Когда Николай проснулся, за окном уже было светло. Мобильный разрывался. Николай стал искать его, ощупывая руками пол вокруг себя, и никак не мог понять, откуда шел звук. Он опять лежал на полу в гостиной квартиры Волкова, как в тот день, когда Василиса пришла искать его. Видимо, он упал вечером и проспал на полу всю ночь. Наконец он заметил краешек смартфона – тот выглядывал из-под дивана.

Краснов с трудом поднялся и на четвереньках дополз до нужного места. Когда он доставал телефон, то заметил под диваном сложенный вчетверо лист бумаги. Он вспомнил, что уже видел его несколько дней назад, но не посмотрел, что это за листок. И на этот раз было некогда лезть за ним.

Николай сел, опершись спиной о диван, и нажал на зеленую кнопку смартфона.

– Николай? – Это был голос Нины.

– Да… Здравствуй…

– Почему ты не позвонил? Мы же договаривались…

Николай растирал рукой лоб и никак не мог прийти в себя. Он совсем забыл, что Нина и Вера вернулись с юга накануне вечером.

– Да-да… Я помню. Помню.

– Ты где сейчас?

– Так… В одном месте… Я скоро приеду…

– Так! Опять начинается! Ты в своем репертуаре. Не нужно никуда приезжать. Мы уезжаем к Дмитрию на дачу. Нас не будет неделю. Приедешь потом, когда вернемся.

– Но Нина!

– Все! Нужно было звонить вовремя!

Связь оборвалась. Николай никак не мог прийти в себя. Он прижимал онемевший телефон к уху и смотрел в одну точку. В голове все перепуталось. Он пытался вспомнить, что видел во сне, но картинка ускользала от него. Все расплывалось, распадалось. На секунду всплыла потрескавшаяся желтая дорога, полусгнившая маска для подводного плавания. И больше ничего… Тьма поглощала воспоминание о прогулках по неведомому миру подсознания. В голове все еще звенел голос Нины, переплетаясь с обрывками исчезающего сна.

Смартфон опять зазвонил. Это была Василиса. Краснов тут же ответил.

– Николай? Вы сейчас где?

– Все еще в квартире вашего отца.

– Нашли что-нибудь?

– Продолжил читать тетради…

– Мне нужно поговорить с вами.

– Что-то случилось?

– Да. Дядя Константин обеспокоен вашими поисками. Он звонил мне.

– И что же?

– Ничего определенного. Но мне кажется, что он очень недоволен тем, что вы работаете на Ждановской набережной. Вообще недоволен вопросами, которые вы ему задавали, выводами, которые делали во время интервью… Он чего-то испугался. Он может помешать вам.

– Даже так?

– Да. По крайней мере, мне так показалось.

Она замолчала. Николай слышал голоса гидов, рассказывающих историю канала Грибоедова – мимо окна Василисы проплывали катера и моторные лодки. Он слышал, как она дышит в трубку.

– Можно мне сейчас приехать к вам? – спросил Николай.

– Да. Я как раз хотела попросить вас приехать… Нужно кое-что обсудить.

* * *

Через час Николай был у Василисы. Направляясь в гостиную, он прошел мимо комнаты Александры Генриховны. Пожилая женщина, как всегда, неподвижно сидела в своем кресле и ни на что не реагировала. Она смотрела в окно, где зеленел парк и золотились купола собора. Солнце свило вокруг Александры Генриховны золотистый кокон, который еще необратимее отделял ее от внешнего мира.

Василиса попросила Николая подождать несколько минут. Она провожала Игоря в поездку за город с друзьями. На этот раз мать с сыном не спорили. Было слышно, как она давала Игорю какие-то наставления, тот молча соглашался. Николай подумал, что парень все уже для себя решил и просто затаился, вынашивая план своего «побега». Он, конечно, уедет. Николаю это стало ясно в этот день. Василиса зря надеялась.

Послышались шаги, Василиса поцеловала сына в щеку. Он попрощался и побежал вниз по лестнице. Дверь за ним закрылась.

Затем Николай услышал, как Василиса прошла на кухню, минут десять что-то готовила там и наконец появилась в гостиной с подносом, на котором дымился чай.

– Как продвигаются ваши исследования? – спросил Николай, пока Василиса расставляла чашки и тарелки с бутербродами на небольшой столик между диваном и креслами.

– Вы об Уайльде?

– Да.

– Движутся.

– Я все хотел спросить, почему вы выбрали такой непопулярный раздел его творчества? Письма из тюрьмы… Вообще все, что связано с этой темой?

Василиса ненадолго задумалась.

– Хотите правду?

– Да.

– Наверное, все это из-за отца.

– Из-за отца? Он-то тут при чем?

– Нет… Я неправильно выразилась. Поначалу это был просто мой выбор. Мне была интересна эта тема. Уайльд – не денди, не икона стиля, не автор «Звездного мальчика» и «Портрета Дориана Грея», а изгой… Осужденный справедливо… или несправедливо? Кто этот человек на самом деле? Ведь он прошел путь как бы наоборот. Все начинают с трудом, а потом, добравшись до вершины, прочно там закрепляются. А он начал с вершины, чтобы затем полететь вниз. Со временем я стала догадываться, что эта тема увлекла меня не просто так. Это подсознание или бессознательное… Я уже говорила вам, я предполагаю, что отца оклеветали. Так же, как и Уайльда. Но это бездоказательно. К тому же за свою жизнь отец сделал столько такого… что вполне можно подумать, что именно он написал донос на лучшего друга… Он и со мной порой обращался жестоко.

– Бил вас?

– Я не хочу это вспоминать. Не нужно, Николай, жонглировать стереотипами. Ударить можно и словом. Не в этом дело…

– А в чем же?

– В том, что он действительно был порой жестоким и безразличным.

– Безразличным?

– Да.

– По отношению к кому, например?

Василиса впилась в него своими цепкими голубыми глазами и никак не могла продолжить.

– Так все же… Раз вы уже начали…

– Ну, хорошо… По отношению к моего покойному мужу, например…

– И что же произошло между ними?

Василиса грустно ухмыльнулась:

– В том-то и дело, что ничего не произошло. А ведь он мог спасти Петра.

– Спасти? От чего?

– От Чечни.

– И каким же образом?

– Просто сделать пару нужных звонков… которых он не сделал…

Она помрачнела, опустила голову и стала пристально рассматривать свои руки.

– Не нужно, – сказал Николай. – Если вам больно, не будем об этом.

– Нет… – Василиса отрицательно замотала головой. – Нет, Николай, я хотела вам рассказать обо всем и расскажу. Это важно. Это лишь часть того, о чем я хотела вам сказать…

– Я внимательно слушаю вас.

Василиса собиралась с силами. Ей стоило больших усилий поддерживать этот разговор.

– Так вот… Мы учились с Петром на одном факультете. Хотя познакомились мы намного раньше, еще в школе… Он был на два года старше меня. Когда это произошло, он был на четвертом курсе, а я на втором. В общем… он не сдал сессию. Нам было сложно тогда. Мы снимали комнату около Василеостровской. Не хватало денег. Игорь родился. Я взяла академ. Петя должен был и работать, и учиться. Бросать учебу было невозможно. Его тут же забрали бы. Он не был слабым человеком, нет… Он бы выдержал все. Это просто судьба… Я это уже потом поняла…

– Вы о чем говорите?

– О Чечне… О его гибели…

– И как же все это произошло?

– Дело в том, что мой отец его сразу невзлюбил. Ему не нравились такие парни. Мы тогда слушали панк-музыку, ленинградский рок. Ходили на квартирники, на концерты. Слушали Цоя, БГ, Шевчука, Федорова, ну и многих других…

– Да. Я знаю. Я сам на этом вырос.

– Так вот отец не любил всего этого. Вроде бы и писал о нашем поколении, пытался что-то понять в нас, но считал это искусство ущербным. Он говорил, что вся эта музыка вместе с ее текстами – вовсе не протест, а продукт той самой деградации, материализация боли, которую испытывают наркоманы, психически нездоровые люди, даже убийцы, преступники… Более того, что все это искусство – часть общего преступления… Убийства искусства, так сказать… Примерно как у Бодрийяра… Он даже не «не любил», нет, он боялся всего этого. Боялся перемен. Не хотел перемен. Хотел оставаться в том иллюзорном твердом мире, который неизбежно распадался, ибо был вовсе не твердым. По крайней мере, именно тогда. И еще… Отец не мог понять главного. Он не мог понять, что это была и наша боль тоже. Мы были частью этой боли. Мы выросли на ней, мы впитали ее в себя. Если и было совершено это «преступление», то оно было совершено и над нами тоже, и одновременно мы тоже совершали это преступление… Он ненавидел Петра, когда мы еще до брака приходили к нему на Ждановскую. Он как-то очень остро воспринимал все формальное. Петя тогда носил ирокез, кожанку с заклепками, ну и так далее… Отец сказал, что если я свяжусь с Петром, то могу к нему больше не приходить. Ну, я и не приходила. Только когда Петру пришла повестка, я решила позвонить отцу. Я это сделала… Но он отказался помочь. Сказал, что, может, армия его исправит.

Она замолчала. Ей было трудно продолжать.

– А при чем же здесь Уайльд? Какая все же связь? – спросил Николай, чтобы как-то оторвать ее от тяжелых воспоминаний.

– Ну как же… Уайльду тоже никто не верил. Его тоже оговорили. И до сих пор ученые спорят – был он виновен или не был. А главное – в чем виновен? Немалая часть Лондона жила в то время тем, за что Уайльд отправился в тюрьму. Не пойман – не вор…

– Это да… И что же? Вы простили отца?

– Конечно.

– Вы сильный человек.

– Нет. Я просто знаю, что человека нужно принимать полностью – и его злую половину в том числе. Если с одной из половин у тебя конфликт, то общение с человеком вообще бессмысленно.

– И вы думаете, что все люди такие?

– Конечно. И я такая, и вы такой. Все без исключения.

– И убийца, о котором писал ваш отец? И ваш отец, который косвенно отправил Игоря на гибель в Чечню?

– Да.

– Не думаю, что согласен с вами…

– А это бесполезно – пытаться согласиться со мной. Если вы этого сами не видите, не понимаете, не чувствуете, невозможно принять это вопреки своей воле.

– Возможно… – Николай вдруг вспомнил лицо своего отца, когда тот узнал, что мама уходит от него к другому, – страшное серое лицо… – Во всяком случае, я пока не готов принять это. Нет, не готов.

Николай встал и подошел к окну, за которым становилось все жарче. Набережная наполнялась людьми. Казалось, канал Грибоедова вот-вот выйдет из берегов из-за наплыва катеров, лодок и трамвайчиков. Слышались голоса, рычание двигателей, визжащие крики чаек.

– Вы хотели поговорить со мной о вашем дяде, – сказал Николай, обернувшись.

– Да… – Василиса оторвалась от мрачных воспоминаний. Лицо ее стало подвижным, озабоченным, щеки загорелись румянцем. – Да… Он приходил вчера к нам. Пытался упросить меня, чтобы я запретила вам бывать на Ждановской.

– Даже так?!

– Да.

– И почему же?

– Он говорит, что вы лезете не в свое дело. Копаетесь в том, в чем копаться нельзя.

– И что вы мне скажете, Василиса? – Николай пристально смотрел на нее. Лицо его помрачнело.

Василиса взглянула на него с каким-то особенным выражением, Николай никак не мог понять, что означал ее взгляд, ее раскрасневшееся лицо, ее раздутые ноздри и чуть приподнятые уголки рта. Наконец она заговорила:

– Я попрошу вас, Николай, я очень попрошу вас… Даже если на вас будут давить – продолжайте. Продолжайте, несмотря ни на что… Это очень важно для меня. Очень важно для мамы. Да и для самого отца. Я прошу вас. Я очень вас прошу. Мне больше не на кого надеяться. Да и к тому же… Мне почему-то кажется, что это касается не только меня, не только моей семьи, это касается всех…

– Хорошо, Василиса. Я вас понял. А кто может давить на меня?

– Да кто угодно. Я не знаю. Ваше начальство с телевидения, люди, которых попросит дядя. Ведь он… – Она осеклась.

– Что – он? – переспросил Николай. – Василиса, что – он? Говорите, пожалуйста. Ничего не скрывайте от меня.

– Понимаете… У меня есть все основания думать, что это мог быть он…

– Мог быть он? Вы о чем?

– О том доносе.

– На Андрея Огнева?

– Да.

– Зачем это ему?

– Из-за мамы… Или из-за чего-то, что было с ней связано… Я ничего не знаю… И это незнание мучает меня.

– Вы точно ничего не знаете, Василиса? – тихо спросил Николай.

– Да. Точно. Кроме того, что дядю попросили устроить маму в университет. Попросили какие-то люди из Тарту. Какая-то там вышла история… Грязная, темная история… Какая именно – я не знаю. Чтобы загладить вину перед мамой или чтобы она попросту больше не возвращалась в Тарту, кто-то попросил дядю устроить маму в Ленинграде. Дядя был обязан этим людям. Он знал их тайну. Они знали его тайну. Тайны… тайны… тайны… которые разрушают мою жизнь, жизнь моего сына. Бог знает, чьи жизни еще… Я устала от тайн, Николай. Я хочу узнать правду.

– И вы думаете, это осуществимо?

– Что?

– Узнать всю правду? Да и какую именно правду? Есть ли у этой правды начало и будет ли конец?

– Не знаю, Николай, не знаю… Но жизнь в потемках, жизнь, как в той самой уайльдовской темнице, стала для меня невыносима.