На следующее утро Николай отправился в ГУ МВД на Литейный. По его просьбе (стараниями одного знакомого из Следственного комитета) туда были доставлены из архива МВД документы по делу маньяка Радкевича. Николай знал от одного оперативника, что многие архивные документы, связанные с раскрытием преступлений до 1991 года, были уничтожены в начале 1990-х. В том числе и бумаги, связанные с делами опасных маньяков 1970–1980-х годов.

Радкевич попал за решетку в 1993-м. Пока шло дознание, пока его судили, пока он добрался до места отбывания пожизненного срока, отношение к хранению подобных документов изменилось. Теперь все записи допросов, все описания выезда на места преступлений, протоколы судебных заседаний, фотографии жертв и самого маньяка на местах совершения убийств были представлены в целости и сохранности.

После посещения Литейного Николаю предстоял еще один короткий визит в Музей истории МВД, где его ожидали «семь сувениров» маньяка Радкевича. Они хранились в запасниках и лишь изредка выставлялись в общей экспозиции. Николай хотел успеть ознакомиться со всем этим обширным материалом за один день. Он чувствовал, что время начинало поджимать. Теперь он спешил, старался делать все быстрее.

Когда Краснов проезжал место пересечения Дворцового моста и Дворцовой набережной, он увидел Игоря в окружении каких-то приятелей. Они только что перешли мост и стояли на светофоре. Внук Волкова был примерно на голову выше своих друзей. Очки поблескивали в солнечных лучах. Белая футболка плотно облегала тело. Рядом с ним суетился невысокий паренек с волосами, выкрашенными в ярко-зеленый цвет.

Игорь в этот момент напомнил Николаю то ли средневекового рыцаря, то ли немецкого романтика периода Новалиса и Шеллинга. Облик его был нездешним, немного неземным и несегодняшним. Он вроде бы вписывался в новое время, но одновременно как-то очень гармонично противоречил ему; его современность еще только парила над поверхностью настоящего. Оглянувшись на мгновение, Николай рванул вперед, оставив Игоря и его спутников позади.

По прибытии на Литейный Николай в сопровождении сотрудника учреждения прошел в специальную комнату, где для него уже был приготовлен стол, лежали три горки папок и старый магнитофон с кассетами. Он зажег лампу и сел за стол. Сотрудник вышел, закрыл за собой дверь. Николай пристально посмотрел на три кипы с делом Радкевича, взглянул на кассеты, магнитофон и решительно потянулся к самой верхней из папок.

Она вся была буквально изъедена вклеенными на ее страницы небольшими вкладышами – тонкими и толстыми полосками бумаги. На каждом пожелтевшем от времени листе виднелись фотографии и различные надписи.

Николай наконец смог подробно разглядеть лицо маньяка. Он действительно был очень хорош собой. Высокий, стройный, спортивный. От лица вообще глаз не оторвать. У него был какой-то особенный, глубокий взгляд, который так и впивался в самую душу. Глаза темно-карие, с длинными ресницами, волосы вьющиеся, темно-русые, почти черные.

Николай перелистывал страницу за страницей, вчитывался в детали жизни Радкевича, переписывал даты, копировал на планшет фотографии, схемы, таблицы.

Вадим родился 5 апреля 1958 года. Вот фотография его матери и отца, его самого в раннем детстве. Николай обратил внимание, что все они были врозь, ни одной общей фотографии не было.

Затем шел период детского сада. Было отмечено, что мать в этот период повторно вышла замуж. Затем у нее родилось двое детей. Вадим Радкевич лет с шести действительно остался один. Это было видно по фотографиям – не по-детски мрачный, оборванный, плохо и бедно одетый.

Затем шли фотографии его школьных лет. Следователь очень много писал, пытаясь вникнуть в психологию его детской травмы. Именно в этот период (мальчик был тогда во втором классе) он и стал свидетелем гибели ребенка во дворе дома. Была зима, период зимних каникул. Мать тогда почти на весь день выставляла его на улицу. Он болтался по школьным друзьям и соседям, но большую часть времени проводил на качелях в глубине двора. В один из таких злополучных для него дней он и увидел, как из окна пятого этажа прямо на асфальт выпал ребенок. Девочка ударилась головой и почти сразу умерла. Вадим подбежал к ней и долго смотрел. Взрослые, выбежавшие из подъезда, еле оторвали его от созерцания страшной картины. Один из соседей отвел его к себе, растер и дал горячего чая. Затем его проводили домой, соседи видели, что мать даже не пожалела его, не поинтересовалась, что он только что пережил, она грубо приказала ему отправляться в свой угол и сидеть там тихо.

Картина реальной смерти человека и последовавших за этой смертью событий осталась с ним навсегда, она преследовала его. Как понял следователь, только воспроизведение подобной ситуации, как бы копии того самого происшествия, – особенно разглядывания крови из раны убитого – приводили Радкевича в нормальное состояние, освобождали от ощущения холода, которое стало для него с той самой минуты настоящей болезнью, разрушающей душу, разум, а также его организм. То есть соединились два фактора – нестерпимое ощущение холода и лицезрение льющейся струи крови, которая как бы заглушала чувство холода. Они и стали, если так можно выразиться, первоосновами его преступлений. Не будь одного, не было бы и другого – размышлял следователь. Холод он чувствовал из-за тонкой куртки, в которую его одевала мать. Кровь, от которой в зимнюю погоду исходил пар, а затем выпитый горячий чай у соседа довершили дело, замкнули этот страшный круг, из которого Радкевич уже не смог вырваться. Еще до того, как спустя многие годы оказался в тюрьме, он уже был в нее заточен. Вся его жизнь – его приступы, его боль – были его тюрьмой. Но в этой тюрьме, как понимал Николай, Радкевич был не только преступником, но и жертвой тех невидимых преступников, которые были виновниками его никому не ведомой гибели. Он умер тогда, в том дворе, в возрасте восьми лет, его душа улетела на небо вместе с душой той девочки. На земле же остался кто-то другой – никому не известный, скрытый, невидимый и очень опасный.

В одной из папок Николай нашел сведения о супруге и детях Радкевича. Он женился в двадцать пять лет. Первый ребенок родился вскоре, второй – через два года. По-видимому, это была хорошая семья, в которой все любили друг друга. Жена, когда давала показания, настаивала на том, что Радкевич очень бережно относился к ней и детям. Она замечала его странности, видела, что ему бывало плохо, даже водила его к психологу, но это не принесло никаких результатов.

Показания давали и его товарищи по работе. Все они в один голос отмечали, что Вадим – прекрасный специалист, отзывчивый человек, он многим помогал в делах и в личных ситуациях. Никто не мог поверить в то, что страшным маньяком, держащим в страхе весь город в течение более десяти лет, оказался именно он. Просили все перепроверить, тщательно разобраться.

Дальше шли папки, посвященные судебному заседанию: протоколы, фотографии, бесконечные списки фамилий. Радкевич впервые увидел родственников и друзей убитых им пяти женщин, ребенка и юноши. Они с ненавистью смотрели на него. Кто-то не выдерживал, пытался подойти к его клетке, но милиционеры отгоняли, не давали приблизиться. Николай с удивлением прочитал, что на суде Радкевич раскаялся, просил прощения у родственников и все время повторял только одну фразу: «Я хотел согреться… Мне нужно было их тепло… Я просто хотел согреться»…

Краснов опять вспомнил последнее слово маньяка Пичушкина. Тот ведь ни в чем не раскаивался. Он твердо повторял, что не сожалел ни о чем, что все делал правильно. И если бы его не вычислили, то продолжал бы свое дело и дальше – каждую ночь уводил бы в темный Битцевский лесопарк все новые и новые жертвы.

«Что двигало этими убийцами новейшего времени?» – думал Николай.

Это не были Раскольниковы, вообразившие себя Наполеонами. Это было слишком тонко, слишком интеллектуально для них. То была философия… Это были какие-то другие убийцы, не поддающиеся осознанию, непостижимые. Один из криминальных психологов, чьи работы цитировал Волков, писал по поводу маньяка-людоеда Джумагалиева, что он показался ему и не человеком вовсе, а явлением природы, какой-то чудовищной силой, принявшей случайно человеческий облик. Он же предполагал, что с человеком происходила мутация, страшная духовная трансформация.

Эти маньяки были чудовищными исключениями из общего правила. Но именно они указывали на состояние общества, на запредельную стадию его духовного разложения. Эти люди были болезнью общества – его нарывами, гангренами, раковыми опухолями, но они были его неотъемлемой частью. Пока общество не осознает, что это общая болезнь, которую нужно лечить в рамках всего организма, будут возникать новые раны и новые нарывы… А через какое-то время тело совсем сгорит, разложится, и душа, пораженная общим недугом этого организма, умрет вместе с ним – неподъемным, истекающим гноем и кровью.

Николай потянулся к магнитофону и включил запись одного из допросов. Сначала слышался кашель. В кабинете Шахова как раз находился Волков. Кто-то налил в стакан воды, было слышно, как этот кто-то пьет воду. Наконец раздался голос Радкевича.

– Ну и что вы хотите от меня услышать? – спросил он низким бархатистым голосом.

Николая пронзило чувство диссонанса. У него никак не складывался единый образ этого убийцы. С одной стороны – красивая внешность, проникновенный, какой-то особенно завораживающий голос, а с другой стороны – семь убийств, совершенных с особой жестокостью. Более того, совершенных не из мести, не с целью ограбления, а как бы вообще без всякой цели. На фото он не производил впечатления больного человека. Он был полон сил и внешнего спокойствия. Ничто не выдавало в нем чудовища.

Послышался голос Волкова. Николай сразу узнал его – сиплый, усталый, прокуренный:

– Расскажите о вашем предпоследнем убийстве.

– Это о каком именно?

– Сентябрь 1992 года.

Радкевич долго не отвечал. Он собирался с мыслями. Было слышно, как тот, кто ходил по кабинету, наконец сел в кресло и начал перебирать бумаги.

– Итак? – переспросил Волков.

– Ну хорошо… Я удивляюсь… Неужели вам приятно все это выслушивать? – обратился Радкевич к Волкову.

– Нет. Неприятно. Более того, невыносимо и отвратительно.

– Тогда зачем вы здесь? – тихо спросил Радкевич.

– Сам не знаю… Наверное, чтобы понять…

– Что понять?

– Сам еще не знаю…

Радкевич громко ухмыльнулся:

– Нравится мне в вас это… Вы честный… Не крутите, не вертите… Говорите как есть.

– Так все же?

– Ну ладно… Что тут поделаешь… Придется рассказать.

– Да уж придется! – на этот раз прогремел голос Шахова. – Вадим Сергеевич, можно без вступлений и углублений.

– Хорошо-хорошо… Вы думаете, легко это вспоминать? Я не о моральной стороне дела, я о восстановлении картины. О памяти… Я слышал, что другие убийцы детально помнят свои преступления, я же по каким-то неизвестным мне причинам почти ничего не помню. Восстанавливаю буквально по крупицам.

– Не нужно нам здесь рассказывать о тонкостях вашей души, об этом вы расскажете в другом месте. Здесь нужны факты, подробности совершенного вами… – прорычал Шахов.

Николай вспомнил свой разговор со стариком Шаховым и понял, что тот нисколько не изменился с возрастом, возможно, даже стал еще злее и грубее. На этом допросе он себя явно сдерживал из последних сил. Профессия была не из легких, но и характер делал свое черное дело. Николай знал, что следователя уволили из прокуратуры в конце 2000-х под видом ухода на пенсию. Как говорили его коллеги, «дождаться не могли», хотя все в один голос вспоминали о его уникальных способностях раскрывать преступления.

У Шахова был на маньяков нюх как у собаки. И он их искренне ненавидел. Он считал охоту на этих нелюдей не просто частью своей работы, а личным долгом, особой миссией по освобождению мира от зла. Он считал их чем-то вроде посланников дьявола, обитателями преисподней, бесчисленными двойниками Сатаны или Люцифера. Он не пытался, как Волков, искать психологическую причину их морального «недуга», он выносил их за рамки таких категорий, как «добро» и «зло». Они были для него за какими-либо границами. Они приходили из тьмы, чтобы пачкать светлый мир черной краской… Николай думал, что, как никто другой, Шахов, посвятивший всю свою жизнь этой погоне, этому маневрированию между бытием и смертью, имел право на такую точку зрения.

– Ну что же… – снова заговорил Радкевич, но уже каким-то другим, потухшим голосом. – Правильно, дело было осенью 92-го. Завод остановился. Я потерял работу. Жена продолжала работать, но зарабатывала копейки. В поисках места я стал часто срываться. Приступы холода подступали постоянно, но после последнего убийства я боялся повторений и даже научился, как мне казалось, задерживать приступы, прерывать их развитие, заглушать на корню. И вот, получив очередной отказ по работе, я возвращался домой. Было уже поздно. Я ехал в полупустом трамвае. Тащились долго, через весь город. Когда проезжали через Фонтанку, мне почему-то неожиданно стало плохо. Это были не просто покалывания в руках, это были судороги и боль во всем теле… Вот… Я встал и пошел по салону вперед. Надо сказать, я почти ничего не видел в тот момент. Мне еще никогда не было так больно. Трамвай подъехал к остановке. Двери раскрылись, и девушка, которая стояла у дверей, стала выходить. Я направился за ней. На улице мне стало еще хуже. Холод был просто чудовищный. Я шел за ней, еле держась на ногах, еле различая ее саму… Но шел… Не отрывался… Она не замечала меня, думала о чем-то своем. Видимо, ей было так же несладко, как и всем в то время… Очень худая. Одета бедно – куртка не по сезону. Я до сих пор помню…

– Помните? – прогремел голос Шахова.

– Да…

– Это хорошо, что помните! Надеюсь, не забудете до гробовой доски.

Николай услышал шепот. По всей видимости, Волков просил Шахова не перебивать Радкевича. Шахов резко поднялся со стула и стал расхаживать взад-вперед по кабинету. Кто-то чиркнул зажигалкой. Выдохнул. Скорее всего, Волков.

– Ну, продолжайте! – гаркнул откуда-то издалека Шахов.

– Продолжаю… – прохрипел Радкевич. – Продолжаю… Она шла. Я за ней. Начался дождь. Мои шаги были совсем неслышными. Я положил руку в карман, нащупал нож. Когда я нажал на рычажок, лезвие выскочило и распороло карман куртки. Я быстро убрал его, чтобы никто не заметил. Она тем временем свернула во двор. Там было темно. Все фонари разбиты. Это было мне на руку. Я ускорил шаг. На площадке перед домом никого не было. Да и вообще вокруг не было ни души. Сообразив, что нужно действовать быстрее, я ускорил шаг, затем побежал за ней. Она не слышала, не реагировала, хотя грохот моих башмаков разрывал тишину двора. Видимо, она очень глубоко ушла в себя – ничего не замечала вокруг. И я догнал ее. С лету сбил с ног. Она упала – как-то мгновенно, как тряпичная кукла. Я схватил ее за одежду и потащил в кусты… Бил я ее долго. Даже, думаю, что зря так бесконечно… Она умерла наверняка уже от первых двух ударов. Когда я очнулся, то увидел под собой кровавое, разорванное в клочья полотно. Только лицо осталось нетронутым. Прекрасное нежное лицо… Я долго смотрел на него… Оно было похоже на лицо ангела… Мне было так больно… Так нестерпимо больно…

– От чего?! – воскликнул Шахов.

– Сам не знаю! От всего! От того, что все полетело ко всем чертям. Что она, эта девушка, была такой красивой… Что холод не проходил… Что лил дождь… От всего сразу… Постепенно, когда ее кровь пропитала мою одежду, я стал согреваться. Проходили минуты… Но мне казалось, что тянулись часы. Неожиданно я услышал шаги на дорожке. Я притаился. Кто-то шел мимо и не видел нас. Потом стал совсем неподалеку.

«Катя! – услышал я громкий хриплый голос. – Катя! Где ты?»

Этот кто-то все звал и звал. Он стоял в нескольких шагах от нас. Наконец он перестал звать и пошел куда-то в сторону. Я вскочил, вырвал сережку из ее уха… Я не мог не вырвать, не мог… Это уже превратилось в ритуал… Если бы я не вырвал, я не успокоился бы… Ощущал бы незавершенность… ощущал бы холод… И помчался куда глаза глядят. Возвращался в гараж пешком, в кромешной темноте. Никто не видел меня. Там я переоделся, спрятал сережку в мой тайник и отправился домой…

Николай прочитал в папке с делом о шестом убийстве Радкевича, что его жертвой на этот раз стала студентка Герценовского университета. Она возвращалась домой после работы. Времена были сложными. Ей приходилось и работать, и учиться. Дома ее ждали родители, которые потеряли работу, по сути, семью на тот момент содержала она одна. Звали ее Екатерина Воронова. Именно ее искал во дворе дома отец. Он стоял в нескольких шагах от тела своей дочери и притаившегося здесь же маньяка. Он каждый вечер выходил ее встречать, но на этот раз его задержал телефонный звонок. Отец Екатерины умер от обширного инфаркта через полгода после гибели дочери.

* * *

В Музее истории МВД Николая встретила одна из хранительниц, в прошлом сотрудник ленинградской милиции. По дороге в запасник она рассказала, что в то время работала в Красносельском районе и была в отделении, когда туда привезли Радкевича. Его схватили в парке, совсем недалеко от его же дома. Она уточнила, что брали его на живца. Под видом девушки по парку прогуливался сотрудник их отделения. Радкевич набросился на него с ножом, но милиционера спас бронежилет. Когда они упали на землю и стали бороться, подоспела бригада. Радкевича схватили.

Хранительница музея до сих пор помнила его глаза. Они показались ей бешеными – черными-черными, как угли в костре. Он был бледным, измазанным собственной кровью, весь в поту, его трясло, зуб на зуб не попадал. А дело было летом. Чтобы начать разговор со следователем, ему пришлось вызывать врача. Только после введения каких-то инъекций он пришел в себя и смог реагировать на происходящее.

Краснов и сотрудница музея спустились в хранилище. Там, на широком деревянном столе, лежали несколько предметов. Николай пригляделся. Он никак не мог поверить, что перед ним были те самые вещи, которые Радкевич сорвал с убитых. Те самые, о которых он уже так много читал и слышал. Трудно было это осознать, прочувствовать их буквальность, их вещественность, их материальность.

Он подошел к столу и стал рассматривать эти предметы вблизи. Он брал их в руки, подносил к лицу, вдыхал их запах. Они действительно хранили какой-то странный, затхлый аромат. Возможно, это был аромат времени, того самого, которое навсегда осталось позади. Ему казалось, что он видел капельки крови то на перчатке, то на пуговице, то на сережке… Но сотрудница отрицательно покачала головой:

– Нет, это не кровь. Это от времени…

Он взял в руки тот самый перочинный нож, который маньяк использовал во всех семи убийствах. Небольшой, но очень острый. На его лезвии тоже были какие-то бурые точки. Нож напоминал ему ключ Синей Бороды. Тот самый, с которого последняя из его жен не смогла стереть кровь убитых им женщин. На вопрос Николая об этих пятнах служительница ответила отрицательно:

– Что вы, какая кровь! Это ржавчина. Все от времени…

Николай все смотрел и смотрел на эти сувениры. Перчатка, пластмассовый заяц, блокнот, пуговица, шарф, сережка, золотая разорванная цепочка. Они притягивали взгляд, не отпускали, словно просили посмотреть на них еще несколько минут. Они просили помнить о той боли, которую они символизировали. Они просили не забывать.

И он смотрел. Перед глазами скользила черная, как зимняя ночь, немая пелена.