Николай закрыл тетрадь. За окнами стемнело. Он выключил лампу и вышел в коридор. Как и несколько дней назад, ему снова показалось, что в запертой комнате что-то происходило. Слышались голоса, крики, плач… Кто-то ходил взад-вперед. Он подошел к двери, стал прислушиваться. Все стихло. Он постоял еще какое-то время и пошел в бывшую детскую комнату Василисы.

Когда он включил свет, его взгляд сразу упал на целый отряд зайцев, медведей, котов и кукол, выстроившихся на верхней полке книжного шкафа. В первый день, осматривая комнату, он не заметил их. Они все как один не сводили с него своих удивленных неподвижных глаз. Он даже испытал что-то вроде стеснения, как будто он потревожил их покой, оторвал от игрушечных забот в этом опустевшем пространстве, давным-давно оставленном его единственным обитателем.

Николай подошел к шкафу и внимательно посмотрел на книжные полки. Астрид Линдгрен, Корней Чуковский, Майн Рид, Вальтер Скотт… Множество цветных корешков вспыхивали перед глазами и тут же гасли. Он разглядел резинового, потрескавшегося от времени Микки-Мауса, пластмассового жирафа, старого, давно истлевшего шоколадного зайца в разноцветной фольге, привезенного когда-то давно, наверняка в 1980-х, Вениамином Волковым из Москвы.

Мир Василисы был каким-то раненым. В нем чувствовалась боль – куда бы он ни бросал взгляд, к чему бы ни прикасался. Здесь было все, что нужно ребенку, но все это было каким-то расколотым, разрезанным, кровоточащим. Крови не было видно, но она ощущалась. Он чувствовал ее сладковатый запах…

Николай понял, что Василиса никогда не была здесь счастлива.

Сердце защемило. Он подошел к окну и посмотрел на набережную. По Неве медленно скользили катера. По Тучкову мосту взад-вперед проносились машины. Мигали светофоры, зажигались фонари. С широченного экрана, по которому в дни матчей транслировали со стадиона футбол, смотрели развеселые юноши и девушки, рекламирующие зубную пасту, гель для бритья, жевательную резинку и множество других наиважнейших мелочей, без которых немыслимо новое время.

Он оторвался от окна и подошел к письменному столу. На нем лежал детский альбом для рисования и три цветных карандаша – голубой, розовый и желтый. Николай приоткрыл первую страницу и сразу увидел двух черных человечков. Один человечек бил другого. Тот, что бил, был большим и страшным, в его руке Николай разглядел палку. Тот, кого били, был совсем маленьким. Он пытался убежать, прикладывал руки к лицу, защищался как мог.

На следующей странице был нарисован домик. Вроде бы симпатичный, розовый. Вот только над ним повисла темно-синяя туча. Солнца не было видно. Где-то далеко, в темноте облаков, летел то ли дракон, то ли ворон. Перед домом лежала черная собака, похожая на холщовый мешок с картошкой.

На следующем листе были изображены разноцветные пятна – черные, красные, темно-синие, коричневые. Василиса, по всей видимости, растирала их пальцами. Получился какой-то мрачный абстракционизм или даже экспрессионизм. Вообще все ее картинки были проникнуты болью и горечью. За пятнами шли изображения клоунов в остроконечных колпаках. Они сидели в неровно начерченном круге с опущенными плечами. На следующей странице был нарисован заяц с оторванной головой. Голова летела в воздухе, а туловище стояло на условной земле и махало голове белой лапой. Дальше ничего не было.

Николай закрыл альбом, подошел к двери и выключил свет.

Он опять чувствовал сильную усталость. Квартира Волкова высасывала из него все соки, но бросать начатое уже было невозможно. Что-то все же приоткрывалось. Однако на многие вопросы еще только предстояло найти ответы.

Он прошел в гостиную, к которой уже успел привыкнуть за дни работы над архивом писателя, подошел к дивану и буквально рухнул на него, почувствовав сильную усталость. Опять на глаза попалась книга Венедикта Ерофеева. Опять он слышал стук колес и грохот вагонов. Перед глазами все поплыло. Он погрузился в непроглядную тьму.

Что-то тикало и повизгивало внутри. Он шел на ощупь. Мокрые ветки царапали кожу, листья хлестали по щекам. Но он не видел, где шел. По запаху чувствовал, что находится в лесу. Периодически вспыхивал розоватый свет.

Вот Николай вышел на небольшую поляну, она как-то резко, в одно мгновение осветилась ярким, всепоглощающим светом. Поляна превращалась во двор дома, посреди двора стояла детская горка, чуть дальше поскрипывали качели. Стволы деревьев превращались в черные очертания домов. Николай понял, что ему сейчас не более десяти лет. На нем синие шорты и белая футболка.

Он вышел на середину детской площадки и пригляделся. На качелях сидела Василиса. Ей тоже было лет десять. Он разглядел на ней красное платье, на ногах – серые колготки и коричневые кожаные туфельки. На лице застыла холодная маска улыбки.

Николай подошел поближе, буквально вплотную. Пригляделся. Ее лицо было неподвижно, только глаза вращались в разные стороны. Откуда-то долетал задорный смех.

– Ну что смотришь? Давай, раскачивай меня! – долетел до него голос Василисы. Ее губы не двигались – они были из бумаги, розовые-розовые, как будто раскрашенные фломастером.

– Давай! Давай!

Он протянул руку и стал раскачивать качели.

– Давай! – кричала Василиса. – Быстрее! Быстрее! Ты еле живой!

Он стал раскачивать сильнее. Вот она уже взлетала куда-то очень высоко. Он почти не видел ее. В небе колебалась маленькая красная точка.

Николай почувствовал движение вокруг себя. Он огляделся. Соседние здания, горка, песочница, скамейки – все двигалось, все было живым. От черных и темно-синих очертаний этих предметов отделялись тени и медленно двигались к нему. Он оторвал руку от качелей и всмотрелся в приближающийся сонм теней.

Качели тем временем не прерывали своего движения – вращались все быстрее. Красная точка была уже почти невидимой. Тени подползали все ближе и ближе. Он уже различал их очертания. Это были серые скелеты, десятки скелетов, сотни скелетов. Обнаженные и в одежде, окровавленные, изъеденные насекомыми, целые и поврежденные. Они подходили. Они что-то нашептывали, они звали его.

– Ну что же ты не качаешь меня? – кричала Василиса откуда-то с высоты.

Николай зажмурился, обхватил голову руками, закричал и провалился в непроглядную темноту.

Когда он снова открыл глаза, тьма сменилась голубоватой дымкой. Николай огляделся. Вокруг него был темный лес, а может быть, лесопарк. Он шел по узкой тропинке. Впереди, как ему казалось, маячил свет. Он ощущал запах хвои, мокрой древесины, жухлой травы и гниющих под густым слоем листвы грибов. Где-то в ветвях голосили птицы. Каркал ворон и одновременно отсчитывала года кукушка. Николай начал считать, но сбился.

Наконец он отчетливо увидел свет. В конце тропинки, все больше напоминающей коридор квартиры, он увидел дверь. Когда он приблизился и толкнул ее, она тут же распахнулась. У самого порога сидел кот. Он выразительно посмотрел на Николая, мяукнул и убежал в глубину комнаты.

Николай сразу узнал это помещение. Это была та самая закрытая комната. Он осторожно прошел вперед, посмотрел налево и увидел на серой голой стене две черные тени. Одна высокая тень била маленькую. Маленькая тень просила о пощаде, но большая не слышала, не замечала ничего… Била, била и била…

Николай отвел взгляд и посмотрел направо. Там, у самого окна, он увидел свою мать и рядом с ней – на стуле – своего покойного отца. Мама что-то гневно высказывала, жестикулировала, кричала… Трясла над его головой указательным пальцем. Отец ничего не отвечал. Покорно слушал. На его лице застыла маска безнадежной грусти.

Николай вспомнил это его выражение, и в сердце тут же что-то оборвалось, взорвалось и растеклось по грудной клетке. Он закрыл глаза и почувствовал, как его ноги подкосились. Он упал и полетел вниз – куда-то очень глубоко. Он летел, не произнося ни слова, не издавая звука. Мимо проносились зайцы, медведи, карандаши, рекламные щиты, катера… Наконец он с грохотом упал на что-то твердое и разлетелся на куски. Куски поднялись, стали легкими, как пушинки, и полетели по воздуху – голова, уши, кисти рук, ноги… Он растворялся, расплывался в ночном небе. Каждая часть его тела становилась звездой.

Когда он открыл глаза, то с трудом осознал, что его тело представляло собой цельную конструкцию. Он помнил, что, когда был там, в том черном полете, его руки, ноги, голова, туловище были оторваны друг от друга и неслись в разные стороны, гонимые порывами ветра. Но нет… Вот он – абсолютно целый и невредимый. Он двигал руками и ногами, он слышал, как бьется сердце, чувствовал, как пульсирует кровь. Но все же что-то раскололось в нем. Он это осознавал. Он знал это… Кто-то разрезал его на части. Кто-то раздробил его. На теле не было ни ран, ни порезов, но все болело… Там, внутри, все болело. Там, где пульсирует – невидимое внешнему миру – прозрачное тело души…