Николай приехал на Большой проспект Петроградской стороны, когда уже совсем стемнело. На лестнице был полумрак. Режиссер включил фонарик в смартфоне и, когда добрался до двери Волкова, долго осматривался, проверял, все ли тихо вокруг. Вскоре он убедился, что дверь заперта и новых царапин на замочной скважине не наблюдается. Незнакомец не возвращался. Видимо, вчера Николай спугнул его и на какое-то время обезвредил. Но тем не менее Краснов понимал, что это лишь затишье перед бурей. Незнакомец должен был вернуться. Рано или поздно он попытается забрать то, что ему нужно в этой квартире.

Войдя в прихожую, Николай сразу же бросил взгляд на тройной журнальный палимпсест, который сегодня казался каким-то тусклым. Гаркуша совсем исчез под тяжестью головы Сахарова, Сахаров зажмурил глаза, Ленин хитро улыбался, приподнимая кепку и почесывая затылок. Николаю показалось, что он подмигнул ему и указал на противоположную стену пальцем. На соседней стене Николай сразу же разглядел фотографию Сергея Курехина и Сергея Шолохова на фоне стеллажей с книгами, стоп-кадр знаменитой передачи, во время которой, когда-то давно, в 1991 году, прогремела сенсация, что Ленин, употребляя грибы, сам постепенно превратился в гриб. Поедая особый вид этого растения, он превратился в дух, в некий мистический призрак. И те, кто его окружали, тоже были духами. Вся страна обсуждала эту сенсацию. Строились теории и гипотезы. Во дворах домов собирались целые консилиумы. Лишь спустя какое-то время было сделано заявление, что Курехин и Шолохов всех разыграли. Так родился на свет первый русский фейк. А за ним пришла целая эпоха великого фейка, когда люди стали привыкать к мысли, что к очень многому в этом мире не стоит относиться всерьез, что даже самое точное и верное может в любой момент оказаться обманом.

Николай оторвался от своих размышлений и направился в кабинет Волкова. Тетрадь, которую он начал читать вчера вечером, так и лежала раскрытая на столе. Он зажег лампу, сел на стул и погрузился в чтение.

С первых же слов Николай почувствовал, что на этот раз Волкову было особенно трудно записывать то, что он услышал во время последнего допроса. Он все никак не мог приступить к пересказу. Несколько раз он перечеркивал слова и даже целые предложения. В одном месте ручка выскользнула и оставила продолговатый след. «Может, он даже выпил для храбрости?» – подумал Николай. Все могло быть…

На этот раз Радкевич рассказывал, как устроился грузчиком в продуктовый магазин. Завод так и не открыли, он перебивался временными подработками. Дома, видимо, обстановка была сложной, жена срывалась, дети часто болели. Им были нужны одежда, нормальное питание, а цены в магазинах взлетели в разы. Он все время был в поисках работы. Как он сам объяснял на допросе, положение было настолько сложным, что он не раз подумывал уйти из семьи.

Скандалы провоцировали приступы. Он еле сдерживал себя, пытался контролировать, но это становилось все сложнее. Однажды он поймал себя на мысли, что чуть не зарезал собственную жену. Как-то, зайдя на кухню, он почувствовал дрожь во всем теле. Жена стояла к нему спиной и готовила ужин. На столе лежали три ножа для рубки мяса… Он долго стоял и молчал, подавляя внутри себя подступающий приступ холода. Неожиданно жена повернулась и мрачно посмотрела на него. Этот взгляд что-то выключил внутри него. Он понял, улыбнись она ему тогда, он точно бы бросился на нее с ножом. Но она посмотрела с болью, с безысходностью и усталостью… Дрожь стала проходить. Он долго сверлил ее взглядом, не говоря ни слова, затем повернулся и вышел в коридор.

Еще он сказал, что последнее убийство очень сильно подействовало на него. Лицо той девушки, студентки, часто снилось ему потом по ночам. Он просыпался в холодном поту, бродил взад-вперед по квартире, не решался лечь обратно в постель и закрыть глаза. Если же он ложился, то через какое-то время это белое, одновременно прекрасное и чудовищное лицо посреди кровавого покрывала ее изорванной плоти и растрепавшихся волос проступало снова. Оно открывало глаза и долго, пристально смотрело на него. Он снова просыпался и с криком бежал вон из комнаты. Жена тоже просыпалась, смотрела на него, не говоря ни слова.

Однажды, перенося тяжелые ящики с молочными продуктами из машины в подсобку магазина, Радкевич понял, что приступ подкараулил его прямо посреди улицы, среди множества проходящих мимо людей. Дрожь и ощущение давящей ледяной пелены перетягивали все его внимание. Он уже почти ничего и никого не видел вокруг. Он представлял себя льдиной – огромным айсбергом, скользящим по проезжей части от машины до двери магазина и обратно. В голове гудело, трещало, перед глазами все расплывалось. Он с трудом дотащил последнюю коробку с йогуртами, прошмыгнул за угол дома и быстро зашагал прочь, в ближайшие дворы.

В кармане лежал старый нож. Рука уже нащупывала кнопку, вот-вот должно было выскочить острое лезвие.

Он шел вперед, не останавливался и не оглядывался. Он цеплялся за углы домов, за стволы деревьев, он смотрел перед собой, пытаясь разглядеть хоть кого-нибудь, кто помог бы ему избавиться от этого ощущения. Но дворы были пусты. Ни единой души не было на его смутном, расплывающемся пути.

Наконец где-то в самом отдаленном тупике одного из дворов он разглядел молодую женщину, сидящую на деревянной скамейке. Она читала книгу. По ее лицу скользила умиротворенная улыбка. Губы то растягивались, то собирались в трубочку, словно она что-то шептала себе под нос.

Радкевич собрал оставшиеся силы, нажал на кнопку, почувствовал, как выскочило лезвие, и со всех ног бросился в сторону ничего не подозревающей женщины. Она даже не оглянулась при его приближении, видимо, чтение так сильно увлекло ее. Он не мешкая со всей силы ударил ее ножом в область шеи. Она запрокинула голову, не издав ни звука. Затем Радкевич схватил ее, заметив при этом, что книга выпала у нее из рук и полетела на землю. «Джейн Эйр» – разглядел Радкевич надпись на обложке. Он схватил истекающую кровью женщину и потащил в сторону подъезда.

Никто не видел их. Вокруг царила мертвая, какая-то дикая тишина. В подъезде он бросил ее под лестницу и стал последовательно, один за другим, наносить удары. На этот раз, как он вспоминал на допросе, он все видел отчетливо, он не был в забытьи. Кровь обрызгала его одежду, его руки, его лицо. Он все смотрел на нее. В тот день он впервые почувствовал, что получает удовольствие от вида крови. Он ликовал. Холод оставил его, он согрелся, ему было хорошо. Ему совсем не хотелось уходить. Он любовался своей работой. Единственное, что-то смущало его в форме тела этой женщины. Что-то было в ней не так. Что-то непропорциональное… Он это запомнил…

Ему пришлось оставить тело, когда он услышал грохот закрывающейся наверху двери. Он схватил выпавший из ее плаща блокнотик, выбежал из подъезда и помчался, сам не понимая куда. Пробежав три-четыре двора, он влетел в подъезд, забился под лестницу и решил подождать, пока стемнеет.

Как пояснял Волков, последней жертвой Радкевича стала молодая женщина, которая была на восьмом месяце беременности. То, что он принял за странности в строении ее тела, была ее соединенность с другим телом, уже практически с человеком, которому так и не удалось родиться на свет.

Схватили Радкевича буквально через месяц. Его ловили на живца в парке, расположенном недалеко от его дома. Он попытался напасть на переодетого в женскую одежду сотрудника милиции, но вместо ожидаемой кровавой удачи получил жесткий отпор. Шахов к тому моменту уже точно знал, кто убийца. Во время последнего эпизода Радкевич дотронулся до лестничных перил и оставил отпечаток большого пальца. А в сам отпечаток впиталась кровь жертвы. Радкевич словно поставил печать на этом и всех предыдущих своих убийствах. Оправдаться на этот раз ему не удалось.

* * *

Оторвав взгляд от тетради, Николай долго смотрел в одну точку. Он все никак не мог прийти в себя после прочитанного. Картина последнего убийства ярким видением стояла перед глазами. Все было таким буквальным, как будто он сам был там, стоял и смотрел, как зритель на сцену, освещенную тусклой рампой. Этот кусок уже вчерашней, давно забытой реальности встал непроходимой глыбой прямо посреди его внутреннего обозрения. Он не мог двинуться ни вперед, ни назад. Он застыл на месте и все думал, думал. Никак не мог сделать хоть какое-нибудь движение.

Усталые глаза медленно закрылись. Он услышал тихие шаги. Сквозь серую пелену проявлялись очертания города. Старая улица, старинные дома. Слышалось прозрачное дребезжание стекол. Он брел вдоль бледно-желтого здания. Рядом шла Василиса. На вид ей было лет шестнадцать. Он то и дело замечал свое отражение в окнах первого этажа. Ему тоже было не больше шестнадцати. На нем был красный свитер толстой вязки и темно-синие джинсы. На ногах коричневые туфли. На Василисе – черный жакет, под ним белая рубашка, на ногах вареные джинсы и белые кроссовки. Василиса, как всегда, улыбалась, что-то говорила, но он не слышал. Ее уши были заткнуты наушниками, из сумочки на поясе виднелся оранжевый плеер.

Она сняла один наушник и протянула ему. Он услышал знакомый хрипловатый голос Цоя: «Начинается новый день. И машины туда-сюда. Раз уж солнцу вставать не лень, и для нас, значит, ерунда…»

Николай улыбнулся и посмотрел на Василису. На противоположной стороне улицы, прислонившись к стене, стоял Цой и закуривал сигарету. В наушниках звучал его голос в такт до боли знакомой мелодии «Муравейника». Эта мелодия, как волшебный эликсир, возрождала в памяти все, что было тогда, когда Цой был жив и когда ему, Коле Краснову, было шестнадцать… Время на грани… Перед самой пропастью. Вот Цой выдохнул дым, огляделся и побрел куда-то в противоположную сторону. Николай не оглядывался, Василиса не оглядывалась, и Цой не оглядывался.

Неожиданно, как гром среди ясного неба, взорвался звонок смартфона. Николай с трудом очнулся и стал ощупывать карманы брюк. Телефон вибрировал, взвизгивал, переливался голубоватым огоньком. Николай посмотрел на экран. Номер был ему неизвестен. Он нажал на зеленую кнопку. Раздался хриплый голос, сопровождаемый кашлем, какой бывает у заядлых курильщиков:

– Режиссер Краснов?

Голос показался Николаю знакомым. Он сосредоточился и тихо ответил:

– Да. Это я. А вы?

– Моя фамилия Шахов. Мы общались с вами пару месяцев назад.

– Да-да… Здравствуйте, Руслан Алиевич. – Николай начинал приходить в себя.

Звонок старика Шахова, с одной стороны, обрадовал его, но с другой – заставил насторожиться. Он пока не знал, зачем тот звонит и что можно ожидать от этого звонка.

– Я должен извиниться, – сказал Шахов. – В прошлый раз я был груб с вами. Думал, что вы – как все эти писаки. А вы оказались совсем другим. Я наблюдал за вами, не скрою… Хочу с вами поговорить.

– Наблюдали? – Николай тер ладонью щеку. Картина убийства постепенно растворялась. Он начинал окончательно приходить в себя.

– Конечно, – сказал Шахов. – А вы что думали? После вашего звонка это было вполне ожидаемо. Я навел о вас справки. Понаблюдал. И понял, что нам нужно, даже необходимо встретиться. Я хочу, чтобы вы кое-что поняли.

– Что именно?

– Это при встрече.

– И когда вы хотите встретиться?

– Прямо сейчас. Если это возможно…

– Да. Только заеду домой… Там у меня кот…

– Понимаю. Жду.

Шахов отключился. За окном было совсем темно. Николай закрыл последнюю тетрадь, положил ее в ящик поверх других тетрадей, выключил настольную лампу и быстрым шагом вышел из комнаты.