Заскочив ненадолго домой покормить голодного кота и переодеться, Николай отправился к Василисе. Он хотел уточнить известные только ей факты из биографии Константина Волкова. Позвонив снизу в домофон, репортер поднялся в квартиру.

Дверь была открыта, но в коридоре его никто не встречал. Николай, как повелось, прошел мимо комнаты Александры Генриховны, увидел, как женщина неподвижно смотрит в окно, за которым проплывали катера и возвышался Спас на Крови. В тот день собор Воскресения Христова был тусклым. Солнце уже успело спрятаться за облаками, со стороны Невы дул ветер, на канале Грибоедова было серо и зябко.

Из гостиной слышались громкие голоса. Василиса опять ссорилась с Игорем. На этот раз в их споре принимало участие третье лицо. Как Николай понял из разговора, это был друг Игоря, Артур Пирогов, тот самый программист и блогер – Артюр Верлен.

Николай заметил его еще до того, как вошел в гостиную. Его отражение виднелось в дверном стекле. Молодой человек оказался небольшого роста, худощавым, с мелкими чертами лица. Николай узнал его. Это был тот самый парень с разноцветными волосами, который стоял с Игорем на светофоре у спуска с Дворцового моста. Коротко стриженные волосы Артура сегодня были выкрашены в розовый цвет, глаза светились хитрыми огоньками. Шею юноши украшали костяные бусы в африканском стиле.

Он почти не участвовал в весьма оживленном разговоре между матерью и сыном, сидел в кресле и поглядывал то на Игоря, то на Василису, но из долетающих в коридор реплик было понятно, что именно он был причиной ссоры между Игорем и матерью.

Увидев Николая, Артур сосредоточился и переключил внимание на него.

– Ну вот, полюбуйтесь, – сказала Василиса, обращаясь к Николаю. – Они уже билеты заказывают!

– Билеты? – переспросил Николай.

– Да. Собираются в Германию в конце июля.

– Конечно! – воскликнул Игорь. – А когда еще? Если записываться на курс, то в июле или августе.

– На какой курс? – выкрикнула Василиса. – На какой еще курс ты собираешься записываться?!

– На курс компьютерной лингвистики! Специальность – автоматический перевод текстов. Я тебе уже говорил много раз.

– А ты что-нибудь смыслишь в этой математической лингвистике?

– В компьютере я смыслю не хуже его! – Игорь указал на Артура. – В лингвистике тем более.

– Это так и есть… – отозвался Артур.

– Боже! Это страшный сон какой-то… Это работа с искусственным интеллектом. Это совсем не то, чем ты занимался раньше, – тихо сказала Василиса, она села в кресло и налила себе стакан воды.

– Василиса, подождите, – вклинился в разговор Николай. – Игорь, вы готовились к этому курсу?

– Конечно, готовился.

– Где?

– Заочно. По интернету. Еще в СПбГУ на специальных курсах учился. Мне и Артур помогал.

– Да. Я же говорю, он смышленый, – подтвердил Артур.

– Во-первых, мама, я устал от здешней какофонии, вечной грызни между двумя лагерями. Мне нужна определенность, – сказал Игорь. – Во-вторых, я хочу доказать этим последователям логического позитивизма, атомизма и эмпиризма, что человек – это не автомат, не компьютер, не машина. И что в бессмысленных вещах больше смысла, чем во всех, подчиняющихся логике. Они хотят подчинить всю нашу жизнь, наш язык, наши мысли определенным программам. Их философия последовательно и незаметно захватывает наш мир, подчиняет человека, делает его своим рабом и своим оружием.

Поведение и мышление каждого человека подгоняется этими разработчиками человека нового типа под определенные рамки. В текстах их интересует только точный шаблон, определенные, хорошо продаваемые правила. В исследовании – не само исследование, а соблюдение установленных правил. Судьбы знаменитых людей, благодаря им, подгоняются под жесткие шаблоны, которые нельзя менять, которые должно воспринимать так, как принято. Идеи, которые изначально иррациональны, подаются лишь в одной, выгодной им интерпретации. И попробуй замахнись на эту интерпретацию! Тебя сожрут. Ты не имеешь права на свое мнение о Бодлере, Толстом, Витгенштейне, Барте или Сартре. Большинство, подчиненное власти логических позитивистов, попытается задавить тебя весом своей массы, все набирающей и набирающей свои запрограммированные разработчиками килограммы.

И если бы речь в нашей стране шла только об одних логических позитивистах. Нет! У нас они разделены еще и на два лагеря. У нас на все есть две незыблемые версии. И попробуй выскажи что-нибудь третье… А я хочу доказать, хотя бы просто самому себе, что даже искусственный интеллект подчинить нельзя. Он, возможно, покорится на какое-то время, но позднее всенепременно выйдет из-под контроля. Более того, я хочу доказать, что искусственный интеллект – вовсе не искусственный. Он – продолжение Великого Творения. Он продолжение Бога. Он продолжение человека. Да, я хочу всего бессмысленного, всего невыразимого. Я хочу ощущать присутствие Бога во мне и во всем, что меня окружает. Хочу Его необъяснимости. Хочу тайн, притч и загадок. Я не хочу быть машиной. Я хочу быть душой. Не этой, земной душой, а той, далекой…

– Но религию давно вернули. Церкви по всей стране открыты. Притом еще до 1991 года, – сказал Николай.

– Это – да. Чисто формально – да. Здания стоят. Но вернулась ли вера внутрь самого человека? Того самого человека, который задумывается всерьез над смертью Бога… И уже не только Бога-тирана, Бога-властителя, а Бога-Создателя! Искренняя ли (та самая ли) вера после революции 1789 года, после революции 1917 года, после лагерей гитлеризма? Сколько понадобится времени (и придет ли оно когда-нибудь), чтобы вернуть Церковь в сердца людей? Глядя на то, чему поклоняются люди в большинстве своем сегодня, это время вряд ли скоро настанет. Истинными церквями для людей стали банки и торговые центры. Но я все же надеюсь на ее возвращение. Пусть не так, как в былые времена, как-то иначе, по-новому, совсем по-новому, но искренне, главное – искренне. Мне кажется, самое главное – наконец всем осознать, кто такой Бог или что такое Бог. И что такое частица или искра Бога в нас и во всем том, что нас окружает. Просто ли физическая элементарная частица, бозон Хиггса или нечто метафизическое, непостижимое, недоступное и в этом ее главная сила? Если мы снова зададимся этими вопросами, только тогда у нас действительно появится шанс стать прочными, незыблемыми, бесконечными.

– Но вам никто не запрещает думать так, как вы хотите…

– Вы так считаете? Я тоже еще недавно так же наивно полагал… Но все чаще убеждаюсь в обратном. Особенно пройдя путь школьного обучения и университетского бакалавриата. Этот бесконечный лабиринт тестирования. Логический эмпиризм превращается в настоящий фашизм, в тиранию, в новую черную религию. Если мы вовремя не избавимся от нее, нам попросту незачем будет рождаться на свет… Если мы не исправим что-то как можно быстрее, то будем обречены неизбежно становиться не людьми, а биологическими механизмами. Логические атомисты не предусмотрели одного – среди человеческих существ еще так много именно людей, а не зеркальных отражений. А людей так сложно подогнать под определенные шаблоны.

– Но там, куда вы так стремитесь, в Европе, все подчинено тем же правилам. Там возник Венский кружок. Не здесь – там родилась Болонская система.

– Это так. Это правда. Не думайте, что я так наивен… Именно там это все зародилось. Но, прошу заметить, здесь все это восприняли и заставляют меня жить по тем самым абсурдным правилам, вопя одновременно, что все, что там придумывается, нам по умолчанию противопоказано… Но именно там сейчас начинают понимать допущенную когда-то ошибку. Не здесь. И поэтому именно там я хочу попытаться найти ответы на свои вопросы. Возможно, найти какой-то выход из сложившегося положения. Хотя бы для самого себя.

– Простите, Игорь, но то, что вы говорите, отчасти напоминает мне постмодернистский солипсизм…

– Это почему же?

– Но как же… Вы все время повторяете: «для меня одного», «я один»…

– Нет. Ничего подобного. Я говорю лишь о том, что, если человеку ничего не остается, как одному верить в то, что мир существует, он будет в это верить. Один. Не ради себя. А ради всех. Я никого не осуждаю. Если люди думают иначе, значит, попросту они так видят, такова их вселенная. Моя же вселенная – совсем иная.

– Но множественные вселенные Хокинга и Гула так похожи на зеркальные отражения Борхеса, на тиражирование изображений Уорхола…

– Ничего подобного. Борхес намекал на то, что отражения зеркал все одинаковые, в них обитают множество ложных двойников, это как бодрийяровские симулякры, а вот мультивселенные Стивена Хокинга – все разные. Вот в чем штука. Ни одной похожей нет. Они возникают из сингулярностей, в которых кривизна пространства-времени и кривизна плотности – бесконечны, в ней нарушены все законы физики… Бог создал свое творение так, чтобы все развивалось бесконечно и многообразно. Это Perpetuum Mobile. Нет ни одного похожего цветка, капли воды, зверя, травинки, камня. Даже близнецы отличаются друг от друга по многим признакам. Все это было описано Лейбницем в монадологии и Дэвидом Льюисом в модальном реализме… И в каждой капельной вселенной Алана Гуда живет свой уникальный мир. Я воспринимаю такими капельными вселенными представления людей о мире. В моей вселенной все устроено так, как если бы люди не сомневались в присутствии во всем своего Создателя. И я буду радоваться, если вокруг меня будут возникать вселенные хоть немного, но похожие на мою. Между нами возникнет неизбежный контакт. И я очень жду такого контакта.

– А вы, Игорь, хотите потом вернуться обратно в Россию? – спросил Николай.

– Да. Непременно. Ради этого я и еду туда.

Василиса провела ладонью по лбу и посмотрела на сына с какой-то обреченной грустью. Николай почувствовал, вернее, разглядел в ее лице оттенок смягчения, она сдавалась, она не хотела пока это принять, но было видно, что она на грани сдачи своих позиций…

– Мама, мы опаздываем! – сказал Игорь. – Мы можем идти?

Василиса помолчала минуту, затем обреченно махнула рукой:

– Идите. Но чтобы не поздно сегодня!

– Хорошо!

Артур встал с кресла и медленно прошел мимо Николая, сверля его своими пытливыми зелеными глазами. Он был примерно на голову ниже журналиста, но взгляд у него был такой, словно именно он смотрел на Николая сверху, а вовсе не наоборот.

Игорь тоже был намного выше своего друга. Он был красивым, спортивным, как уже заметил Николай, чертами лица очень напоминал Вениамина Волкова. Было в его взгляде что-то неспокойное, едкое.

Василиса вышла проводить сына и его друга до двери. Николай слышал, как она давала Игорю какие-то указания, тот отвечал явно автоматическими, не воспринимаемыми им же всерьез «да-да-да»… Было слышно, как оба юноши вышли на лестницу и побежали вниз. Василиса захлопнула за ними дверь.

Когда она вернулась в гостиную, Николай уже сидел в том самом кресле, которое минуту назад освободил приятель Игоря. Он улыбался и всем своим видом показывал, что не разделял устремления Василисы повлиять на сына, который, в силу возраста, был вправе самостоятельно выбирать свою судьбу.

– Василиса, вы все сражаетесь против стремления Игоря уехать поучиться в Европе?

– Да. Сражаюсь.

Она села напротив и уставилась на Николая диковатым взглядом. От напряжения она раздувала ноздри, кожа на ее лице покрылась испариной и розовым румянцем.

– Да не переживайте вы так… Может, он еще передумает… – предположил Николай. – Хотя верится с трудом. Кажется, он действительно все решил. Точнее, они решили.

– Вот именно – они! А главный – этот Артур! Этот фантазер, искатель приключений! Вы думаете, только мой сын так рассуждает? Нет. Они оба в поисках истины. Заражают друг друга. Вместе читают книги по современной философии. Какой-то блог ведут в интернете.

– Ну и что же здесь плохого? В рассуждениях Игоря много горькой правды.

Краснов нагнулся к столику, взял стакан воды и отпил немного.

– А почему вы, Василиса, все же против отъезда Игоря? Я так понимаю, здесь что-то большее, чем просто желание, чтобы он был рядом.

– Да. Я за то, чтобы человек, родившийся в определенной стране, оставался в ней и служил ей. По крайней мере, я так думала до последнего времени… Меня так учили. Я верила в это.

Николай удивленно посмотрел на нее:

– Вы так думаете? Вы? Не ожидал, что вы придерживаетесь такой точки зрения…

Василиса молчала. Она поднялась, медленно подошла к окну, посмотрела на канал Грибоедова.

– Да. Я люблю свою страну. Люблю свой город. Люблю университет, в котором работаю всю свою жизнь без каких-либо перспектив… Ни карьерных, ни материальных. Хотя в последнее время я все чаще ловлю себя на мысли, что любовь моя какая-то односторонняя. В последнее время я во всем сомневаюсь. Еще года два назад все было ясно, просто. Сейчас все перепуталось. Действительно, приходится все чаще подчиняться тому, что еще лет десять назад казалось дикостью или фантастикой… Мне все больше хочется оставаться при своем мнении. Быть – ни с кем… Когда тебя не слышат, не видят, тебе начинает казаться, что ты словно общаешься сама с собой. Кроме эха твоих же слов к тебе ничто не возвращается извне… Меня все больше одолевают сомнения.

– Ну так дайте ему сделать свой выбор. Пусть поедет и посмотрит на тот мир изнутри. На те – новые – ценности. Он либо убедится в том, что был прав, либо поймет, что ошибался. Сидя здесь, он ничего не сможет понять. Поверьте. Он так и будет питаться иллюзиями. Сколько бы вы его ни убеждали, сколько бы ни приводили аргументов – все это пустое. Вспомните, как ваш отец был против Петра и его ирокеза. И чем это закончилось… Игорь видит этот, другой, мир через интернет, через соцсети. Он живет в этом, другом, мире, который вы практически не знаете. И он понимает, что вас нет в том мире, что вы живете в параллельной реальности, в которую он проникает ненадолго, чтобы улизнуть из нее поскорее и вернуться в мир своих грез. К тому же, уж поверьте, он чувствует и ваши сомнения. Отпустите его в тот мир…

– Возможно, вы правы. Да… Если честно, то я уже готова сдаться и отпустить его. Но так страшно… Я когда-то отпустила Петю, и он не вернулся… Точнее, вернулось лишь его тело в цинковом гробу. Мне страшно… Понимаете?

Николай подошел к ней и заглянул прямо в глаза.

– Да. Я знаю, – тихо ответил он. – Я ведь тоже отпустил своих близких. Я мучаюсь, переживаю… Но в чем-то я спокоен… Потому что вижу, что им хорошо без меня, по крайней мере пока…

Василиса пристально посмотрела на него. Приближался вечер. За окном темнело, начинал моросить дождь. Лицо Василисы стало совсем темным. Свет в глазах потух.

– Это все от разочарованности, – тихо сказала она.

– От разочарованности?

– Да. Осенью они с друзьями участвовали в акции на Марсовом поле. Им там что-то пообещали. Они поверили. Меня же они не слушают. Я для них не авторитет. Кто-то в интернете сказал, что если они выйдут на акцию и если их схватят, то им помогут. Писали еще о том, что дадут им денег на адвокатов. А они наивные. Кто-то вообще только это и прочитал – «дадут денег»… Ничего про адвокатов и возможные аресты не увидел. В общем, погрузили их в автозаки. Игорь и Артем просидели в ИВС два дня. Если бы не дядя Константин и его связи, даже не знаю, чем бы все закончилось… Кому-то из участвующих в акции дали реальные сроки. А все этот Артур. Он всех подстрекал. Я боюсь даже не самого отъезда Игоря в Германию, а его отъезда вместе с Артуром.

– Вы мне ничего не рассказывали об этом, – сказал Николай.

Василиса отошла от окна и села обратно на диван. Николай тоже вернулся и устроился напротив нее.

– Да, – продолжила она. – Они, конечно, из тех молодых людей, которым многое не нравится в нашем государстве. Почти все время, пока они учились на бакалавриате, им хотелось быть причастными к протесту. Не знаю, что именно они понимали под протестом. Сейчас во всем мире люди против чего-то протестуют. Все смешалось… Я только одно поняла – после этих событий они призадумались. Ведь им не в интернете, а в реальной камере пришлось совсем несладко.

Когда они вернулись из полиции с ссадинами и синяками, возможно, первыми в их жизни или, по крайней мере, весьма ощутимыми (Артуру даже сломали палец на правой руке, два месяца ему приходилось писать левой), со слов Игоря я поняла, что они многое пересмотрели, передумали и решили уехать. Они больше не верят ни тем, против кого протестуют, ни тем – за кого… Ни патриотам, ни либералам, грубо говоря… Они где-то между… Или вообще в поисках другого пути… Чего-то более устойчивого, чем это положение «между».

Но здесь они не находят себя. Здесь они лишь чувствуют, как их используют. Как за счет них кто-то просто делает деньги. А ведь они ребята не из самых бедных семей. У них есть с чего начинать жизнь. Что уж говорить о ребятах, которые выбиваются из нищеты, преодолевая множество препятствий. Если таких используют, если таких обманывают, это уже не просто преступление, это уже движение в сторону потенциального взрыва. Альтернативой взрыва вполне мог бы стать тот иной путь, о котором мне говорил Игорь, вычитав о нем в какой-то книге какого-то нового французского философа. Этот путь… путь к синтезу, к примирению, возвращению к дуализму в духе Декарта мог бы, возможно, спасти многие жизни. Но он напоминает мне утопию. Так не бывает. По крайней мере, у нас так не бывает.

– А ведь когда-то, в начале 1990-х, мы, возможно, ждали именно этого пути. Правда? Как пел Цой, «мы ждали перемен»… – тихо сказал Николай, глядя на Василису.

– Да. Именно так. Многие ждали. Многие надеялись. Но все пошло по-другому. Одни стали мстить другим. Мир закончился. Революция 1917 года восстала из пепла.

– Да. Я множество раз думал об этом. Если бы мы могли что-нибудь изменить… Если бы мы только могли. Но это, я согласен, лишь сладкие мечты. Все прекрасные идеи неизбежно выливаются в свою полную противоположность. Уклон в сторону материализма приводит к уравниловке и безнадежной серости быта. И это неизбежно ведет к бунту. Любой идеализм ведет либо к фашизму, либо к войне со множеством жертв и раздавленных судеб, либо – к тому и другому одновременно.

Идеи Руссо и Вольтера привели к гильотинам Робеспьера, прекрасные мечты Новалиса, Шеллинга и Ницше воплотились в чудовищную космогонию Гитлера, мысли о свободе Пушкина, Чернышевского, Толстого, Некрасова были подхвачены, а затем исковерканы Лениным и Троцким.

Ведь и ваш отец стал своего рода жертвой этой войны, этой возродившейся революции. Одни его винят и проклинают, другие считают чуть ли ни святым. При этом никто точно не знает, кто виноват в трагедии Андрея Огнева. Возможно, он взял чью-то вину на себя. Да… Он для меня символизирует эту войну. Этот вечный спор. Эту трагедию нашего народа, нашей страны. В этом споре не может быть правых, эту войну никто никогда не выиграет.

Мир (не весь, конечно, но все же…) идет вперед. Прощает старые обиды внутри своих обществ, даже самые страшные обиды, и идет вперед… А мы же, из века в век, охотимся друг на друга внутри самой страны, заставляя продолжать эту охоту последующие поколения, не понимая, что неизбежно движемся назад или же стоим на месте. И этим же нашим свойством пользуются наши враги. К сожалению, у нас уже выработалась инерция к подобному сценарию.

– И неужели нет никакого выхода? – с грустью спросила Василиса, глядя куда-то сквозь Николая, в сторону окна, где проступали очертания Спаса на Крови.

– Есть только один выход, как я понимаю… – тихо откликнулся Краснов. – Та самая дорога, ведущая из этого круга. Та самая утопия. Логика невыразимого, метафизического. Зыбкий путь к синтезу, к примирению. По крайней мере, поиск этой дороги… Да. Я уверен… В последнее время я именно уверен, что ее необходимо искать, даже несмотря на то, что она кажется такой нереальной. Игорь совершенно правильно сказал. Даже если все вокруг верят, что нашего мира не существует, что людей не существует и что Бог умер, что все друг другу должны бесконечно мстить за что-то уже давно забытое и затерянное во времени… Я думаю иначе. И мне этого достаточно!