Когда Николай приехал к Шахову, было больше двух часов ночи. Старик жил на Бассейной, недалеко от ТЦ «Радуга», в старой хрущевке на пятом этаже, под самой крышей. Когда Шахов открыл дверь, он тут же приложил палец к губам, пропуская Николая в квартиру.

– Идите сюда, в большую комнату, – прошептал он, ступая на цыпочках, полусогнувшись. – Весь дом спит. Здесь любой чих раскатывается от крыши до подвала.

Николай кивнул и молча прошел вслед за Шаховым.

– Присаживайтесь, куда вам удобно, – сказал Шахов, устраиваясь в глубоком мягком кресле, застеленном пледом в крупную красно-сине-белую клетку.

Николай сел на диван и пристально посмотрел на Шахова. Хотелось спать, но предвкушение интересного разговора притупляло усталость.

– Так о чем же вы намерены рассказать мне, Руслан Алиевич?

– О многом… – ответил Шахов. – Но я постараюсь кратко. Не волнуйтесь. Долго не задержу.

– Наоборот. Я хотел бы поподробнее.

– Ну посмотрим… Как получится…

За окном проезжали машины. Подул ветер, и за его порывом сразу же, словно крошечные молоточки, застучали по окнам капли дождя.

– Я смотрю, вы хотите докопаться до сути… – начал Шахов. – Хотите понять, был ли виноват Веня. Так?

– Да, – кивнул Краснов.

– Так вот, скажу я вам… Вы никогда этого не узнаете… Никогда не поймете. Это бессмысленно. Это вопрос не фактологический, а экзистенциальный. В этом есть даже что-то от проективной геометрии. Сколько ни старайся достигнуть горизонта, он все время ускользает от тебя. Возможно, Веня и был косвенно виноват в трагедии Андрюши, но поверьте, он никогда не желал ему зла, более того, не писал никаких анонимок, никогда не предавал его. Тем не менее косвенно, возможно, был виновен…

– Что вы хотите этим сказать?

– А то, что каждый из нас в чем-то перед кем-то виновен. И чем ближе нам человек, тем больше мы виноваты перед ним. Каждый из нас. Нет никаких исключений.

– Вы не преувеличиваете?

– Я? – Шахов усмехнулся. – Я не преувеличиваю. Я преуменьшаю…

– Но это все общие рассуждения. Я хотел бы услышать о фактах.

– О фактах?

– Да.

– А разве, находясь в квартире Вени, вы еще не выявили ни одного факта?

Николай пытался понять, говорит Шахов с сарказмом, с иронией или, возможно, попросту смеется над ним? Или, может, он сошел с ума здесь, в своем одиночестве? Но нет… Только не он… Такие всегда говорят серьезно. У таких психика и нервы из стали. Они сотканы из другого материала – того самого, из которого раньше делали настоящих мужчин. Тех мужчин, которых Ницше в своих сочинениях называл «мужами».

– Да не пугайтесь вы, – сказал Шахов, тихо посмеиваясь и словно читая мысли Краснова. – Я не спятил.

– Тогда о чем вы?

– Как о чем? О письме.

– О каком письме?

– Том самом, последнем письме Андрюши к Вене. Ну… после прочтения которого он и умер.

– Я не понимаю вас. Я не находил никакого письма.

– Правда? – В лице Шахова читалось смятение. Неужели он не верил ему?

– Да, я слышал о каком-то письме от Василисы и от Константина Семеновича, но я его не видел в квартире Волкова. Там нет никакого письма. Точнее… там есть, конечно, куча писем, дневников, документов, тетрадей, но этого письма, конкретно этого, нет…

Шахов растерянно смотрел на Николая. Он поднес руку к лицу и долго тер пальцами лоб, затем щеку.

– Вы уверены, что все обыскали?

– Да я и не обыскивал особенно. А что это за письмо? Что там такого?

– Откуда же я знаю… Я его не читал.

– Тогда откуда вы знаете, что оно имеет какое-то особое значение? – воскликнул Николай.

– Знаю. Мне говорил об этом Константин. Этот чистоплюй… Этот интеллектуальный оборотень. Он явно пытался что-то вытянуть из меня, разнюхать про это письмо…

– Подождите! Вы сказали «оборотень»? – Николай вспомнил о записях Волкова, найденных в квартире писателя. Там фигурировало это слово.

– А кто же еще! – не удержался и крикнул во весь голос Шахов, забывая, что нужно сохранять тишину. – А кто же еще… – сказал он, опомнившись, уже тише, почти шепотом. – Человек, который всю жизнь состоял в партии, преследовал студентов за чтение «неправильных» книг, а после 1990 года стал вдруг великим знатоком Цветаевой, Гумилева, Ахматовой, Платонова и Мандельштама… Кого там еще? Я в этом не разбираюсь… Тот, кто в советские годы во вступлении к статьям цитировал Ленина и Маркса, а после 1991 года начинал свои рассуждения с другого иконостаса – с умозаключений Ролана Барта или Жиля Делеза, например. Разве это не оборотень? С клыками и когтями, которые никому не видны… Точнее, видны только тому, кто попадает ему в лапы.

– И кто же, по-вашему, попал к нему в лапы? – Николай не отрывался от буквально побелевшего, ставшего глянцевым лица Шахова.

– Так все они и попались… И Саша, и Веня, и Андрюша. Все угодили ему в лапы…

– Объяснитесь.

Шахов переменил позу. Видимо, правая нога затекла, он вытянул ее и стал растирать рукой.

– Вообще… это их семейные тайны. Но думаю, что вам это можно доверить. Вы не из болтливых. И это вам поможет в ваших поисках. По крайней мере, что-нибудь да прояснит. Они-то вам этого не расскажут. Вы думаете, почему Александра Генриховна приехала в Ленинград? Почему Константин помогал ей? Прямо как добрый волшебник… – Шахов тихо засмеялся.

Николай внимательно слушал.

– Там, в Тарту, ее проиграли в карты.

– В карты?!

– Да. Играли на живых людей и проиграли. Насколько мне известно, в той компании даже был случай проигрыша на убийство. Человека судили. Не расстреляли. У него было смягчающее обстоятельство. Он был единственным сыном у престарелой матери. В общем, вытащили. Так вот… Сашу проиграли в карты. В детали вдаваться не буду по этическим причинам. Вы же ее знаете. Знаете Василису… Скажу только, что Константин был повязан с этой компанией. Он тоже проиграл и по проигрышу совершил какое-то правонарушение. Они его держали под колпаком. Шантажировали. Сашины родители хотели подать в суд после того, что произошло. Но им предложили откуп. Еще пообещали поступление в ЛГУ. Ну и сами понимаете… Помог Волков.

– И что же… Зачем она ему потом была нужна? Он что, тоже был в нее влюблен?

– Да ни в малейшей степени.

– Тогда что же, по-вашему, ему понадобилось от Андрея Огнева? Зачем бы ему с ним расправляться? Наоборот, девушка вышла замуж. Никаких проблем. Все про все забыли…

– Да… Все было бы прекрасно, если бы речь шла именно о Константине Волкове…

– То есть?

– Вот вам и «то есть»…

Николай внимательно посмотрел на Шахова. Тот помолчал несколько секунд и продолжил:

– Вы слышали что-нибудь о жене Константина?

– Так… немного…

– А зря. Вам бы получше надо разузнать о ней. Она была дочерью одного очень высокопоставленного чиновника, близкого к Министерству культуры. Училась на юридическом. Стала адвокатом.

– Я знаю.

– Так вот… Ходили слухи, что она ревновала Константина к Саше. Это были даже не слухи. Говорили, что между ними действительно что-то было… Но не более чем эпизодично. И еще до знакомства с Андреем и Веней.

– Так Александра Генриховна вышла замуж. Зачем ревновать?

– О… Вы говорите с позиций рационального человека начала ХХI века, а они жили эмоциями, страстями! Они были другими. Никакое замужество в данном случае не было аргументом. Вот она вообразила себе что-то, решила действовать и, возможно, осуществила то, что хотела.

– Так чего она добилась? При чем здесь Андрей? Зачем ей было писать анонимку на него?

– Видимо, она надеялась, что Саша уедет обратно в Тарту или поедет за ним, туда, где находилась его колония. Может, еще на что-то надеялась. Если бы так случилось, то все бы затихло. Но нет… Она осталась. Вышла замуж за Веню. Еще и вошла в семью Волковых. И таким образом история продолжилась и длилась вплоть до смерти Вени, вплоть до смерти Андрея. И продолжается и до сих пор…

– Вы думаете? – спросил Николай, вспомнив человека у двери в квартиру Волкова. В голове возникла темная, абстрактная фигура жены Константина Волкова. Вот она в квартире Андрея пробирается к письменному столу, тянется к полке с книгами, достает томик «Цветов зла», закладывает в него доллары и спешит обратно.

– Не думаю – уверен, – ответил Шахов. – Воображаете, что кто-то в восьмидесятые просто так разослал те самые письма для Саши, а в девяностых пустил слух о том, что Веня якобы предал друга? Что Веня – Иуда? Думаете, что все это произошло спонтанно? Вдруг? Ни с того ни сего? Или кто-то решил подставить Волкова, следуя веяньям девяностых? Когда разоблачали палачей? Или детей палачей? Нет… Это тянется оттуда, из шестидесятых.

– Из шестидесятых?

– Да. С того самого дня, когда к Андрею пришли с обыском. И обвинили в том, чего он никогда не делал. И нашли то, чего у него никогда не было.

– Значит, доллары были не его?

– Конечно.

– Его подставили?

– Конечно… Что интересно, Андрюша среди нас был самым убежденным комсомольцем. Искренне мечтал вступить в партию. Был настоящим советским человеком. Строил эту свою теорию «твердых» и «нетвердых» миров. Иногда в нем было даже что-то от ангела.

– От ангела?!

– Да. Или от юродивого… от святого… от блаженного… Искренне, по-детски как-то верил он во все эти высокие цели, в победу коммунизма. В светлое будущее… То, что он стал потом, после колонии, отшельником или монахом, меня не удивило. Все это было в нем на грани одного с другим, он верил во все эти трансцендентные заветы Ильича, как верят в Бога. Не знаю… Но он был душой… светом… Никто из нас мизинца его не стоил. И он… очень любил Веню. Очень любил. До исступления какого-то. Да. Любил Веню и Сашу. Как-то неразделимо. Как одно целое.

Шахов встал, подошел к шкафу, достал с полки фотографию и протянул Николаю:

– Вот, это они в девятом классе во время нашего похода на Ладожское озеро.

Николай уже видел эту фотографию в квартире Волкова. Вениамин и Андрей были засняты на берегу озера в одних плавках. Андрей обнимал друга за плечо. Вениамин весело смеялся.

– А это наш класс все в том же походе.

Шахов протянул Николаю другую фотографию. На ней были запечатлены человек двадцать молодых людей. Кто-то сидел на корточках, кто-то лежал на земле, а кто-то стоял в полный рост. Все были веселые, довольные, видимо, что-то кричали тому, кто снимал. У многих был открыт рот и руки тянулись к объективу.

– Это какой год? – спросил Николай.

– Кажется, пятьдесят четвертый. Но я могу ошибаться…

– А вы где?

– Я как раз снимаю.

Николай смотрел на этих молодых людей из далеких пятидесятых. Многих из них уже давно не было на земле. И страны, в которой они жили, тоже не было на геополитической карте мира. И города Ленинграда тоже не существовало… Они жили совсем другой жизнью. Такой непохожей на ту, которой жил Николай и все, кто его окружал сегодня. Он помнил, конечно, самые последние годы той жизни, самый закат той эпохи. Но все было смутно… Все растворялось в потоке прожитых лет. Ему еще не так давно казалось, что то время уже было сложно воссоздать… Что оно потеряно навсегда…

В последние месяцы, изучая жизнь писателя Волкова, ему стало мерещиться, что постепенно, кадр за кадром, слайд за слайдом, та далекая жизнь словно восстает из пепла. Она, как будто давно схороненный и разложившийся труп, снова покрывается мясом, сухожилиями, венами, кровеносными сосудами, кожей, встает из своей поросшей травой могилы и медленно идет в это новое время. Она жаждет напомнить о себе. Она не хочет, чтобы о ней забывали. Она заслуживает, чтобы о ней помнили. В ней тоже была своя глубина, своя неповторимая нежность, своя любовь, своя музыка. Она не состояла только из ужасов ГУЛАГа, сталинских репрессий, послевоенной разрухи или речей и поцелуев Брежнева. Там тоже жили простые живые люди. Со своими печалями и радостями, со своими трагедиями и триумфами. И он был одним из этих людей. И он хотел обо всем вспомнить. Он хотел, чтобы другие тоже это помнили.

Николай протянул фотографии Шахову:

– У меня тоже сохранились фотографии нашего класса. Только… Боюсь, мы не были так дружны.

– Понимаю, – сказал Шахов. – Ваше поколение было совсем другим. Вы же учились в школе в восьмидесятые?

– Да.

– О… Это совсем другие люди. Совсем другие. Почти уже новые, по ту сторону 1991 года. Хотя и родились еще там…

– А вы делите людей на эту сторону (для вас до 1991-го) и на ту?

– Да. Конечно.

– И что вы думаете о новом времени?

Шахов пристально посмотрел на Николая, сощурился и громко фыркнул:

– Что я думаю?

– Да.

– Я думаю, что это время не для меня. Не для таких, как я. Мое время прошло.

– Так всегда было. Люди одного поколения не понимали другое.

– Нет, Николай. Теперь все не совсем так, как раньше.

– Что вы имеете в виду?

– А бог его знает. Все неуловимо. Я могу лишь судить по своему опыту, по своей профессии… Я всю жизнь ловил убийц. В основном серийных убийц. Такое видел за свою жизнь, что другой не выдержал бы. Но изменения, которые происходят с обществом, настолько глубинные, что даже убийц того времени я бы назвал людьми, может быть, в чем-то близкими к зверю… Но эти новые убийцы – они ближе к чему-то иному…

– К чему именно?

– К чему-то искусственному. В них как будто душу заменили на какой-то механизм или на микросхему. В них совсем нет того, что еще не так давно было в человеке. Нет того, что мы привыкли называть «душой»… Нет эмоций. Нет переживаний. Они похожи на роботов, на героев компьютерных игр, которые просто ходят и убивают. Они должны убить, потому что так запрограммировано. Если они не убьют, значит, проиграют. Не убить для них – конец жизни, я имею в виду, короткой жизни, как в игре. Вспомните Пичушкина. Он испытывал настоящие приступы рвоты, недомогание, когда понимал, что может не закрасить свой пресловутый квадратик, если не уведет свою очередную жертву в лес и не сбросит ее в канализацию. Квадратик – не человек был для него всем. Человек для него – понятие несущественное или не существующее… А на суде… Вспомните, если вы видели… Он прямо говорил, что не раскаивается ни в чем. Фигуркой больше, фигуркой меньше. Какая, мол, разница. Главной для него была его шахматная доска, его поле с квадратиками. Он закрасил одно поле полностью. И уже готовился нарисовать второе. Для него не существует понятия «жизнь человека». Жизнь для него – квест, компьютерная игра. И люди для него – лишь цифровые человечки из этой игры.

Николай кивал в ответ. Он в последние недели неоднократно возвращался к образу Пичушкина. Он все не мог уловить, чем же этот убийца поражал его воображение, почему он не давал ему покоя и почему он тоже думал, что Пичушкин и Радкевич так не похожи… А теперь Шахов все ему объяснил. Теперь все сложилось в его голове. Теперь все встало на свои места. Радкевич был человеком сражающимся, но побежденным зверем. Пичушкин же стал человеком, побежденным компьютером. Да… Человек стоял перед новым вызовом. Если человек старого, уходящего мира преодолел в себе зверя, то этот новый человек, эти новые поколения – Игорь, Вера, Артур, Даниил, – всем им еще предстояло сразиться с машиной и компьютером. Либо подчинить себе этого сложного титана, либо подчиниться ему и перестать быть именно человеком. Стать частью чего-то, что, по своей сути, свойственно человеку, но душа, уводящая человека от его механической сути, пока еще сопротивляется.

Маньяк – вовсе не парадокс, как это предполагают некоторые современные философы. Как это предполагал сам Волков, начиная писать свои первые культовые романы. Маньяк – вовсе не тот, кто зловеще замахнулся ножом на человеческое общество со стороны, из какого-то мистического небытия. Нет. Маньяк – часть толпы, ее порождение, ее кульминационная негативная точка. Ее нарыв. Хотя он одновременно как бы противопоставлен толпе внутри же самой толпы. Он – ее отражение, кривое, искаженное изображение. Не кого-то в отдельности, а каждого в целом – отражение единого лица толпы. Маньяк не различает людей, они лишь объекты-жертвы, у них нет своей судьбы, нет своего «я», нет своей боли, им нечего и некого терять. Они – лишь тени, симулякры, формы, наполненные чем-то производственным или же совсем пустые. Маньяк, испытав на заре жизни какую-нибудь психологическую травму, в каждом видит виновника этой травмы. И вовсе не потому, что этот некто напоминает ему обидчика, а потому, что маньяк не различает лиц, для него каждый в толпе есть его обидчик, а значит – потенциальный объект, потенциальная жертва.

Ангарский маньяк, убивший более восьмидесяти пяти женщин, сравнивал себя с компьютерным процессором огромной мощности, ему все равно было, кто перед ним. Он просто бил молотком и уносил ноги. Он ни о чем не задумывался. Он ни о чем и ни о ком не жалел. Он говорил, что боролся с «падшими женщинами», а убивал всех подряд – обычных женщин – матерей, жен, сестер, работниц фабрик, учителей, музыкантов, продавцов… Они все были для него падшими. Потому что в толпе – все одинаковые, в толпе нет различия.

Мир, превратившийся в единое цифровое тесто объектов, – обреченный мир, ком, несущийся в пропасть. Истинным парадоксом является лишь тот, кто однажды обнаруживает себя посреди толпы и понимает, что все вокруг – разные, что все, включая его самого, уникальные. Он начинает различать. У каждого есть свой голос, свое тело, свое лицо, своя мечта, своя боль и своя радость. Этот «кто-то» выпрыгивает из гулкого потока толпы и оказывается на обочине. Он вырубает все системы и сидит, ошеломленный, посреди опустевшего пространства офлайна. Затем он встает и идет сам по себе. И каким-то странным образом за ним, из плотного месива соединенных в общий ком лиц, рук, ног, начинают выпрыгивать другие. И они идут не с ним, они идут совсем близко, но отдельно – они есть субъекты, они есть не часть толпы, а люди. Каждый из них – не часть толпы, а отдельный человек. И каждый такой человек ощущает не смешанность, а общность с другим человеком.

– А что вы слышали о Радкевиче? – спросил Николай. – Я имею в виду, в последнее время.

Шахов заметно помрачнел, глаза налились розоватой жидкостью – то ли слезами, то ли кровью.

– В последнее время? – тихо спросил он. – В последнее время он как жил все эти годы в колонии для пожизненно заключенных, так и живет… Волкова давно нет, Огнева нет, все жертвы Радкевича давно в мире ином, а он все еще здесь… мемуары пишет…

– Где? В колонии?

– Да. Издательство одно заинтересовалось. Заключило с ним договор.

– И о чем же?

– Да все о том же. О его убийствах. Взгляд на то, о чем писал Волков, но, так сказать, с другой стороны, изнутри…

Николай смотрел на Шахова и не верил своим ушам. Он помнил, конечно, что рядом с датой рождения маньяка в личном деле не было даты смерти, но события его преступлений казались такими давними, что возникало ощущение его небытия. А он, оказывается, жил, писал мемуары, ежедневно ходил на прогулки, получал посылки от родственников…

Николай протер ладонью уставшие от бессонной ночи глаза и посмотрел в окно. Небо становилось розово-голубым. Светало. Где-то далеко, в самой глубине города, вставало нежно-огненное солнце, на огромном диске которого проступали очертания черных, как зола, многоэтажных домов.