По дороге на Ждановскую набережную Николай позвонил Василисе. Она пыталась связаться с ним накануне вечером, но в тот момент он спал, а когда проснулся, было уже поздно.

Она тут же ответила. Николай слышал, как она шла по городу. Мимо пролетали машины, раздавались голоса, смех, крики, клубился разрозненный щебет птиц.

– Вы гуляете, Василиса? – спросил Николай.

– Да. Вышла ненадолго. Я вам звонила вчера.

– Да-да. Извините. Только сейчас удалось перезвонить. Я был сегодня у вашего дяди.

– Узнали что-нибудь интересное? – спросила она напряженно.

– Да. Много чего узнал. Поэтому и звоню. Могли бы мы с вами завтра встретиться? Может, посидим в кафе? У меня есть вопросы.

– Хорошо. Давайте.

– Где-нибудь на Невском?

– Да… Часа в три… Вас устроит?

– Вполне.

Он бросил смартфон на соседнее сиденье и повернул на Дворцовый мост. Город погружался в сумерки. По набережным гуляла молодежь. Слышалась тихая музыка. Слева промелькнули Адмиралтейство и ресторан «Кронверк», справа – Петропавловка. Когда он проезжал по Биржевому мосту, раздался звонок. Номер был Николаю незнаком.

– Николай Викторович? – Он услышал голос совсем еще молодого мужчины, интонация была уверенной, настойчивой.

– Да. Кто это? – напрягся Николай.

– Меня зовут Даниил Левченко. Я студент журфака. Направлен к вам на практику.

– Я в курсе. Вы связались с Артемом Абрамовым?

– Да. Но я бы хотел…

– Он введет вас в курс дела, – прервал стажера Николай.

– Но Николай Викторович…

– Даниил, послушайте меня внимательно, мы подробно поговорим, когда я приеду на телевидение. Сейчас я занимаюсь расследованием. И очень прошу меня не беспокоить. Это правило нашей команды. Артем введет вас в курс дела, обо всем расскажет. Прошу вас следовать его указаниям, если, конечно, вы действительно хотите работать с нами. У нас как в армии. Вам все понятно?

Молодой человек помолчал несколько секунд и через силу выдавил:

– Да, Николай Викторович…

– Вот и прекрасно.

Николай прервал разговор. Тем временем, проехав мимо Князь-Владимирского собора, он приблизился к дому Волкова и припарковался на углу Большого и Ждановской.

Когда он вошел в квартиру и включил свет, то, на этот раз сразу же, намеренно, посмотрел на знакомое изображение академика Сахарова, как бы придавившего Гаркушу. Удивлению Николая не было конца: он увидел, что палимпсест из старых журнальных вырезок чудесным образом изменился. Стал тройным. Поверх левой скулы и щеки великого физика прорисовывалось еще одно изображение – Ленина. Ильич хитро улыбался, почти подмигивал. Он словно приветствовал Николая, приподнимая свою знаменитую кепку. Сахаров казался недовольным. Он хмурился, искоса поглядывая на Ленина, а Гаркуша тщетно пытался выкарабкаться теперь уже и из-под Сахарова, и из-под Ленина.

«Но ведь в прошлый раз все было иначе… – подумал Николай. – Хотя… возможно… я не включил тогда все освещение». Ему показалось, что Ленин, услышав его слова, не просто заулыбался, а громко хмыкнул.

Николай зажмурился, открыл глаза. Тройное изображение застыло, стало неподвижным. Ленин улыбался, Сахаров смотрел на Николая одним доступным для обозрения глазом, Гаркуша продолжал бежать на месте, придавленный титанами эпохи.

Краснов мельком оглянулся на фрески-фотографии на противоположной стене и поспешил в кабинет. Вслед ему неподвижно смотрели Жанна Агузарова, Кирилл Набутов, Анатолий Собчак. Опять, как и в прошлые его визиты, беззвучно доносился голос Виктора Цоя… Он тихо пел про «группу крови на рукаве…», про «порядковый номер…».

В голове Николая возник строгий образ певца: черные волосы, темно-коричневая куртка с широкими плечами, узкие брюки, белая рубашка, белые носки, черные кроссовки. Он гордо смотрел издалека. Николай видел его глаза – спокойные и пронзительные. Затем он закуривал сигарету, поворачивался и уходил вдаль по запорошенной снегом аллее…

Николай вошел в кабинет, сразу направился к столу и зажег лампу. Он открыл четвертую тетрадь, посвященную маньяку Радкевичу, и углубился в детали следующего убийства.

На этот раз преступление было, если так можно выразиться, спланированным… Радкевич помнил, как, сидя дома перед телевизором, когда передавали последние известия, он неожиданно испытал непреодолимое чувство удушающего холода. Он никак не мог понять – отчего именно начался приступ. Какие-то слова и картинки проносились в голове. Но он не мог уловить их сути. Вспыхивал образ детской площадки. Перед глазами маячило женское лицо. Потом слышались шаги. Все было сумбурным – ускользающим, распадающимся на микроны.

Сначала он надеялся, что приступ пройдет. Но ожидания были тщетными. Холод становился все нестерпимее, он пробирался под кожу, обволакивал ткани, сосуды, проникал в кровь и струился по кровотокам. Наконец он достиг костей и стал перерастать в пульсирующую боль. Радкевич помнил, как вскочил с дивана. Боль становилась настолько разъедающей, что, увидев собственную жену, которая играла на полу с маленьким сыном, он не сразу вспомнил, кто она такая и что здесь делает. При виде «человеческих существ» (именно так в ту минуту опознал его мозг жену и сына) у него возникло непреодолимое желание согреться прямо здесь, в этой комнате. Но вернувшееся внезапно чувство реальности открыло истинный облик этих двух фигур. Он увидел перед собой жену и сына.

Холод тем временем медленно и верно делал свое дело. Ему казалось, что еще минута-другая – и он окоченеет, превратится в ледяную статую. Жена с изумлением смотрела, как Вадим судорожно носился по комнате в поисках верхней одежды. На ее вопросы муж не отвечал ни слова. Затем он вылетел в коридор, быстро натянул сапоги, куртку и бросился вон из квартиры.

Когда он выбежал во двор, уже стемнело. Он не помнил себя. Он весь превратился в холод. Он был прозрачным, ледяным. Тем не менее это не мешало ему быстро двигаться, буквально парить над землей. Он бежал по опустевшим переулкам и дворам. В его руке уже поблескивал приготовленный перочинный нож с выпущенным лезвием. Уже позднее он понял, что, пока бежал, порезал руку и кровь струится на одежду. Но тогда он этого не замечал. Он был поглощен своим поиском, был готов вцепиться в первого, кто встретится на его пути. И этот кто-то появился…

Навстречу Радкевичу из темноты медленно выступила маленькая фигурка. Он замедлил шаг, остановился, подошел к высокому дереву, буквально слился с его широким стволом и стал ждать. Он слышал шаги. Он видел, как в небе поблескивали звезды, а в окнах многоэтажек серебрился электрический свет. Сердце грохотало. Он почти не дышал.

Когда фигурка поравнялась с деревом, Радкевич выскочил, даже не пытаясь разглядеть, кто перед ним. Он схватил свою жертву за воротник и потащил за собой. Жертва что-то кричала, плакала тоненьким голоском, пыталась звать на помощь. Но Радкевич не слушал. Он чувствовал, как все его тело медленно превращается в лед. Еще минута – он упадет на землю и застынет…

Он прислонил свою жертву к дереву. Она была легкой и маленькой, едва доставала до его груди. Он приподнял ее, буквально вдавил в ствол дерева и вонзил нож. Жертва сразу же затихла. Он ударил еще раз. Потом еще и еще раз… Несчастное создание обмякло, словно превратившись в тряпичную куклу.

Радкевич замер. Он ждал. Наконец он почувствовал, как медленно, едва заметно тепло стало возвращаться. Он вновь ощутил свои ноги, свое туловище, свои руки. Пот стекал по лбу. Он посмотрел вниз. Кровь сочилась по прожилкам ствола. Она текла вниз, на землю, пачкала его башмаки. Он начинал приходить в себя.

Когда Радкевич разжал руку, жертва окончательно обмякла, осела, привалившись к стволу. Она была мертва. Убийца снял с ее шеи шерстяной шарф и медленно побрел в сторону гаража, протирая и складывая свое холодное оружие.

Волков, ссылаясь на пояснения следователя Шахова, уточнял в своих записях, что жертвой, которую в этот раз описывал Радкевич, оказался школьник, ученик пятого класса К., возвращавшийся домой после тренировки. То есть действительно Радкевич не выбирал свои жертвы по признаку пола или какому-нибудь другому принципу. Он даже, как в этом случае, не всегда понимал, кого именно бил ножом. Его мотивацией было исключительно желание избавиться от приступа удушающего холода.

Врачи заключили, что Радкевич страдал крайней формой криофобии, которая прогрессировала из года в год. Но подобный панический синдром не позволял сделать вывод, что Радкевич был невменяемым. Он хорошо осознавал, что делал, давал отчет своим поступкам. Забирал с каждого тела по сувениру (в данном случае сувениром стал красный шарф мальчика). Вместо того чтобы обратиться к врачу и попытаться справиться с болезнью, он убивал. Но убийства и вид крови лишь ненадолго избавляли его от учащающихся приступов. Он заходил все дальше. И уже не мог остановиться.