Встретив месяц нельмы, Косыр заквасил в земляной яме рыбу с собранной на болоте первой брусникой, установил новые рыбные запоры, сварил в котле вонючую медвежью голову, ободрал и насадил яйцевидный клыкастый череп на берёзовый кол, приладил его возле карамо… Дескать, пусть злых духов отгоняет!

Управившись, шаман засобирался в путь – Зубрека с Гуруной проводить, а заодно и пушнину в Гауштине сторговать. Гришка увязался за ним. Поездка Косыра пришлась очень кстати. Последние семь дней Гришка только и думал, что об этом городе…

В чум он больше не входил, от гнилостного духа и на дворе мутило. Спал на подстилке под старой корявой лиственницей, укрывшись оленьей шкурой.

Благо ночи стояли сухие, хотя и прохладные…

Перед сном Гришка долго глядел на стекающие к земле хвойные ресницы лиственницы и думал, как же ей нелегко, сердешной…

С виду зелена и колюча. А ежели рукою коснуться – предательски мягкотела. Опадёт по осени, как обыкновенная берёза, стыдливо ссутулит бугристую спину, дрогнет чуть заметно, приметив, как шушукаются в сторонке плечистые вечнозелёные кедры, сличая её с нагими белобокими товарками. Вот и поди разбери, то ли хвойная она, то ли – листвяная?

И у меня – то ж… Вроде всё тот же Гришка с соломенным волосом и крестом на шее, а ежели приглядеться – так… ни кафтан, ни ряса… осыпавшаяся лиственница. Ещё не басурманин, но уже и не русский. Оттого и коробит. Молитва, и та на ум не идёт.

Сквозь игольчатые кружева Гришка глянул в чернильное небо и почему-то припомнил деда. Его чудные рассказы о лиственничной древесине…

Не раз дед говаривал, что порода у этого дерева особая – иной раз с десяток гвоздей погнёшь, да ни один не вобьёшь. Но зато влаголюбивая. Коли в воду кинуть – не сгниёт, в камень обратится. А ежели на солнышке подсушить – треснет да взволнуется…

Так и человек… Кажный со своею породою. Одному Богом дадена терпеливая – для дождей и хмарей приспособленная, энтому на припёке невмоготу. А другому – разнеженная, чуть приморосит, того и гляди – сгниёт…

Вот и осенило Гришку тогда, что его душевную муть-дурноту пора на чистую воду выводить.

То бишь поближе к христовым перебираться. Ежели не в своём времени, так хоть в своём племени! А то того и гляди Косыр мою дурную голову напрочь зашаманит, себя не признáю…

Решил, и на душе просветлело. Вроде как чуйка проснулась. Зашептала… Словно клубочек путеводный подкинула да ниточку алую в ладонь вложила. Побежали за этой ниточкой мысли добрые, точно матушка в дальний путь крестом осенила.

В день отъезда собрал Гришка свои скромные пожитки, не глядя в глаза Косыру, прыгнул в лодку и, весело присвистнув, зазвал к себе Таму…

По течению остроносый обласок шёл ловко, лишь вёслами орудуй!

Впереди неспешную воду Кассыль-кы вспенивала тяжёлая лодка Зубрека. Гуруна любопытно стреляла в Гришкину сторону водянистыми глазками, то и дело сверкала жемчужинами зубов. Позади уверенно рассекал мутную гладь обласок Косыра. Не оборачиваясь, Гришка чувствовал, как шаман сверлит его спину настойчивым взглядом… Но как выбрались на белёсые воды большой реки, отпустило – Косыр принялся с удвоенной силой налегать на вёсла и тревожно озираться по сторонам.

Плыли несколько дней. Петляли вдоль берега, чудом обходили пороги и водяные воронки. Чтобы перевести дух, передохнуть от гнуса и переждать влажную полуденную жару, устраивали привал. А потом снова гребли – до самых сумерек. Ночью прятались от чужого глаза и непогоды под перевёрнутыми обласками. На стоянку уходили вглубь песчано-илистого берега, укрывшись в тени деревьев, разводили костёр, кухарили… Зубрек хриплым голосом травил байки. Гуруна прижималась к нему плечом и тихо хихикала. Косыр ухмылялся да помалкивал. Гришка жмурился от дыма и смотрел на звёзды…

В первый же день под перекладиной своей лодки Гришка приметил того самого деревянного идола, которого в первый день под лиственницей нашёл.

Не иначе Косыр припрятал!

Выбрасывать куклу не стал, ни к чему старика обижать. Усмехнувшись, забрался под обласок, обнял болвана и сладко заснул. В дороге спалось на удивление крепко. К исходу пятого дня забрали левее, минуя прибрежные буреломы, вынырнули к беспокойному руслу темноводной реки. Она то и дело петляла и извивалась, делилась на стáрицы, огибала бесконечные островки.

К берегу старались не жаться, потому как с обеих сторон на глаза попадались людские жилища. То вынырнет из зарослей поросшая мхом крыша землянки, то мелькнёт у пологого берега похожая на чум, крытая кошмой ю́рта [81]– Гришка такие в Нижнем возле Солдатской слободы не раз видел… Пару раз глаз порадовали заплаты полей, колосящиеся просяны́ми[82] метёлками.

На шестой день, обогнув вытянутый вдоль каменистого берега зелёный остров, забрались в узкую протоку и уткнулись в перешеек.

По правую руку вдоль пойменного берега раскинулось юрточное поселение. Возле усыпавших берег войлочных шатров настороженно брехали собаки, мирно паслись овцы, с ноги на ногу переминались статные мохноногие кони, гомонила голопузая ребятня. За перешейком рыбаки расставляли снасти. Смуглые бабы, одетые в самотканые, перетянутые узорчатыми безрукавками платья и остроконечные ки́ки[83], возились у продолговатого амбара. Две луноликие девицы стояли прямо у воды, беспокойно теребя стянутые белыми платками угольно-синие косы, позвякивали чеканными медяками на меховых нагрудниках и бесстыже пялились на Гришку раскосыми глазами…

Зубрек выбрался из обласка, забросив на плечо мешок с пушниной, направился к дальней юрте. Возле неё низкорослый колченогий мужичок в меховом жилете хлопотал над запряжённой в двузубую соху лошадкой.

– Так какие же энто ружел кула? – спросил Гришка выбравшуюся на берег Гуруну. – Как есть татары!

– Си суть тын кула! – сверкнула зубами Гуруна. – Ружел кула кличут их яушта…[84]

– А где же ружел кула? Чавой-то я их не наблюдаю…

– Ружел кула обитають на оном брезе Тоом-кы[85]. – Гуруна махнула рукой за покрытый зеленью остров и поспешила за Зубреком.

Косыр дал Гришке знак, чтобы он оставался в лодке, а сам пошёл за ними.

– Хм, Тоом-кы, говоришь? То бишь та самая Томь? – буркнул Гришка и принялся вертеть головой во все стороны.

Через некоторое время троица вернулась. Нагруженные тяжёлыми мешками Косыр и Гуруна немного отстали от Зубрека. Тот взвалил себе на плечи жирную овцу и, громко пыхтя, резво пылил к берегу.

Гришка выпрыгнул из лодки, вытянув её на берег, поспешил на подмогу. Погрузив провизию в лодки, они перетащили обласки через перешеек и двинулись дальше.

Как только обогнули остров, на противоположном, более крутом берегу Гришка заметил деревянную плотину, после увидал и сам город. Вернее, бревенчатую крепостную стену с выступающими вперёд вéжами[86].

Кое-где из-за стены выглядывали крыши домов. Чуть погодя, когда обошли мыс, показалась впадающая в Томь усыпанная лодками и небольшими судами речушка, перекинутый через неё узкий мост, ведущий к высоким городским воротам.

Посада Гришка вокруг стены не заметил. Зато торговая площадь раскинулась прямо у ворот. Здесь толпился чуд- ной и очень пёстрый люд. Лысые и длинноволосые, светлолицые и почти чёрные, белоголовые ружел-кула и смуглая яушта…

Ой, а энто кто? Навроде китайцев иль индусов. – Гришка перестал грести и пригляделся. – Вона, в платьях и шальварах… и в чалме даже…

И шаманских хватало, то и дело попадались смурные люди в звериных шапках. С ходу и не разберёшь, то ли зверь двуногий, то ли человек…

Вечерело… От площади в разные стороны тянулись вереницы гружённых товаром телег, домашнего скота и пеших путников. Кто-то ладил к городу и неторопливо скрывался за тяжёлыми воротами. Кто-то, перевалив через мост, располагался для ночлега на другом берегу речушки в роскошном шатре, тёплой юрте, перевозной кибитке или у костра, прямо под открытым небом.

Гришка заметил несколько навьюченных оленей и даже верблюдов…

А кони… кони-то какие! Голубые, что ли? Толстохвостые, длинногривые. Хоть и приземистые, да отсель видно, какие крепкие да выносливые. Так вот какая она, энта самая Грустина! Торговая, навроде Нижнего, токмо поменьше…

Вместо того чтобы прибиться к берегу, Зубрек подналёг на вёсла и миновал въезд в город. Гришке пришлось грести за ним, вёрст девять, не меньше… По правую руку мелькнуло ещё одно с виду нелюдимое поселение. Пересевшая в Гришкин обласок Гуруна сказала, что это зимние юрты тын-кула. Потому и не видно никого, все в южных землях – на выпасах.

Пока плыли, Гуруна рассказывала Гришке диковинные сказки про гауштинцев. Будто бы волосы у них белее снега, а глаза что вода. И живут они навроде лягушек. До первых заморозков прыгают и скачут, торгуют, песни поют, а как месяц муксуна настанет – в спячку впадают, под землю прячутся. У них под землёю ещё один город. Сказывают, в нём сокровища несметные спрятаны. Когда город пустеет, лишь гауштинские юрты на окраине живым огнём дымятся. Ежели какой путник в Гауштину заглянет – шум услышит, а жителей не найдёт. Потому как они под землёй да под рекой ходят. Лишь иногда у Бела озера с факелами показываются. Но случайный путник в каждом дворе яства и питьё найдёт, а ежели какой товар захочет взять – берёт. Да только плату должен оставить, иначе всё, что с собою прихватит, прахом обратится. Правит Гауштиной птицедева. Высока да статна, а уж ума ей не занимать! На огромных крыльях по небу летает, всё видит! Знает, как крепкий дом сложить да любую ссору миром разрешить. Звать её Груздина-Ключница. Её ключи любой Тун-ыл отпирают, а в них нету ни зимы, ни лета, ни дня, ни ночи. В Тун-ыл время останавливается, а за несколько шагов можно на другой конец земли дойти!

– Так что же у них, токмо Ключница всем заправляет? И ни царя, ни князя нету? – удивился Гришка.

Гуруна хмыкнула. Ответила, что и кнез у них есть. Как же без кнеза-то! Красив да горделив, мол, не Гришке чета. И дружина у него своя. Воины, как зубья в костяном гребне – один к одному! Носит тот кнез на руке узорчатый перстень. Стоит ему этот перстень камнем наружу повернуть, все падают перед ним ниц. Правда, кнез этот военными вопросами в Гауштине ведает, а другие дела лишь по указу Груздины решает…

Причалили к берегу на закате… Ну, как к берегу – к очередному острову. Островов тут было без счёту. Но этот выделялся особо. Поросший сосняком да черёмухой, крутобокий, ощетинившийся отвесным бревенчатым частоколом с высоченными смотровыми башнями. С северной, более пологой стороны отсыпанный неприступным валом и соединённый с большой землёй то ли широким мостом, то ли плотиною на тяжёлых срубах-городнях[87]. Со стороны плотины, у каменистого берега красовались несколько украшенных коньками парусных ладéй.

– Ничего себе крепость! – От восторга Гришка прихлопнул себя по бокам.

– Руиндиж, – Гуруна ткнула пальцем в крепостную стену и просияла, – али Руян!

– Значитца, прибыли! – выдохнул Гришка и, обогнув бревенчатый причал, следом за Косыром прижался к берегу.

Зубрек расположился у причала, накинув верёвку на колышек, легко взобрался по бревенчатому настилу, остановился у въездной башни, украшенной рогатым оленьим черепом.

Раздвинулось смотровое оконце, скрипнули высокие ворота, закатными всполохами сверкнули гладкие бердыши́[88], следом за ними вынырнули двое здоровенных мужиков в перетянутых ремнями поскóнных[89] поддёвках[90] и валяных шапках-мурмолках с меховым окóлышем[91].

Мужики были свои, русские. Здоровые, с вьющимися по ветру светлыми бородищами и широченными плечами.

Как есть богатыри!

Завидев Зубрека, караульные принялись громко гоготать и похлопывать его по спине. Тот, что помоложе, щедровитый[92], приобнял кузнеца и даже глаза рукавом утёр. По всему было видно, что они хорошие знакомцы…

Гришка помог Гуруне выбраться из обласка, шустро вытянув его на мокрую гальку, перемахнул через остроконечный тын и сиганул к воротам.

Несмотря на поздний час, крепость всё ещё гудела. Из-за тяжёлых бревенчатых створок доносились зычные голоса и дорогие Гришкиному сердцу звуки. Где-то совсем близко квохтали куры и даже мычала корова, стучали тележные колёса, кто-то грубо чертыхался, издалече долетали усталый перезвон кузнечных молотов и глухой стук топоров.

Гришка потрепал по холке прижавшуюся к ноге Таму и, поравнявшись с Зубреком, поздоровался с мужиками…

Пока перетаскивали обласки в обход плотины, Гришка успел сверху оглядеть освещённый факелами Руян. Людей в крепости было раз-два и обчёлся. Лишь кое-где в затянутом рыбьим пузырём оконце покажется огонёк иль какой мужичок ребятишек окликнет.

Видно, угомонились уже…

Миновав сложенную из камней и брёвен дамбу, снова спустили лодки на воду и, обогнув огороженный тыном мыс, пристали к незащищённой пологой заводи. Зубрек соскочил первым, втянув обласок на галечный берег, велел и Гришке выгружаться.

Стемнелось… Пока шли по притихшей ладной улочке, Гришка вертел головой по сторонам, словно флюгером. Меж ладных избёнок, на пригорке, приметил в бледном свете луны выложенную камнем площадь с деревянным идолом посерёдке.

Вокруг идола было вырыто восемь неглубоких ям-лепестков, в каждой – по тлеющему костерку. Перед ним – освещённое кострами каменное кольцо, вроде алтаря. На алтаре высохшая жертвенная кровь и приставшие к ней петушиные перья.

Пригляделся Гришка к освещённой красноватыми отсветами деревяшке.

Мужик – повязанные шнурком волосья в пол, зело усат. Усы знатные – до самых колен. Опирается на молот, а тот в свою очередь на наковальню. На наковальне колесо с восемью лучами… Так энто же знак Сварога! Мне про него дед сказывал… А мужик и не мужик вовсе, а ихний Бог. Покровитель кузнечного дела, навроде наших святых Кузьмы аль Демьяна…[93]

Надеясь углядеть церквушку с крестом на маковке, Гришка повернулся туда, куда пялился деревянный идол. Но самой высокой постройкой во всей округе оказалась притулившаяся к крепостной стене мельница с проступающим в тусклых закатных лучах верхнебойным водяным колесом.

Эх, значитца, всё же идолопоклонники… язычники то бишь!

Гришка перекрестился…

Да и Бог с ними! Зато ежели меленка имеется, так и хлебушек будет. – Гришка представил, как запихивает в рот горячую ароматную мякушку. – Даже слюнки потекли…

Призадумавшись, чуть было не воткнулся в оградку.

Что за диво такое? И не дом, и не анбар, хоть и с затейливой резной кровлей. Ух ты! Энто ж ступальный колодезь. В ширину аршинов пять, не меньше. А высоченный какой! Я такой в Городце видал. Запрыгиваешь в колесо и, как белка, шагаешь по ступеням, а огромные бадьи сами из-под земли водицу достают! – Перемахнув через оградку, Гришка поднялся по приступке, отодвинул крышку колодезя и заглянул в дохнувший холодом чёрный омут.

– Яриске, – окликнул его Зубрек, – сойди, еда истопнешь![94]

Заметив на краю колодезя полную кадушку, Гришка спрыгнул, ополоснул руки, умылся, хлебнул студёной водицы.

Сладкая!

Всю дорогу Гришка присматривался к каждой приличной избе с печной трубой да высоким крылечком, а таких тут было немало. Но остановились путники в дальнем конце улочки, у низкого полуземляного сруба с двускатной кровлей, крошечными сенцами и волоковы́м оконцем[95] над дверью.

Гришка вздохнул:

Видать, курнáя избёнка-то[96] – бока на печи не погреешь…

Солнце закатилось за реку, в чёрном небе прорезался тусклый месяц. Гришка оглядел окрестность. Жилище притулилось к склону холма. У его основания темнело несколько здоровых снопов, спускающихся с горбушки в низинку, а чуть поодаль виднелась какая-то сараюшка.

Изнутри сруб ничем не отличался от Косырова карамо – тот же земляной пол, те же крытые шкурами лежанки, тот же закопчённый бревенчатый потолок. Только вместо дыры в потолке – просветец, вместо очага – обмазанная глиной неказистая печка-каменка, а посреди землянки вросшая в землю кедровая рогатая колода – кровлю подпирает.

Гришка устало опустился на одну из лежанок и не заметил, как выронил из рук мешок с вещами да провалился в бездонный, точно колодезь, сон.

Разбудил его петушиный крик.

Ничего приятнее в последние дни я не слыхивал! – Улыбнувшись, Гришка разлепил глаза и удивился тому, что в землянке никого не было, даже Тамы… Огонь в печи погас. В котелке Гришку дожидалась вчерашняя похлёбка, а сквозь утопающее в солнечном тумане оконце доносились козье мяканье да звонкий стук кузнецкого молота.

Жмурясь от яркого солнышка, Гришка вывалился на улицу. Завидев его, Тама бросила кость и, виляя хвостом, юзнула Гришке в ноги.

Гуруна сидела на пенёчке, скосив взгляд, глядела в землю. Гришка подошёл к ней. Тряхнув простоволосой головой, девчонка затянула какую-то песенку и, отложив в сторону костяной гребень, принялась плести косы.

Хм, в упор меня не видит!

У босых ног Гуруны, прямо на траве Гришка приметил закопчённый плоскодонный горшок и покрытую тряпицей глиняную крынку…

– А энто чего?

Гуруна фыркнула и стрельнула взглядом на соседскую избу:

– Белослава добра гостя потчиват![97]

Гришка оглянулся… В сторонке у опрятного плетня за капустной грядкой углядел рослую ухватистую девку с медовыми курчавыми косищами и крепкими бёдрами. Подоткнув клетчатую понёву[98] под плетёный поясок, девка размахивала чекáном[99], пытаясь обухом вогнать в землю колышек. Вокруг колышка была намотана верёвка, к которой привязали молодую серенькую козу.

Резво взбрыкивая, козочка кружила вокруг девицы, то и дело норовила зацепить яркий расшитый подол понёвы кривыми рожками. Девица отмахивалась от непослушницы топором и поругивала её затейливыми словечками. Приметив Гришку, выронила из рук грозное оружие и, бестолково хлопая махровыми жёлтыми ресницами, принялась оправлять и без того ладно сидящее на выпуклом лбу узорное очéлье.[100]

Гришка приветливо кивнул, а после расхохотался… То ли над девкой, то ли над козой. То ли оттого, что коза, да и девка были какими-то своими, родными даже.

Гуруна дёрнула плечиком и скрылась в землянке. Белослава зарделась, звякнув подвешенными к очелью увесистыми кольцами, бросилась наутёк.

Гришка сел на пенёк, скинул с крынки тряпицу и отхлебнул молочка.

Козье, жирнючее… Неужто девица нарочно для меня расстаралась? С чего бы вдруг? Видно, попутала что-то Гуруна…

Гришка снова глянул на соседскую избу. Из-за невысокого крыльца вынырнула и тут же исчезла медовая макушка. В просветах балясин[101] мелькнул красно-чёрный узор понёвы. Полосатый матёрый кот с мышью в зубах выскочил из стоящего поодаль ови́на[102] и трусцой рванул к девице. Из-за крыльца послышался смешок и настойчивое шиканье.

Ага, похоже, и вправду для меня угощенье-то! Но откуда ж энта Белослава про меня так скоро прознала? Посреди ночи в окошке углядела?

Гришка поднял с травы ещё тёплый горшок, сунул в него нос. При виде распаренного пшена с маслянисто-золотым переливом сглотнул горячую слюну.

Не хлебушек, конечно, но тож сойдёт! – Сел на пенёк, вынул из-за пояса деревянную ложку и принялся черпать ею душистую кашу.

Ммм… не каша… пахучая амвросия! – приметив, что Тама нетерпеливо перебирает лапами, и ей подкинул…

Где-то хлопнула дверь. Гришка обернулся. С крыльца бодро скатился рослый бородатый парень и окликнул сестрицу.

Так энто же вчерашний приятель Зубрека! Щедровитый, тот, что его у въезжих ворот обнимал. Соседушка. Вот всё само и разъяснилось. Теперича ясно, как девица про меня прознала.

Гришка поприветствовал знакомца. Щедровитый ответил на его кивок уважительным поклоном и деловито направился к овину.

Выскользнув из землянки, Гуруна злобно фыркнула:

– Хм, думат, вéно дадут за тоя перестаркы… [103]– и снова скрылась из виду.

Кот, облизываясь, вынырнул из-за крылечка и принялся тереться клокастыми боками о балясины.

Смахнув горечь льняного масла с губ, Гришка зевнул и потянулся.

А чем не жизнь? Тепло привечают, щедро потчуют… – Заметив, что прилично подъел угощенье, Гришка оставил ополовиненный горшок на пеньке и пошёл узнать, кто там за землянкой орудует молотом…

При свете дня поросший бурьяном склон показался ему гораздо выше. Сбежав к ручью, Гришка обогнул давешние снопы, которые, как оказалось, и не снопы вовсе, а глиняные кузнечные горны, соединённые друг с другом понизу затейливой трубой-перемычкой. Таких Гришка насчитал пять штук. Возле горнов приметил по кучке углей и обтянутые кожей меха-гармошки – по два на каждый. Меха пыхтели и раздувались, точно по волшебству.

Разобравшись, что к чему, Гришка сообразил, что нехитрое волшебство происходит от пристроенного к сараюшке водяного колеса. Благодаря ему вода из ручья по желобам стекает на резную шестерёнку, а та в свою очередь подаёт воздух по обтянутым берёстой трубкам прямо в горны. И всё это – не что иное, как кузня, и орудует в ней Зубрек – по пояс голый, в тугой налобной повязке и кожаном фартуке.

Зубрек споро бил молотом по раскалённому куску металла. От однорогой наковальни светлячками разлетались искры, до черноты прожигали засмолённую плаху-основание. Зажав огромными клещами то ли клинок меча, то ли обушок косы, Зубрек окунул заготовку в бадью с водой, шипящее облако расползлось по кузне.

Гришка огляделся. По лавкам были разложены огнеупорные тигели[104], деревянные заготовки для литья лежали опрятной стопкой на земляном полу, вдоль стен на железных крючках красовался почерневший инструмент: клещи, секачи, молотки-ручники, крошечный молоток…

Аккурат для тонкой ковки. Не кузня, а райские кущи! – Гришкины руки зачесались, сами потянулись к тяжёлому молоту… Потянулись, да не удержали. Молот с грохотом упал наземь, опрокинулся в бадью, расплескал воду.

Зубрек сердито стёр с лица пот да вдруг как гыркнет, мол, не тронь ничего, чай не у себя дома. Пришлось Гришке выйти вон. Не мешать же человеку заниматься делом. Тут как раз и Гуруна с кузовом на плечах пожаловала. Через плечо крохотное налучье перекинула. В нём – стрелы и лук.

Ежели приглядеться, и не лук, а так… хлипкая девичья игрушка!

Смерила Гришку презрительным взглядом, крикнула что-то отцу на своём, басурманском.

По всему видно – в лес намылилась.

Гришка – в горку и за ней. Отдышался, хотел было разговор завести, да видит, не в духе Гуруна.

Точно воды в рот набрала…

Гришка спросил девчонку, куда Косыр запропастился. Оказалось, пока он спал, шаман подался в Грустину, а про Гришку напрочь позабыл.

Гришка припрятал свою обиду подальше, попросил Гуруну взять его с собой в лес. Не торчать же здесь одному без дела!

А та ни в какую. Водись, говорит, со своей желтоволосой девкой!

Бабьё, одним словом… Сроду их не разберёшь, то злятся невпопад, то слезой душу выворачивают.

– Ну и Бог с тобой! – махнул Гришка на Гуруну рукой и повернул к землянке.

Опоясался ремнём, подвязал к нему ножны, торопливо прихватил лук и тул со стрелами, закрыл поджидающую в сенцах Таму да кинулся за девчонкой вдогонку. Насилу нагнал… Но выдавать себя не стал. Оторвался немного и пустился следом, принялся головой по сторонам вертеть.

Гуруна прошла к южной окраине крепости, миновала небольшие ворота, перебралась по лёгкому разборному мосту к ещё одной плотинке. Гришка – за ней…

Толком не успел разглядеть ступенчатые плотины и несколько огромных водяных колёс. – Ему любопытно было смотреть, как вода с плотин падает на колёса, а с них – по желобам на мастеровой двор, ловко приводит в движение рычаги да шестерёнки. А те, раздувая меха, запускают огромный кузнечный молот да металл плавят.

Вот энто да! Не мельница, а цельный литейный завод!

Пока Гришка удовлетворял любопытство, Гуруна прошагала по узкому перешейку и вышла к косогору. Сквозь заросли таволги, краснотала да смороды продралась, а дальше – в густой кедрач…

Гришка чуть из виду её не упустил, едва заметил, как кузовок меж стволов мелькает. И припустил шибче, чтоб в чаще упрямицу не затерять. А та и не торопится. Отыскала лазовый кедр – на нём сучки, что ступеньки, до самой земли… Скинула кузов, сунула за спину увесистую палку, скользнула к верхушке горностаем, лишь пятки под расшитым подолом сверкнули да волосы распустились. Уселась на ветку, простоволосая, рыжая от солнечных всполохов, и давай шишки сшибать.

Как есть русалка! – Гришка испугался, как бы Гуруна вниз с такой высоты не свалилась, но сам из черёмушника не выползает, смотрит, как девка шишкует. А уж когда спустилась наземь, он из кустов и полез.

Услышала Гуруна треск и дала дёру. Видно, за медведя его приняла – про шишки и про кузов напрочь позабыла.

– Стой, Гуруна, это ж я, Гришка!

– Яриске? – Гуруна запнулась о ветку, упав, громко выругалась, на своём, басурманском, но Гришке стало понятно, что ругань крепкая вышла.

Подал он Гуруне руку и помог подняться. Та огрела его палкой по спине и долго бубнила про то, что, коли в лесу громко кричать, петь или разговаривать, считай, обратно не вернёшься. Медведь услышит и придёт.

– Ладно ты, не ворчи! Не хотел я тебя пугать, присмотреть решил. Разве ж можно девчонке в лес одной?

От Гришкиных слов Гуруна заметно подобрела, позвала его шишки собирать. Стоило спросить её, отчего медведя нельзя по имени величать, Гуруна затрещала сорокой. Очередную сказку сложила про то, как когда-то медведь, то бишь великий Корг, имел человеческий облик и жил на небе со своим божественным отцом Нопом. Однажды то ли за гордыню, то ли в порядке испытания божественный Ноп сбросил своего сына наземь… В Среднем мире Корг оброс шерстью и превратился в зверя, сохранив при этом нечеловеческий разум, магическое знание и волшебную силу. И стали у него появляться земные жёны и земные дети. Так что все люди и все медведи – дети великого Корга! Мыдя всё видит, всё слышит и всё знает. И чтоб он на тебя в тайге не напал, про него не говорят – «Корг», а зовут «большой старик». А коли он не стар – называют ласково «Мыдя», то бишь братишка…

Шишек набрали полкороба, розоватые, липкие, орех в них ещё совсем молочный. Гуруна сказала – варить станет. Вместе пошли в таёжную глубь.

Девчонка эти места как свои пять пальцев знала. С закрытыми глазами могла брусничник или черничник сыскать. Меж делом накалывала на соломинку спелые чёрные ягодки, а после враз стягивала губами.

Пока шли, наполнили кузов до самого верху – не унесёшь. Пришлось Гришке на плечи взвалить… Только он спину распрямил – видит, меж сосновых ветвей белка скачет, не простая – в два раза крупнее обычной и с ног до головы белая, лишь золотая полоска на хребте!

Что за диво? – притаился Гришка и наблюдает, а Гуруна зарядила лук и в белохвостую прицеливается.

Гришка спохватился, бросил короб, достал лук… Вжух… И сшиб на лету томар Гуруны стрелой. Попал точно в середину древка. Белка юзнула в дупло, томар разлетелся на части, а Гришкина стрела воткнулась в огромный трухлявый пень.

Гуруна выдернула стрелу из пня и сердито притопнула:

– Чемоу еси сокрушил мои томар?[105]

– А зачем ты в белку метила? Не жаль тебе её? Красивую такую, белоснежную с золотой полоской?

– Белка?.. – Гуруна пожала хилыми плечиками. – Аз белкы не видах. Есмь желала, аж бы мойя томара подымаху…[106]

– А на что мне твой томар?

– Как на што?.. – Гуруна оправила складки рубахи и опустила взгляд в землю. – Хочу быти женою твоею… Взяше ли мене за муж?[107]

– На тебе жениться? – Гришка даже икнул от нечаянного сватовства. – Не рано ль тебе в жёны-то? Чай, молоко на губах не обсохло… Да и я пока женихаться не собираюсь!

Гуруна надула маленькие губы, притопнув, воткнула Гришкину стрелу обратно в пень:

– А-и-и, займи тя лоз! Не ли то чето речи – а молчи! От будет чамжэ женою твоею…[108]

– Что ещё за чамжэ? – расхохотался Гришка.

Гуруна ткнула пальчиком в траву и с ужасом шарахнулась в сторону:

– Чамжэ!

Гришка глянул под ноги и увидел лягушку – большую, серую, в кроваво-коричневую крапинку:

– Ты чего трясёшься? Это ж самая обыкновенная лягушка!

Гуруна стриганула от поляны с пнём и, лишь выбравшись к берегу, насилу успокоилась. Как перевела дух, снова принялась сказки сказывать. Про то, что ежели найти в лесу пущенный без особой цели томар, то непременно возьмёшь себе жену. Потому и выпустила Гуруна томар из лука куда глаза глядят. Хотела, чтобы Гришка его поднял и на ней женился. Но, говорит, ежели твоя стрела в пень угодит – будет твоей женой ведьма-лягушка! Потому как под каждым пнём в лесу обитает нечистая сила… А белую белку с золотой лентой стрелять, мол, совсем не к добру! Это ж лешачка белкой обернулась. Она на глаза охотнику лишь к большой удаче попадается. И стоит её подстрелить – лесной дух рассердится: у того, кто в белку стрелял, разум отберёт, а ещё зверя из лесу сгоряча прогонит.

Гришка утёр Гуруне слёзы и рассказал свою быль. Про то, как из русских лягушек самые первейшие жёны выходят, ежели обождать, конечно… Годик, другой… Такая и каравай вкуснейший состряпает, и рубаху праздничную за ночь изготовит. Так что быть ему женатым не на ведьме проклятой, а на Василисе Премудрой. Но торопить события всё же не стоит, не то заневолит твою невесту Кощей Бессмертный!

Гуруна улыбнулась и ответила, что готова подождать, пока кровь первую не уронит. Но всё же уговорила Гришку дать ей зарок – как только он оживит свой первый бубен и справится с ужасным Кощаром[109], то сразу на ней женится. А потом вдруг спросила, что за «каравай» такой и что значит «стряпать»… Но рассказать, как поднимается опара, Гришка не успел – пронеслась над его головой кедровка, пронзительно гаркнула. По Гришкиному загривку пробежал холодок, и его дёрнуло обернуться…

Лишь крутанул головой, над ухом просвистела шальная стрела, с гулким звоном воткнулась в ствол стоящего позади дерева. Гришка сбил Гуруну с ног, они враз повалились в бурьян – Гуруна на спину, Гришка на ребро, чтобы лук не задеть. Лямка, перекинутая через плечо, оборвалась, короб опрокинулся, берестяная крышка отлетела. Шишки да ягоды рассыпались по примятой траве…

Не высовываясь из укрытия, Гришка поглядел за реку, стреляли оттуда.

На противоположном пологом берегу топталось несколько вооружённых мечами и луками всадников.

Раскосые, усатые… головорезы, не иначе…

Резвые кони всхрапывали под седоками, вскидывали стянутые удилами морды, проваливались копытами в выглаженную волной багровую глину. Один из наездников упёрся вздёрнутыми носами сапог в бока вороного коня, привстав, вскинул заряженный лук и зыркал из-под островерхого шлема, украшенного алым чупруном.

У водной глади Гришка приметил понурого пешего старика в потемневшей от крови и пота рубахе.

Скуластый, раскосый, смуглый… Вроде татарин, да энтих местных не разберёшь…

Слева от всадников, за сосновой грядой что-то горело… Дымный столб чёрной тучей расползался по прозрачной синеве неба, ветерок разносил по округе сладковатый удушливый запах гари.

– Могýлы![110] Кызы́л-Каш горит! – выдохнула Гуруна и запечатала перекошенный ужасом рот побелевшими ладонями.

Так вон оно как… Набег, значитца! А энтот понурый старик… на что он им?

Всадник в узорном зелёном чапáне[111], тряхнув растрёпанной косой, пришпорил солóвого[112] коня и загнал старика в воду по самую шею.

Видать, брод пытается нащупать…

В этом месте река распадалась на два русла, светилась каменистыми отмелями. Приглядывавший за стариком могул в чупратом шлеме хлестнул того плёткой. Понурый указал на одну из отмелей рукой и что-то прокричал.

Проводник… Как же я сразу не смекетил?

Гришка пересчитал наездников…

Пятеро! Пеший не в счёт. – Перебрал в своём туле стрелы с острым наконечником – тоже пять.

Томары тут не сгодятся, слишком далеко… Токмо разозлят. – Заглянул в колчан Гуруны. – Ни одной путней стрелы, лишь тупые.

– Не высовывайся! – прошептал Гришка и прижал голову Гуруны ниже к земле. – Ползи к лесу, там они нас не достанут!

Вцепившись в Гришкину руку, Гуруна помотала головой…

Вдруг из-за сосен показался ещё один конь, каурый, толстоногий. На коне сидел коротышка в островерхом малахáе[113] и добротном зипунé, обшитом защитными кожаными накладками. За его спиной Гришка заметил простоволосую девку в длинной рубахе. Могул усадил горемычную задом наперёд и примотал к себе бечевой. Руки девицы за спиной стянул верёвкой, её свободный конец обернул вокруг тонкой девичьей шеи и пустил повдоль своего торса, чтобы не дёргалась. Ветер трепал каштановые волосы девицы, хлестал непослушными прядями белое лицо…

У энтого ерпыля́[114] меча нет, да и сам он какой-то хлипкий. Но узорчатое налучье к широкому ремню прицепил. И хоть лук в нём короток, зато стрел полно. Отсюда видать… Так что плохо дело… С шестью мне точно не справиться! На всех стрел не хватит… Даже ежели враз попаду… У энтих вона – штук по тридцать на кажного, и все боевые, как пить дать!

Кивнув Гуруне, Гришка отпихнул раззявленный короб прочь, с тоской глянул на привязанную девицу.

Жаль оставлять её с головорезами. Но ничего не поделаешь. Приведу подмогу, глядишь, отобьём…

Порыв ветра сдул волосы с бледного девичьего лица. Гришка обомлел…

Не может быть! Неужто Галя? Да не – показалось… Отколь здесь она? Так… мóрок!

Девица будто бы подслушала Гришкины мысли, обернулась, подняла к небу измазанное сажей лицо… В висок шибанула горячая кровь, Гришка прохрипел:

– Она! Как есть она, свербигузка моя непутёвая…