рукой по встопорщенному хребту Тамы.

Приметив Гришку с Галей, обе подхватились и сбежали с крыльца. Гуруна с заунывным воем кинулась Гришке на шею. Тама с радостным поскуливанием бросилась ему в ноги.

Белослава закинула узелок в телегу и, робко поглядывая на Галю, потащила в закýт[123] упирающуюся козу.

Щедровитый прошёлся ладонью по широкой холке коня, затянул гужи́[124], дождавшись очереди, подался к Гришке и, крепко пожав его руку, добродушно рассмеялся:

– Живый, шельма!

Гришка ответил крепким рукопожатием и представился:

– Григорий!

Щедровитый сверкнул зубами:

– Доброми́л!

– Я с девками поеду – Зубрек просил за Гуруной приглядеть…

Щедровитый согласно кивнул и, шуганув с плетня перепуганного Тамой шипящего кота, гаркнул девицам, чтобы грузились в телегу.

Загнав наконец ошалевшую козу, Белослава подластилась к брату, сняла с шеи оберег на кожаной тесьме и накинула его на шею Добромила. Оберег был схож с розеткой, вырезаемой на верхушке оконного карниза, и шестью лепестками напомнил Гришке защищающее от злых сил Перу- ново [125] колесо.

– Сохрани тя перуника! – обняла брата Белослава. Тот, коротко моргнув, поцеловал её в лоб и ушёл в избу, снаряжаться…

Гришка помог Гале взобраться в телегу. Гуруна и Тама запрыгнули следом. Белослава уселась спереди и взялась за вожжи. Гришка метнулся в землянку, прихватил свои пожитки и топор Зубрека, выскочил во двор. Отодвинув тяжеленную булаву, запрыгнул в кузов, бок о бок с обряженным в подбитый кольчужным полотном шишак[126] Добромилом, крикнул, чтобы трогали.

На развилке Добромил наказал Белославе править к восточной стене, а не к плотине у северных ворот…

– Тпру! – окрикнул он коня и соскочил с телеги у остролистного кряжистого дуба с трещиноватым стволом и крохотными желудями.

Чуть в стороне, слева от дуба, выстроился длинный обоз из заполненных людьми телег. При появлении Добромила телеги, точно заколдованные, медленно потянулись к невысокому, обнесённому частоколом валу.

Добромил нырнул за притулившийся к валу дуб. Гришка пригляделся и заметил среди ветвей матёрого полосатого кота, очень схожего с котом Белославы. Кот гонял с ветки на ветку озадаченную кедровку.

– Мышебóре! Еси чужеяде ерохвостен! [127]– рыкнул Добромил.

Кот сделал вид, что ничего не слышит, и продолжил охоту.

– Кыс-кыс-кыс, Мышеборе! – ласково позвала Белослава. Кот спрыгнул с дерева, взобрался в телегу и прильнул к коленям хозяйки.

Вдруг послышался лязг цепей, брёвна частокола поехали вверх, образовав по правую руку широкий проход. Добромил вынырнул из-за дуба, крикнул, что на плотине сейчас затор и так ловчее будет. Подвязав к поясу Белославы тяжёлую связку ключей и прихватив булаву, попросил ехать последними и строго-настрого наказал сестре запереть все ворота. Белослава повеяла вслед Добромилу расшитым полотенцем, попрощалась с ним и пристроила телегу в конец растянувшегося повдоль крепостной стены обоза…

Воспользовавшись заминкой, Гришка взобрался по покрытому травой валу к остроконечному тыну, глянул в прореху меж просмолённых кольев. Увидел, что эта часть острова выступает в сторону большой земли серповидным мысом. Оттого водный перешеек здесь хоть и глубокий, да не такой широкий, как у северных ворот. Потому и укреплён он с внешней стороны ещё одним круто срезанным валом и дополнительным нависающим прямо над водой частоколом. Ворот и мостков с той стороны стены Гришка не углядел. Да и ни одной живой души у восточного берега не было…

Тогда куды ж мы гораздимся?

Гришка осмотрел эту сторону частокола. Минуя поднятую бревенчатую задвижку, телеги ныряли в просторную дыру и исчезали из виду. Гришка сообразил, что беглецы уходят через подземный ход, глянул на объятый лиловыми закатными лучами Руян.

Весь остров как на ладони…

Небо прояснило. Кóлышень[128] бередил водную гладь. По опирающемуся на тяжёлые городни хребту плотины полз- ли крошечные, запряжённые лошадками телеги. К пологому склону торопливо причаливала вёсельная ладья. Нос ладьи венчала голова Змея-Горыныча. С опавшего алого паруса на Гришку человечьими глазами пялилась огромная царственноголовая птица. Двое загорелых рукастых гребцов скинули на берег сходни. Бодро ступая по гнущимся от тяжести доскам, на рыжеватую отмель выкатилось тридцать высоченных молодцев в горящей жаром чешуе и сияющих остроконечных шлемах. Завершил шествие седой длиннобородый богатырь.

Хоть и не молод, да больно здоров!

– Ратници суть и добры вои из Гауштина града![129]– выдохнула очутившаяся за Гришкиной спиной Гуруна. Рядом с ней молча глядела в соседнюю прореху Галя.

– Глянь, каков! Косая сажень в плечах! – восхитился Гришка седовласым богатырём.

– Там лес и дол видений полны; там о заре прихлынут волны на брег песчаный и пустой, и тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных, и с ними дядька их морской… – чуть слышно пробормотала Галя.

– Как есть Черномор! – подхватил Гришка, радуясь завязавшемуся разговору. – Бородища знатная!

Галя глянула на него искоса, полоснув прищуренными глазами, спросила:

– Ты что же, «Руслана и Людмилу» читал?

– Хм, читал! А ты думала, токмо в ваших гимназиях Пушкина изучают? Я, между прочим, с энтим Русланом на литературно-вокальном вечере в пользу бедных почётное первое место заимел. А председатель попечительского совета Яков Емельяныч Башкиров мне за то собственноручно контрамарку на посещение драматического театру с барского плеча отстегнул!

– Отстегнул, – Галя презрительно надула губы, – ну и выражения у тебя, Гришка! Хм, толку-то от изучения великих произведений и посещения театров, как я погляжу, никакого…

Гришка нахмурился.

Похоже, моя учёная барынька снова за своё принялась?

Гуруна бестолково похлопала раскосыми глазами, глянув на обиженное Гришкино лицо, больно пихнула Галю локтем в бок. Да ещё и ругнулась по-басурмански. Гришка рассмеялся:

– С этакой защитницей мне никакой враг не страшен!

Скомандовав девицам, чтоб спускались, он глянул на Белославу и сбежал с насыпи…

Заметив улыбку на Гришкином лице, Белослава покачала головой, а потом с горечью бросила, мол, так уж и быть – веселитесь, а как могулы к Грустине подойдут, тут уж и вам не до смеху будет…

Гришка осёкся и подсел к Белославе:

– Не убивайся ты так… Убережёт Бог Добромила. Он у нас вон какой! Богатырь, ей-Богу… И правда на его стороне, он же родную землю защищает…

Белослава утёрла заплаканное лицо рукавом, дождалась Гуруны и Гали, тронула вожжи…

Добравшись до потайных ворот, они нырнули в уходящий под землю округлый свод. Свод был просторный и крепкий, обложенный тёмным тёсаным камнем. Не только однолошадная телега пройдёт, но и роскошная тройка свободно проскачет, ни одной каменной плитки не заденет.

Освещалось подземелье прикреплёнными к стенам глиняными светильниками. Масло в этих дырявых кувшинах коптило и потрескивало. Но дышалось здесь на удивление легко – видно, кто-то проделал в своде хитрые отдушины.

Над входом в подземелье Гришка заметил затейливые устройства. В потолке были пробиты жерла, прикрытые решётками. Их дóверху заполнили булыжником. Чуть поодаль, по левую сторону входа, виднелось бревно с рычагами. Стоило его повернуть – и толстые цепи ослабнут, решётки опустятся, завалят лаз камнем…

Проехали несколько саженей и миновали ещё одни ворота. Белослава соскочила с телеги, замкнула створки, защёлкнула мудрёную кованую задвижку.

Вернувшись, принялась рассказывать Гришке о том, как жила она когда-то в Грустине, той, что на правом берегу Томы, и было у неё два кровных брата да один сводный, а ещё две сестрицы-подлеточки и матушка с батюшкой. Но отвернулся от них Род[130]. Матушку с батюшкой могулы загубили, а сестриц да братьев угнали холопьями. Лишь Добромил спасся от беды и её совсем малую уберёг. Стал ей и за отца, и за мать…

– Что ж энтим проклятым могулам неймётся? – выпалил Гришка злобно и, протянув Белославе платок, перенял у неё вожжи. – Аль не поделили с ними чего?

Пожав плечами, девка поведала, что могулы делиться не любят, всё сами возьмут – и добро, и голубых коней, и молодых девок, и мальцов – тех, что покрепче, и умельцев всяких. А всё, что не возьмут, – посекут да пожгут, прахом по ветру пустят.

Белослава опустила глаза, снова утёрла слёзы. Заметив это, Галя взялась расспрашивать её о том о сём… Девка быстро успокоилась и рассказала то ли быль, то ли небыль…

Будто бы когда-то в этих землях правил мудрый государь – Иван. И владел он богатствами несметными, а цар- ство Иваново было надёжно укрыто от чужих глаз холмами высокими да лесами непролазными. Но самым главным Ивановым сокровищем был Орлиный камень. Он делал царя не- видимым и наделял божественной мудростью. Благодаря камню Иван мог говорить с любым чужеземцем на его языке. Столицей Иванова царства тогда была славная Гостана, что на языке далёких предков означало «Грудь земли». На весь мир Гостана славилась своими мастерами. Каменщики могли белокаменные хоромы выстроить, ткачихи – диковинный узор на ткани вывести, ювелирных дел мастера – справить тончайшую серебряную лýнницу[131] иль узорчатый перстень с драгоценными каменьями. Только здесь ковали тонкие, как шёлк, булáтные[132] мечи. Ежели такой меч дугой согнуть – не обломится, дзынкнет да распрямится.

Но однажды слухи о несметных богатствах Иванова царства дошли до кровожадного Тэмуджина – правителя могулов, прозванного Чингис-хааном. Он заслал в Гостану своего подданного, прознал, как туда добраться, разграбил и сжёг город дотла, а вместе с ним и все Ивановы земли. Сказывают, лучшие гостанские воины тогда головы сложили, самых красивых девушек и искусных мастеров полонило могульское войско. На тысячи вёрст растянулись караваны с награбленным Чингис-хааном добром, но Орлиного камня он так и не сыскал. Выжившие в битве гостанцы на долгие годы ушли под землю и надёжно схоронили главное своё богатство.

Позже на левом берегу Томы поселился новый народ. Река тогда такой маленькой была, что до коленки доходила. Перешли её люди павшего в бою хана Таяна, потомка великого Эушты, и схоронились в этих землях от коварного Чингис-хаана.

Время шло… Река стала расширяться, размывать кам- ни. Выжженные холмы Гостаны покрывались зелёными лугами. Лиственницу, сосну и кедр теснили высаженные прежними насельниками берёзовые рощи.

Пришлый люд, прозванный яуштой, осел в здешних краях: ставил шатры, брал в жёны местных женщин, собирал коноплю да крапиву, выгонял на пастбища табуны голубых коней, сеял просо, вел торговлю. У чумылькýпов торговал пушнину, у тонгýсов [133]– оленей, у карá-катáев[134]– жемчуга да драгоценные каменья.

Как-то раз, в Вóлосов день[135], вышел белоглазый гостанский люд из-под земли, отправил своего кнеза к яуштинскому хану с богатыми дарами, пообещал за провоз товаров по землям здешних правителей платить ясáк[136] булатными мечами. И заключили они крепкий союз да взялись земли свои вместе от нежданных гостей защищать. С тех самых пор и пошёл в этих краях бойкий торг.

Со всего света стекались сюда торговцы. Снова расцвели соседние города: Серпонов, Коссин… Да и Гостана возродилась, только живущая по левую сторону реки яушта прозвала её по-своему – Гауштиной, а заезжие новгородские купцы нарекли Грустиной, потому как в дальних краях очень грустили по ласковой родной землице.

Теперь каждую весну, лишь минует квéтень[137], плывут с се- вера к здешним берегам обласки с мехами, а с востока по Великому шёлковому пути[138] тянутся караваны с ишаками и верблюдами. Отстроил белоглазый люд избы ладные да палаты белокаменные лучше прежних. А страна наша, Лукомория, нынче за морями-океанами богатым торгом славится.

– Что значит Лукомория? – переспросила неугомонная гимназистка. – Ведь здесь лишь излучина реки, а моря никакого и нет.

Белослава ответила, что на языке её народа «Лока мара» означает «Страна предков», а пришлый люд зовёт эту землю «Страной мёртвых».

– Почему? – не унималась Галя.

Белослава улыбнулась и ничего не ответила. Тогда в дело вмешалась Гуруна и объяснила. Мол, пришлые люди думают, что все лукоморцы зимой умирают, а весной заново рождаются…

– Так-таки и умирают? – усмехнулся Гришка, вспомнив рассказ Гуруны о жителях Гауштины.

Гуруна фыркнула, чтобы не перебивал, замкнула ему рот ладошкой и под чутким Галиным присмотром закончила свой сказ.

В самом же деле, до прилёта первых уток лукоморцы прячутся в своих подземных городах. Там, в глубине Тун-ыла, из дома матери Земли растёт и питается подземным огнём Дару – древо жизни. Ствол его невидим и неосязаем и для чумылькупа, и для любого другого человека, а вершина его упирается в созвездие Большого Лося. А вот для люда, что живёт в Гауштине, и ствол и корни этого дерева видимы, потому как есть у тамошней правительницы – птицедевы – дарующий мудрость Орлиный камень и семь раз по десять ключей, отпирающих волшебные подземные двери…

Растопырив пальцы, Гуруна долго считала ключи птицедевы, а Белослава хихикала сквозь слёзы, но поправлять девчонку и раскрывать тайну подземного древа не спешила…

Помолчав, добавила печально, что и в прежние годы могулы в Руян да Грустину наведывались – ясак требовали. Но до грабежей и поджогов дело не доходило. А как хан Тактамыш на Красной Бровке ставку свою утвердил – так незваных гостей и вовсе не стало…

– Кто ж захочет с самим золотоордынским ханом силушкой меряться! – поддакнула Галя.

– Токмо Тимур и есть ровний Тактамышев ворог… – вздохнула Белослава.

– А что за Красная Бровка? – переспросил Гришка.

– Красная Бровка тако и есть Кызыл-Каш…[139]