Так, надо собрать воедино все факты.

Первое: я здесь на фиг не нужен. Всё у них работает как положено, а даже если и нужна чья-то помощь, то кого-то более опытного, чем я.

Второе: в мой сон проникли ксены.

Третье: в мой сон проникли минимум шестеро!

Предварительный вывод: это не слежка и не проверка. Иначе одного-двух человек хватило бы.

Четвёртое: Зотов научил меня распознавать ксенов. Именно перед этой поездкой. Он как-то с этим связан? Да ну, нет, не вяжется. Работай Зотов на «Легион», вёл бы свои исследования в их лабораториях или на «Фабрике». Так нет же, снял офис в гаражах, шифруется… Видимо, он просто тогда уже понял то, к чему я никак не подберусь.

Я здесь не ценный кадр, не консультант и не тьютор. Я тот, к кому они хотели проникнуть в сновидение. Потренироваться. Что во мне особенного? Высокая онейрогномика? Официально я шестёрка, хотя по совету Зотова не демонстрирую весь свой потенциал. Возможно, я даже семёрка. Но и шестёрки редки. Так что «Легион» мог, к примеру, попросить предоставить им человека… для того, чтобы проникать в его сновидение. А Зотов знал об этом, интересно? Если, допустим, знал, то почему не сказал? Хотел на результат посмотреть? Дамблдор хренов. Хотя скорее всё-таки подозревал вероятность, а не знал наверняка.

Созданием снов они, значит, занимаются. Для этого чуть не на Северном полюсе офис открыли. Бред же. Ушли туда, где народа поменьше, чтобы опыты проводить. Конкретно на мне – как незаметно проникнуть в сновидения к человеку с высокой онейрогномикой. А что же ещё?

Вот, помяни чёрта! Зажглась красная лампочка у двери на крышу, сегодняшнее дополнение в сновидении. Это сигнал – значит, на завод уже проник ксеновиатор. Вон он. Каску надел, спецовочку. Свечение еле заметно. Но я в этот раз начеку. По периметру гуляют рабочие, которые незаметно подадут сигнал на лампочку, если увидят постороннего. Один за другим прибывают остальные. Двое парней и одна девушка подошли к первому ксену. Гуляют теперь внизу. Наверх-то ко мне подняться было бы слишком подозрительно. Блондинка без каски, но в рабочей форме идёт по рельсовой эстакаде. Последний ксен движется по горе песка.

Надоели. Я сосредотачиваюсь на деталях сновидения. Некоторое время меняю параметры и теперь могу наблюдать за результатом. Возле четверых ксеновиаторов подъёмный кран тянет бетонную плиту, но трос не выдерживает, и плита летит вниз, прямо на головы «гостей». А не стой под стрелой! Сверху я не вижу, что с ними происходит, но уверен, что их выкинуло из сна. Парень, идущий по песчаной куче, увязает и движется уже с заметным трудом. Те, кто вырос возле завода, знают, что под слоем песка воронка, а под ней – транспортёр, переправляющий песок на переработку. Но юный легионер не в курсе, что ходить по заводу опасно для жизни, и несёт расплату, медленно, но неумолимо погружаясь в песок. Когда на поверхности остаётся лишь голова, её обладатель не выдерживает и просыпается, исчезая из сновидения. В этот же момент девушка, идущая по эстакаде, вздрагивает от громкого гудка за спиной. Резко обернувшись, она лишь успевает увидеть мчащийся на неё тепловоз – столкновение неизбежно. Лампочка гаснет. Онейронавты выброшены самым жёстким способом, через смерть во сне. Наш мозг так устроен, что после такого в течение минимум нескольких часов, а то и трёх-четырёх суток, человек не сможет «открываться» и, соответственно, внедриться в чужой сон тоже не сможет.

На случай, если придётся объясняться, легенду я придумал: моё личное сновидение изначально снабжено механизмом защиты от непрошеных гостей, поскольку это место создано мной, чтобы временами побыть одному. Не подкопаться.

Моментом отсутствия ксенов нужно пользоваться, и я перехожу в межсонье.

* * *

Я нахожу нужное мне сновидение почти сразу. Красные сполохи, тёмная густая пелена – Голышеву снится кошмар. Он сидит в больничной палате на кровати, а рядом на стуле – врач. Молодой, черноволосый, крупный. Голышева держат за плечи двое санитаров, ещё двое стоят возле врача. Пользуясь такой многолюдностью, проникаю в сон под видом ещё одного санитара.

– Александр Прохорович, вы же понимаете, что мы хотим вам только добра? – спрашивает доктор, хотя лицо его говорит прямо противоположное.

Голышев молчит.

– Ваши практики, вы понимаете, что они никому не нужны? Вы можете верить во что угодно, но не нужно это демонстрировать. Если обещаете, что уедете к себе домой и сделаете всё, чтобы о вас перестали писать сайты, люди в соцсетях, то мы вас выпишем.

– Я делаю то, что мне предсказано, – отзывается Голышев. Во сне он молод, но в жестах чувствуется что-то старческое. – Я не ищу славы. Люди пишут про меня – я им не хозяин.

– Александр Прохорович, вам достаточно прекратить ваши шаманские практики, и о вас забудут.

– Я не могу их прекратить. Я шаман. Я должен делать то, для чего рождён.

Врач качает головой.

– Ну что же, Голышев, вы нам выбора не оставляете. Я сказал, что вам нужно сделать, чтобы отсюда выйти. Полежите, подумайте. Давайте, ребята.

Двое санитаров присоединяются к тем, что держат Голышева, и врач делает инъекцию ему в плечо. В помощи санитаров нет нужды, пациент не совершает никаких движений, а только смотрит в глаза врачу.

– Я прощаю вас.

Санитары укладывают Голышева на койку и вместе с врачом, старательно пытающимся не смотреть на пациента, выходят. Я покидаю палату вместе с ними, чтобы не мешать течению сна, но останавливаюсь снаружи у двери. Я немного искажаю реальность – и дверь уже полупрозрачная. Голышев свернулся на кровати калачиком и, кажется, плачет. Храбрость закончилась на разговоре с врачом, и теперь, наедине с собой, он полон отчаяния.

В комнате каким-то образом возникла женщина. Вошла, если точнее, но непонятно как. Лицом похожа на Голышева, примерно одного с ним возраста. Жена или сестра? Одета она так, будто пришла прямиком из середины прошлого века: платье в горошек чуть ниже колен, сверху – стёганая ватная жилетка, тяжёлые сапоги, на голове однотонный синий платок. Она садится на кровать к лежащему пациенту и гладит его голову.

Это его мать. Или бабушка, тётка, может быть. Кто-то из детства.

– Туйусхаан, – зовёт она его, – всё пройдёт, мой мальчик. Ты выйдешь отсюда и станешь ещё сильнее, чем раньше.

– Я не смог, мама. Они поймали меня. Время ушло.

– Ты всё исправишь. Таково твоё предназначение, а значит, оно исполнится, Туйусхаан.

– Они зовут меня Александром.

– Для них ты Александр. Для всех, кроме тех, кому доверяешь. Для меня ты всегда Туйусхаан.

Женщина начинает петь на непонятном мне языке, видимо по-якутски. Интересно, говорили же они тоже на якутском, скорее всего, а я ведь всё понял. Хотя, если постараться, можно уловить общий смысл песни. Что-то про маленькую храбрую птичку, которая побеждает тьму и помогает солнцу взойти над горизонтом после полярной ночи.

Картинка начинает подрагивать и терять цвет. Сон переходит в медленную фазу, сновидение заканчивается. Распахиваю дверь и запрыгиваю внутрь палаты, поворачиваю к себе Голышева, приподнимаю его. Кричу: «Александр, пожалуйста, запомните меня, я Роман, запомните моё лицо, мне нужно с вами поговорить. Попробуйте уснуть завтра вечером в четыре часа, я приду к вам в сон. Запомните: в четыре вечера!»

Сон исчезает. Надеюсь, получилось.