Когда Николай оторвал взгляд от тетради Волкова, уже стемнело. Еще один вечер подходящего к концу июля был посвящен этой запутанной истории из прошлого. Он сидел, потирая усталые глаза, и пытался анализировать только что прочитанное. Он сводил воедино все четыре эпизода, пытался их сопоставить.

Единственное, что их сближало, были приступы холода, неспособность Радкевича контролировать себя, желание побыстрее избавиться от боли. Волков в своем романе делал вывод, что следы этих приступов вели в детство, в ненависть матери. Он очень подробно нарисовал ее портрет. Он показал ее нелюбовь к сыну во всех деталях: и в словах, обращенных к нему, и в нежелании делать для него то, что делают обычно все любящие матери, – покупать игрушки, красивые вещи, вкусную еду. Она ненавидела его, и эта ненависть проявлялась во всем, что окружало Вадима в детстве.

Можно было бы обвинить ее в том, что творилось с Радкевичем, но Волков не делал этого. Он протягивал нить дальше. Мать Волкова ненавидела сына из-за того, что муж бросил ее в сложный период, и ей приходилось поднимать ребенка самой. Тогда муж становился гипотетическим виновником всего, что происходило с его бывшей женой и с оставшимся в далеком прошлом сыном, дальнейшей судьбой которого он никогда не интересовался. Но Волков и тут не выносил никаких приговоров. Он объяснял, подробно, скрупулезно доказывал, что этот человек никак не мог оставаться со своей бывшей женой. Уж слишком сложный у нее был характер. Если бы он остался, было бы только хуже.

Он пускался в глубокие объяснения. Приоткрывал завесу над юношескими годами и детством отца Радкевича. Тот был воспитанником детского дома. Родители погибли во время войны. Воспитатели относились к нему жестоко. Кто был тогда виноват? Воспитатели? Один цеплялся за другого. Царапал, проклинал, бил, ненавидел… И все вылилось в итоге в убийство семи ни в чем не повинных людей. Все шло к этому. Тянулось сквозь десятилетия, еще задолго до рождения самого Вадима Радкевича.

Когда Николай читал записи Волкова, жизнь начинала казаться ему огромной сетью, множеством переплетенных нитей или цепочек. Одни люди составляли других, и не только родственники, но и близкие друзья, знакомые, дальние знакомые, случайные прохожие. Все, что называется народом, толпой, массой людей. Все составляли всех. Человек, на которого был обращен взгляд толпы, неизбежно становится объектом. Толпа же состояла из множества субъектов. Но в общей массе тоже объединялась в гигантский макрообъект. Когда же из массы выпадал человек, становясь объектом под прицелом, он терял всякую субъективность, всякую защищенность от толпы. Его могли забросать камнями, его могли растоптать, его могли осудить (справедливо или несправедливо). Он был никем, он был мишенью. Каждый внутренний субъект толпы мог выпасть из общей массы и превратиться в такой объект, на который были обращены тысячи указательных пальцев.

И вот эти выпавшие объекты тоже соединялись, образуя свою массу, внутри которой они становились субъектами, готовящимися к осуждению нового объекта, выпавшего на голую землю из того или иного облака толпы. Он видел эту массу, это биологическое тесто, он чувствовал его, он ощущал себя то его частью, то вытесненным из него крошечным объектом, на который были нацелены сотни ртов, тысячи глаз, к которому тянулось множество рук. Он был за прозрачным экраном, и каждый палец тянулся, чтобы поставить ему лайк, дизлайк, включить его или отключить. Самостоятельность, свобода казались ему в эти мгновения смешными иллюзиями.

Думая о Радкевиче, Николай вспомнил, как по телевизору несколько лет назад показывали фрагменты видеозаписей из зала суда, где шел процесс по делу маньяка Пичушкина. Вот он был похож на машину для убийства людей. Он был уже человеком нового образца. Он тоже убивал, потому что не мог не убивать. Но что-то было иначе. Что-то буквально программировало его. Если он не совершал убийство, им овладевало ничем не гасимое ощущение опустошения. Это ощущение буквально душило его. Он должен был ставить крестики на нарисованной им доске. И если крестик поставить не получалось, он впадал в отчаяние, искал новую мишень. Он убивал ради самого убийства. Убийство было чем-то вроде заряда, который был жизненно необходим его внутреннему аккумулятору.

Радкевич же был еще человеком того времени. На допросах и на самом суде он вроде бы проявлял эмоции, переживал, даже раскаивался. Он вспоминал убитых им людей. Можно сказать, по-своему жалел их. Даже будучи душегубом, он рассуждал как человек. Хотя и понимал, что не был способен подавить в себе то, что разрушало его. Если бы его не поймали, он бы, несомненно, продолжил.

Николай заметил, что из тетради, которую он только что читал, выпал небольшой листок, похожий на промокашку. Он нагнулся и поднял его с пола. Тут же узнал почерк Волкова. Пригляделся. Там было всего несколько слов: «Оборотень… Девочка из Ташкента… дочь работника министерства… Я или он?» Потом он различил три перечеркнутых слова. Одно было точно именем «Константин». Два других – неразборчиво. Как он ни приглядывался, все было напрасно.

Раздался сигнал смартфона. Николай положил лист в тетрадку и ответил. Звонила его бывшая супруга. Они уезжали с дочерью на юг и должны были вернуться только в середине августа.

– Нина, вы что, вернулись? – встревожился Николай. – Что-то случилось?

– Нет… – ответила она усталым голосом. – Все в порядке. Просто сообщаю, что мы уже приехали.

– С Верой все хорошо? Позовешь ее?

– Она спит. Устала с дороги.

– Тогда я завтра позвоню или приеду. Хорошо?

– Хорошо, Николай. Давай уже завтра договоримся.

Она прервала разговор. На улице накрапывал дождь. Становилось прохладно. Николай выключил лампу и прошел в гостиную. Он сел на диван, включил торшер и опять погрузился в раздумья. Звонок бывшей жены сбил его с мысли. Как бы ни хотелось не вспоминать о расставании, воспоминания о тех болезненных днях лезли в голову, словно прозрачные ядовитые змеи. Он видел ее лицо – равнодушное, неожиданно ставшее чужим.

Они были вместе с самого университета. Он всегда думал, что любил ее, что она любит его, что они никогда не расстанутся. Но перемена произошла. Вдруг. Он и не заметил. Он просто однажды пришел домой, а той Нины, его Нины, которую он так хорошо знал и понимал, там уже не было. Она улетела, растворилась, распалась на микрочастицы. Вместо нее появилась эта чужая женщина, которая только что звонила ему по телефону и говорила металлическим голосом. У нее были другие глаза, другие губы, другие волосы, другое тело – все было другим.

Он прилег на спинку дивана и закрыл глаза. В памяти короткими вспышками всплывали их совместные прогулки по старому Петербургу, поездки на Родос, к матери в Сан-Франциско… Все это было таким жарким, таким разноцветным. Там было много солнца. И это было так давно… Она – словно пушкинская Людмила – уснула и забыла обо всем. Но, видимо, от ее забытья поцелуй был бездейственным средством. Однажды ему было сказано собирать вещи и уходить.

Николай посмотрел в окно. На улице совсем стемнело. Холод опять пробирал до костей. Ему казалось, что, читая тетради Волкова, он заражается недугом Радкевича. Его тоже начинает мучить холод: тут же всплывает лицо матери, вспыхивают глаза бывшей жены, появляется фигура отца, с укором смотрит дочь Вера. И ему не давал покоя вопрос: кто он такой? Он лишь Николай Краснов, режиссер, сценарист документальных фильмов? Или он – это все эти люди, которые мысленно всплывают перед его глазами? Эти цепочки Волкова – они буквальны? Они живые? Или это лишь игра его воображения? Его заблуждение?

Он все сильнее ощущал правоту писателя. Человек – живой. Он – не иллюзия. Он состоит из людей, и люди составляют нечто, что человеку видится собой. Вспоминался волшебник Борхеса, который, после долгих лет создания трансцендентного человека, которого он считал своим сыном, был рад сгореть в пламени, но огонь лишь обвился вокруг него, прошел насквозь, не задев, потому что его самого, как выяснилось, не существовало… И получалось как бы, что его нет и сына его нет. И вообще ничего не было…

Нет. Как бы ни хотелось представить себя иллюзией, ты все равно неизбежно есть. Ты остаешься частью реальности. И ты влияешь на все – и на реальность, и на сверхреальность. Человек соткан из тех, кто его окружает, и всего того, чем заняты его голова и руки. Все это действует на него. Все это опутывает его миллиардами невидимых ремешков – стягивает, не дает свободно дышать. Казалось бы…

При чем здесь Нина? Она осталась позади. Она сама пожелала остаться позади. Но вот она позвонила, и он был не в состоянии продолжать… Он был выбит из колеи… Часть его была разъедаема ее невидимым присутствием, ее невидимой имплантацией в его тело, душу и разум. Она душила его, она грызла его изнутри, словно вредоносный паук. Но это было еще не все – она пробралась внутрь не одна. От нее отделялся образ того, кого она предпочла ему. Он был старше, опытнее… Это не укладывалось у него в голове, и он понимал, что все это не укладывалось и в ее голове тоже.

Перед глазами темнело, руки опускались, к горлу подступал комок… Николай потянулся к старой пыльной бутылке с недопитым Волковым портвейном.

* * *

Только он сделал глоток, как тут же почувствовал дурманящее тепло. Оно растеклось по всему телу. Медленно скользило от головы к рукам, затем через все туловище перетекало в ноги. На душе стало легче. Грусть отступила. Он и думать забыл о том, что мучило его еще минуту назад.

Он посмотрел в окно. Там светило вибрирующее голубое солнце. От него расходились синие круги. Он не мог понять, откуда оно взялось в столь поздний час, да еще и во дворе-колодце. Но все это было не важно. Важным было совсем другое. Его опять кто-то звал из соседней комнаты. Голос был знакомым.

Он поднялся и побрел в сторону двери. В коридоре голос стал громче. Уже приблизившись к той самой запертой соседней комнате, Николай понял, что дверь приоткрыта. Из щели лился нежный перламутровый свет. Он протянул руку, дверь распахнулась. Он увидел Василису. Она стояла неподвижно в самом центре комнаты в нежно-розовом платье. Глаза закрыты. На вид ей было не больше четырнадцати лет. Но он узнал ее.

Он стал медленно приближаться к ней. Голос, который звал его, не утихал. Николай повернул голову и посмотрел в окно. На той стороне двора, в открытом окне, опять стояла мама. Но на этот раз все его внимание было приковано к Василисе. Он подошел к ней совсем близко. Она открыла глаза и посмотрела на него.

– Привет… – тихо сказала она.

– Привет… – отозвался Николай.

– Куда пойдем сегодня?

– Куда ты хочешь?

– Сама не знаю…

Николай увидел себя в дрожащем отражении окна. Ему тоже было не больше четырнадцати. Он был в джинсах и футболке с логотипом Олимпиады–80 – медведем, улетающим на воздушных шарах.

– Пойдем на аттракционы? – предложил он. – Покатаемся на машинках. Постреляем.

– Классная мысль! – загорелась Василиса.

Она протянула руку, Николай сжал ее ладонь, и они вместе направились в коридор.

– Коля! Коля! – звала его мама. Голос ее становился все тише, растворялся вдалеке.

Николай не оглядывался. Он держал Василису за руку и молча шел рядом с ней. Они подошли к выходу, дверь сама распахнулась. Вместо лестничного пролета перед ними расстилалась пустыня. Это была выжженная солнцем бесконечная равнина, на которой не было ни травинки, ни кустика – одни темно-коричневые трещины, по которым скользили ящерицы и пауки.

Василиса улыбнулась и смело шагнула вперед. Николай с опасением оглядывался вокруг. Вдали показался старый ржавый корабль. На верхней палубе сидел Виктор Цой в темно-серой футболке с короткими рукавами, черных узких джинсах и тихо играл на гитаре. Когда Николай и Василиса проходили мимо корабля, Цой оторвался от гитары и помахал им рукой.

Повсюду валялись стертые сандалии, грязные резиновые сапоги, сгнившие ласты, трубки для подводного плавания, дырявые кислородные баллоны. Эта равнина напоминала дно высохшего моря…

Впереди замаячил каркас старых «Жигулей». Когда-то они были красного цвета. Теперь облупились и были похожи на окровавленный остов машины. Николай разглядел рядом с «Жигулями» небольшую фигурку. Она стояла, скрестив руки на груди. Чем ближе они подходили, тем четче становился ее облик. Длинные уши, большой нос, пасть с двумя рядами больших острых зубов, напоминающих хорошо заточенные кухонные ножи… семейные трусы в цветочек, на шее бабочка. Это был Волк из «Ну, погоди!». Он держал в зубах сигарету и медленно пережевывал ее кончик.

– Привет… – прохрипел Волк, когда они подошли почти вплотную.

– Привет! – ответила Василиса.

– Ну что… Вышли погулять?

– Да.

– Хотите покататься?

– Да.

– Ну, садитесь.

– Куда? – воскликнул Николай.

– Да вот сюда…

Волк открыл полусгнившую дверцу «Жигулей» и помог Василисе забраться на то, что осталось от сиденья из искусственной кожи, из-под которой прорезались острые шипы проволоки и сломанных пружин. Она улыбалась и весело смотрела на героя мультфильма.

Николай сел за руль. Волк отошел от машины, затянулся сигаретой, из пасти вытекло сероватое облако дыма.

– Ну что? Готовы?

– Да, – ответил Николай.

– Тогда вперед! – крикнул Волк и громко закашлялся.

Николай нажал на газ. Машина рванула с места и помчалась по хрустящей пересохшей земле. Они летели быстро-быстро. Дух захватывало. Василиса весело смеялась, сидя на заднем сиденье. Ветер продувал салон насквозь – прорывался через выбитые окна, через ржавые щели, через отверстия, образовавшиеся на месте двух вырванных с мясом дверей.

Николай смотрел по сторонам. То и дело мимо проскальзывали люди. Это были даже не люди, а тени. Нечто напоминающее девушку с длинными волосами, парня на мотоцикле с оторванной рукой и без головы, старика в сером порванном пиджаке, увешанном сверху донизу военными орденами, бабушку, стоящую с протянутой рукой прямо посреди этой странной, изъеденной солнцем и солью пустыни.

Впереди замаячил какой-то павильон. Над его крышей буквами из неоновых лампочек было написано «ТИР».

Николай остановил машину.

– Постреляем? – спросил он Василису.

– Да!

Василиса выпорхнула из машины и побежала к тиру. У стойки их поджидал высокий скелет, одетый в вареную джинсу. На черепе и косточках пальцев скелета еще можно было разглядеть остатки засохшего мяса, запекшейся крови и обрывки сухожилий. Он улыбался и громко лязгал хорошо сохранившимися желтыми зубами.

– Ну что? Хотите пострелять?

– Да.

– Берите ружье.

Василиса взяла ружье, хотя, как понял Николай, это было вовсе не ружье, а самопальный обрез. Скелет высыпал перед ней горстку дроби.

– Стреляй!

Василиса прицелилась. Николай вгляделся в мишени на стене и обомлел. Вместо фигурок зайцев и медведей там были живые люди. Они были совсем крошечные, но они шевелились, плакали, молили о пощаде.

Василиса прицелилась, словно не понимала, кто перед ней.

– Стой! – крикнул Николай.

– Почему? – удивилась Василиса.

– Ты что? Не видишь?

– Что не вижу?

– Кто перед тобой?

– Вижу. Заяц…

– Нет. Это не заяц. Это человек! Живой человек!

Василиса только захохотала в ответ. К ее смеху присоединился зловещий гогот скелета. Николай пригляделся. Он стал узнавать. Там, на деревянной стене тира, были прикреплены его мама, его отец, мамин второй муж, Александра Генриховна, Андрей Огнев, Вениамин Волков, Константин Волков, Нина, даже Игорь и Вера… Их руки и ноги были связаны, их тела приколоты за одежду к стене ржавыми гвоздями. Они корчились. Плакали от страха. Молили о пощаде.

Но Василиса уже взвела курок. Раздался первый выстрел, затем второй, третий.

– Василиса! Остановись! Хозяин тира обманул тебя. Ты убиваешь людей, даже не догадываясь об этом. Ведь это грех! Это не простится тебе!

– Что-что? – недоумевала Василиса. – Какой еще грех? Ты вообще о чем?

Она не слушала, заливалась смехом и палила по деревянной стене, которая становилась все краснее и краснее от крови. Ноги, руки, головы разлетались в разные стороны. Фигурки одна за другой падали вниз.

– Уйдем отсюда! – закричал Николай.

– Нет.

– Уйдем! Василиса!

Скелет вышел из-за стойки и оттолкнул Николая. Удар оказался неожиданно сильным. Николай отлетел метра на два. Когда он поднялся и посмотрел в сторону тира, от павильона осталась лишь куча строительного мусора. Василисы нигде не было. Ему казалось, что он слышит ее звенящий смех. Но это была только галлюцинация. Никого вокруг не было. Лишь тени выцветших от времени и воздействия солнца старых технологических фантомов маячили вдалеке.