На следующее утро он отправился к Константину Семеновичу Волкову. Они договорились встретиться еще несколько дней назад. Профессор встретил его при полном параде – в темно-синих брюках, в однобортном пиджаке из темно-серого кашемира, в белоснежной рубашке, синем галстуке из натурального шелка и в темно-коричневых кожаных туфлях. Ему давно исполнилось восемьдесят, но выглядел профессор лет на шестьдесят, не больше. По всему было видно, что своей жизнью и своим общественным положением Константин Семенович был доволен. В каждом его движении, в каждом слове, которое он адресовал Николаю, приглашая его пройти в гостиную, чувствовалось самолюбование, которое он совершенно не пытался скрыть.

Жил Константин Семенович на углу Дворцовой набережной и Мошкова переулка. Его квартира располагалась в доме с окнами, выходящими на Неву, Петропавловскую крепость, Дворцовый мост, стрелку Васильевского острова и некоторые другие достопримечательности Петербурга. Николай поразился той роскоши, в которой жил профессор не самого передового из высших учебных заведений Петербурга. В квартире, только пройдя по коридору до гостиной, он насчитал четыре комнаты. Возможно, всего их было шесть или семь. Кругом сверкал антиквариат, тикали старинные часы. Обстановка в гостиной была роскошная. Высоченный потолок был украшен лепниной в стиле барокко. В центре красовалась старинная хрустальная люстра, изготовленная в стародавние времена то ли в Италии, то ли во Франции. Вся правая стена гостиной была приспособлена под огромный свежеотреставрированный камин, по всей видимости, конца XVIII века. Над камином висела великолепная копия картины Василия Поленова «Христос и грешница», или «Кто без греха?». Вообще, Николай заметил, что все картины, собранные в доме Константина Семеновича, были на тему греха. Добрая их половина располагалась на противоположной от камина стене. Часть копий и подлинников были посвящены сюжету искушения Христа дьяволом. То дьявол изображался в виде обнаженного ангела с черными крыльями (это полотно Николай заметил в коридоре). Сатана что-то нашептывал Иисусу и звал за собой. То дьявол был вороном, то черным зверем, то соблазнительной женщиной. На всех полотнах Иисус был тверд. Ничто не могло воздействовать на силу его веры. Он смело смотрел в лицо дьяволу и по-доброму улыбался.

Были и другие сюжеты. Николай разглядел на нескольких полотнах Марию Магдалену – то она каялась в своих грехах в тиши пещеры, то оплакивала мертвого, еще не воскресшего Иисуса у подножия креста. Были здесь изображения святого Антония, бегущего от всевозможных искушений, Саломеи или Иродиады, держащих на блюде голову Иоанна Крестителя, иудейского царя Ирода, приказывающего убить новорожденных младенцев в Вифлееме, Иисуса и двух разбойников, распятых на Голгофе, Евы, слушающей змея-искусителя, и множество других сцен из Библии, объединенных темой искушения, грехопадения, совершения убийства, раскаяния, прощения…

Обнажая в улыбке ослепительно-белые искусственные зубы, Константин Семенович предложил гостю сесть на диван напротив своего кресла. Все это время он пристально наблюдал, с каким сосредоточением Николай изучал его коллекцию.

– Что, молодой человек, вам нравится мое собрание картин? – спросил он.

– Не то слово… Так неожиданно… Вы собираете полотна на тему искушения?

– Да. Искушение, грехопадение, преступление, наказание – все это так близко нашей жизни. Так похоже на наш мир. Именно это. Не слащавые истории о возрождении, всепрощении, любви, а эти… Они самые правдивые, они честно рассказывают человеку о человеке.

Николай с нескрываемым удивлением посмотрел на Волкова:

– Вы так считаете?

– Нет, не считаю… Я в этом убежден! – ответил Константин Семенович с какой-то особенной, внушающей страх интонацией. Николай действительно почувствовал, что старик был полностью уверен в том, что говорит.

– По крайней мере, Константин Семенович, вы откровенны. Я ценю это. Хотя не уверен, что согласен с вами.

Константин Семенович ухмыльнулся, потянулся в своем глубоком кожаном кресле и внимательно посмотрел на Николая:

– Так о чем вы хотели поговорить со мной?

– О вашем брате, разумеется… О том времени, когда вы росли, когда ходили в школу, в университет. И о более позднем – когда он стал знаменитым писателем…

– А разве у вас еще остались какие-то вопросы? – спросил он напряженно. – Мне Василиса сказала, что вы работаете сейчас в его квартире на Ждановской набережной.

– Да, это так. Но вопросы от этого не кончаются. Я бы даже сказал, что они только множатся…

– Хм… Ну я попытаюсь, конечно. Но, сами понимаете, прошло столько лет. Что-то моя память, увы, уже стирает без моего ведома. Возраст все же…

– Не думаю, что мои вопросы будут сложными.

– Ну хорошо. Попробуем.

Николай включил диктофон и раскрыл блокнот в планшете, где были перечислены основные вопросы, которые он намеревался задать Константину Семеновичу. Он тщательно подготовился к этому интервью. Ведь другой возможности встретиться с профессором могло и не представиться. Несмотря на преклонный возраст, брат Волкова был человеком почти неуловимым: то участвовал в конференции в США или Китае, то был в командировке в Москве, то принимал экзамены в университете. Николай общался с ним пару раз по телефону и один раз по скайпу, но полноценного интервью так и не получилось.

На этот раз все сошлось. Волков был в городе. У него было три свободных часа. И он согласился посвятить их интервью, связанному с жизнью брата. Николай теперь мог убедиться, что Константин Семенович не бегал от него. Он действительно был очень занятым человеком. И как только появилось свободное время, он выделил его, чтобы поговорить с журналистом. По крайней мере, все выглядело именно так.

– Ну что ж, – начал Николай, – в каком году вы попали с матерью и братом в Ташкент?

– Это был 1941 год. Отец отправил нас туда отдыхать еще до того, как все началось. Примерно в начале июня. Он словно смог предугадать, что начнется война и город попадет в кольцо.

– Удалось предугадать? – переспросил Николай.

– Да. – Волков пристально посмотрел на журналиста.

Николай понял, что услышать от Константина Семеновича правду будет сложно. Скорее всего, его ожидали обтекаемые, крайне осторожные ответы.

– Хорошо… – продолжил режиссер. – Вы там учились в школе?

– Да.

– Позднее в эту же школу пошел и Вениамин Семенович?

– Да.

– Вы знаете об истории с избиением девочки?

– Ну кто же ее не знает… О ней Вениамин написал в романе «Семь сувениров».

– Я в курсе. Я имею в виду, знаете ли вы подробности этой истории? Тогда он вам что-нибудь рассказывал?

– Нет. – Волков отрицательно покачал головой. Интонация его была вполне убедительной. Николай поверил ему.

– А почему? Как вы думаете?

– Да он всегда был молчуном. Если откровенничал, то только с матерью. Позднее – с Андреем…

Он осекся. На минуту пришел в заметное смятение. Было видно, что он пожалел о том, что упомянул Огнева. Но все равно разговор неизбежно зашел бы о нем.

Волков быстро взял себя в руки и попросил Николая продолжать.

– Ладно… А вы сами что-нибудь слышали об этом? В школе об этом говорили?

– Дался вам этот эпизод! – вспыхнул Константин Семенович. – Я согласился поговорить с вами о Вениамине, а вы вспоминаете какую-то историю из прошлого, к которой я не имею никакого отношения.

– Значит, ничего не слышали? – настаивал Николай.

– Нет! – сухо отозвался Волков.

Было заметно, что он начинал сердиться. Николай не понимал, почему этот вопрос вызвал в нем такие сильные эмоции, но продолжать разговор на эту тему было бесполезно.

– Простите. Я спрашиваю не из праздного любопытства. Мне необходимо составить полную картину его переживания. Оно было довольно сильным, одним из самых первых, повлиявших на его дальнейшую судьбу. Он сам писал, что тогда впервые задумался над тем, что такое насилие, что такое причинение другому зла, вреда, физической боли, унижения… Это главная тема его творчества…

– Да. Я понимаю. Но ничем не могу вам помочь.

Волков заметно помрачнел. Он, очевидно, хотел переменить тему. Николай понял, что упорствовать бесполезно, даже рискованно. Волков мог в любой момент прервать интервью. Тогда Николай решил перейти к другому вопросу.

– Скажите, Константин Семенович, кто из вас двоих был ближе к матери, а кто к отцу?

– Боже мой, какой-то фрейдизм! Я об этом никогда не думал… – сказал Волков, делаясь при этом все более мрачным.

– Не задумывались?

– Нет, молодой человек… И, кроме того, мне восемьдесят с лишним лет… Думаете, я помню? Я знаю, что, в отличие от Вени, очень быстро повзрослел. Мне некогда было думать о таких мелочах. Это люди вашего времени копаются в переживаниях и комплексах. А нам было не до того. Как это ни пафосно звучит, мы строили новое общество. Поколение отца начало, мы продолжили. Поколение же Вениамина все похоронило… Вот Веня тоже все думал, кто его больше любит – папа или мама? Переживал, когда отец отчитывал его. Не отходил от матери, слушал каждое ее слово. Нуждался в ласке. Я же пытался понять, как обойти острые углы, как не вызвать в отце вспышку гнева. Я смекнул достаточно рано и не попадал в такие ситуации, в которые вечно вляпывался брат. И, думаете, потому что я боялся? Или хотел быть хорошим? Нет. Я просто не хотел тратить на это время. Время. Я всегда его ощущал. Мне всегда его не хватало.

– А Вениамин Семенович был другим?

– Конечно. Он тоже ощущал время, но как-то иначе. Время было для него сосредоточением памяти, капканом, который не пускал его вперед. Время всегда было для него связано с прошлым, хранящим сомнительные ответы на его деструктивные вопросы.

– Почему деструктивные?

– А потому, что все человечество не исправишь. Чего он хотел? Сказать людям, что все они без исключения мерзавцы, грешники, потенциальные убийцы, клеветники?.. Что каждый виновен в беде другого? Это и так ясно. Зачем говорить человеку то, что он и так хорошо знает. Человека нужно утешать, жалеть, уводить подальше от темных мыслей. Он не мог жить как все. Понимаете? Жить как отлаженный механизм. Он сам был парадоксальным и выискивал парадоксы, исключения из общих правил. Его так и тянуло ко всяким сумасшедшим, нарушителям порядка, наркоманам, алкоголикам. Найдет очередное исключение и наблюдает, оторваться не может… Пока не вытянет то, что задумал вытянуть, не успокаивался…

Николай делал записи в электронный блокнот, то и дело с интересом поглядывая на Волкова.

– Давайте вернемся все же к моему вопросу, – сказал он, когда Константин Семенович замолчал. – Значит, Вениамин Семенович был близок к матери?

– Не то слово. Они были очень тесно привязаны друг к другу. Нужно сказать, что отец, когда появлялся в доме, не щадил ни маму, ни Веню.

– Поясните.

– Вене доставалось за плохие оценки, за беспорядок в комнате. Маме – за то, что она баловала Веню, делала из него, как говорил отец, неженку. Он был сторонником жесткой дисциплины. Мне редко доставалось. Я старался в дни его приездов реже бывать дома, держал комнату в чистоте, а дневник в порядке.

Николай продолжал делать записи в блокноте и время от времени проверял диктофон. Через открытое окно был слышен шум пролетающих по набережной машин и голоса гидов с плывущих по Неве трамвайчиков.

Николай поднял глаза и заметил вдалеке ангела на шпиле Петропавловки. Он был золотым, как солнечный луч, – искрился, переливался, буквально парил в воздухе. Краснов снова посмотрел на Константина Семеновича. Тот молчал, был погружен в свои раздумья.

– Правда, однажды… – тихо сказал он, – вернувшись с прогулки по городу, Веня умудрился сильно рассердить маму. Это был, пожалуй, единственный случай. Она с ним не разговаривала дня два.

– Какой случай?

Волков посмотрел на Николая каким-то особенным, словно почерневшим от волнения взглядом. Он всматривался в лицо журналиста, возможно решая, рассказывать ему эту историю или нет.

– Ну что же… Раз я сам начал… – сказал Волков. – Они с мамой часто гуляли по Ленинграду, ходили по музеям. Очень любили Русский музей и Эрмитаж. Когда возвращались, могли часами обсуждать увиденное. И вот однажды, вернувшись из города, Веня попросил маму дать ему какой-то альбом по искусству. Он долго копался в нем, наконец нашел то, что искал, подошел к маме и спросил: «Мама, скажи, кто это?» Он протянул ей репродукцию картины Ари Шеффера «Искушение Христа», где был изображен Иисус, искушаемый дьяволом на горе. У меня, кстати, есть копия, она висит в коридоре. Мама ответила: «Это дьявол» – «А что такое дьявол?» Мама через силу отвечала: «Дьявол – это зло. Темная сила. Он причиняет боль». Она не вдавалась в подробности сюжета об искушении верой… по понятным причинам… «Мама, – продолжил Веня. – Значит, наш папа дьявол?»

Николай оторвался от записей и уставился на Константина Семеновича своими цепкими карими глазами.

– Да, – выдохнул Волков, – я ничего не искажаю. Так и сказал.

– И что же ответила ваша мама? – спросил Николай.

– Мама одновременно и рассердилась, и испугалась. Стала кричать что-то вроде: «Глупый мальчик! Ты ничего не понимаешь!» Тот настаивал: «Но он ведь причиняет тебе боль! И он так похож на него… Вот на этого – с крыльями…» Мама схватила Веню за руку, швырнула альбом на стол и силой потащила сына в комнату. «Чтобы я больше такого не слышала! Совсем распустился! Он человек. Такой, как все! С недостатками и достоинствами. Как ты! Как я! Как Костя! Никогда больше так не говори!» – «Но он не любит нас!» – кричал Веня. «Любит! – не соглашалась мама. – Ты когда-нибудь это поймешь… Любовь – далеко не всегда прекрасна. У нее разные обличья». – «Не верю!» – кричал Веня. «Веришь ты или нет, чтобы я больше этого не слышала! В конце концов, даже если ты считаешь, что он нас не любит, это не дает тебе права сравнивать отца с дьяволом. Ты не имеешь права!» – гаркнула мама каким-то странным, хриплым голосом… Сколько лет прошло, а этот крик до сих пор стоит у меня в голове. Затем она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Веня не выходил до позднего вечера. Помирились они только спустя дня три. Больше он никогда не повторял ничего подобного. По крайней мере, в моем присутствии.

Николай не отрывался от своего блокнота – делал пометки. Волков замолчал и внимательно смотрел на него.

– Николай, вы понимаете, что все, о чем я вам сейчас рассказал, должно остаться между нами? – спросил он напряженно.

– Конечно. Об этом никто никогда не узнает. Но я благодарю вас за этот рассказ. Он, возможно, поможет мне во многом разобраться.

– В чем вы собираетесь разбираться? – спросил настороженно Волков. – Неужели вы не понимаете, что массовому зрителю не нужны все эти копания в душе брата. А его поклонникам не нужен «другой» Волков, не такой, к какому они привыкли… Надеюсь, вы не собираетесь рассказывать, как он якобы отправил в колонию своего лучшего друга, как женился на его жене и как совершил за свою жизнь много такого, о чем никто не захочет слушать. Я знаю от Васи, что вы все это раскопали. Но это никому не нужно. Поверьте, образ того – культового – Волкова вы уже ничем не вытравите… Только прослывете клеветником.

Николай оторвался от записей.

– Я все понимаю, – ответил он. – Но я хочу осознать все это для самого себя. Так ли это все на самом деле? Или все же не так?

Константин Семенович помрачнел, опустил глаза и откинулся на спинку кресла.

– Что-то я совсем устал… – сказал он тихо. – У вас еще много вопросов?

– Нет. Осталось совсем немного.

– Хорошо. Я слушаю.

Константин Семенович действительно казался уставшим. С его губ медленно сползала улыбка, лоб покрылся испариной, кожа побледнела. Он с трудом открыл глаза и посмотрел на Николая.

– Простите… – начал режиссер. – Но вопрос опять будет не из простых.

– Я слушаю.

– Мне нужно спросить вас об Александре Генриховне.

Волков опять зажмурился.

– Да. Я так и понял, – сказал он. – О чем вы хотите знать?

– Какую роль она сыграла во всей этой истории с обвинением Андрея Огнева в хранении валюты и пропаганде несоветского образа жизни?

– Она?

– Да. Она.

– А почему вы решили, что она имеет к этому какое-то отношение?

– Ну… Я так понимаю, ваш брат это сделал из-за нее?

– Из-за нее?! – Волков широко открыл глаза и выпрямился. – С чего вы это взяли?

– Все на это указывает.

– Ничего подобного.

– Ну тогда… Почему ваш брат женился на ней, после того как она подала на развод с Огневым?

– Он женился на ней… Он женился на ней… только потому, что она сама его об этом попросила.

– Сама?

– Да. У нее не было выхода. Ей нужно было остаться в Ленинграде. Ей нужна была прописка. Она хотела работать здесь. Не хотела возвращаться в Тарту, откуда приехала в Ленинград. У нее там история одна вышла… Нет… Я не могу об этом говорить… К себе-то в квартиру она тогда прописаться не могла. Там жили родственники, с которыми она была не в ладах. Она и за Андрея-то только из-за прописки вышла. Но, к удивлению для всех, он вроде бы ее полюбил…

– А она его?

Константин Семенович не отвечал.

– Понятно.

– Что вам понятно?! – вспылил Волков.

Николай заметил, что профессор окончательно теряет терпение, начинает выходить из себя. Краснов никак не мог понять, отчего он так негодовал. Но в этом его неконтролируемом, взрывоопасном расположении духа было и некоторое преимущество для Николая. В таком состоянии Константин Семенович вполне мог наговорить лишнего, то есть того, что очень бы хотел скрыть от Краснова и что Краснов, со своей стороны, так горячо хотел услышать.

– Константин Семенович, – продолжил Николай. – Так вы говорите, что Александра Генриховна сама попросила Вениамина Семеновича вступить с ней в брак?

– Да. Фиктивно, конечно.

– И Волков сразу согласился?

– Нет. Не сразу. Только после того, как сам Андрей попросил его об этом. Он прислал письмо из колонии. Это было единственное письмо, которое он адресовал ему в те далекие годы. Вениамин ему тогда не ответил… Но просьбу выполнил.

– И что же? Они не любили друг друга? – спросил Николай.

– Как раз совсем наоборот! – ответил Константин Семенович. – Совсем наоборот.

Николай вопросительно посмотрел на своего собеседника:

– То есть вы хотите сказать, что он все же любил ее тогда?

– Нет. Ничего подобного. Они не любили друг друга, когда вступали в этот вынужденный брак.

– И как же?

– А так, что со временем она его полюбила. А затем и он ее. Мне даже кажется, что сильнее всего он любил ее в последние годы. Когда они с Васей ушли от него. И она любила…

– Даже так…

– Да… Но поймите, это лишь мой взгляд со стороны. Подтверждений моих слов вы нигде не найдете. Вениамин умер. Саша решила молчать. Вы сами знаете: она ни с кем не общается…

– Это очень затрудняет работу над фильмом.

Константин Семенович развел руками:

– Ничем не могу помочь.

– Хорошо, – продолжил Николай. – Скажите, а вы тоже знали Александру Генриховну еще до того, как они поженились с Андреем?

Услышав этот вопрос, Константин Семенович вскочил с кресла и принялся расхаживать по гостиной. Он молчал, то и дело оглядываясь на Николая. Подошел к камину. Поднял голову. Посмотрел на картину «Христос и грешница». Потом вернулся, снова сел напротив Краснова.

– Почему вы задали этот вопрос? Вы что-то знаете об этом? – тихо спросил он.

– Нет, – удивился Николай. – Я ничего об этом не знаю. Я просто догадался, опираясь на ваши слова, что вы знали ее с самого начала, с того самого дня, когда Вениамин и Андрей познакомились с ней на вечере, организованном на филфаке.

Константин Семенович опустил голову и провел по волосам рукой.

– Я знал ее еще раньше, – совсем тихо, почти шепотом, ответил он.

– Раньше?

– Да.

– Вы знали ее раньше Вениамина?

– Да. Это я помог ей с поступлением. Да и вообще сделал очень многое для нее, когда она приехала из Тарту.

– Даже так…

– Да. Но я вам ничего не собираюсь рассказывать. Вы меня поняли? Ничего! Я сейчас сказал об этом, потому что понял, что вы непременно до этого докопаетесь сами. Есть те, кто может вам об этом рассказать. Я не хочу, чтобы вы потом заявляли, что я от вас скрыл это.

– Да с чего вы…

– Нет, молодой человек! – воскликнул Константин Семенович. – Я знаю таких, как вы. Вы не будете разбираться. Склеите факты, как вам удобно. А потом обвините меня во всех возможных грехах.

Он посмотрел на Николая в упор, затем неожиданно обмяк, опять откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Вам плохо? – забеспокоился Николай, откладывая в сторону планшет.

– Все в порядке, Николай. Все в порядке. Задавайте последние вопросы, и закончим. Я устал.

Николай пристально взглянул на Константина Семеновича. В голове вспыхивали картины далекого прошлого. Точнее, гипотетические картины. Предположения. Квартира Андрея Огнева, Константин Семенович, вздрагивая от малейшего шороха, пробирается к письменному столу Андрея, ищет на полке томик Бодлера, вкладывает в него доллары и спешит обратно, пока его никто не застал…

Краснов снова взял планшет, проверил диктофон и продолжил:

– Александра Генриховна после окончания университета была вашей аспиранткой?

– Да.

– Вы ее устроили на вашу кафедру?

– Конечно. Она была талантливым ученым и переводчиком.

– Только ли по этой причине? Ведь вы русист, а она – специалистка по итальянской литературе. Это выглядит как-то странно…

Волков открыл глаза, преодолевая усталость, посмотрел на Николая:

– Да. Только по этой. И ничего тут нет странного. Она писала диссертацию по русским переводам «Божественной комедии» Данте.

– Вениамин Семенович не был против вашего сотрудничества?

– Нет. Он сам попросил меня устроить ее к нам на кафедру.

– Даже так?

– Именно так.

– И после защиты она так и осталась на факультете?

– Да. Она ушла со своей кафедры в тот год, когда умер Вениамин. У нее начались серьезные проблемы со здоровьем. Через год она замолчала… если можно так выразиться… Одним словом, ушла в себя…

Николай посмотрел в окно. Солнце уже было где-то за Петропавловкой. Ангел потух, стал темно-молочным. Город начинал затихать. Даже машины, которые проезжали внизу, казалось, плыли по воздуху, почти не касаясь асфальта.

От окна Николай перевел взгляд на картины, которые висели на стене слева. Они тоже словно немного угасли. Сначала он разглядел Саломею, держащую на блюде голову Иоанна Крестителя. Иудейская царица, облаченная в роскошный темно-бордовый наряд, обильно украшенный драгоценностями, надменно улыбалась и смотрела прямо в глаза зрителю. Она словно искала единомышленников, тех, кто понимал ее и оправдывал. Тех, кто не ужасался, когда смотрел на отрубленную голову сына Захарии… Искала тех, кто, глядя на нее, думал: а я бы смог поступить так со своим врагом, если бы у меня была такая возможность? Это была удивительно точная копия картины Бартоломео Венето.

Затем Николай разглядел изображение Христа с сестрами Лазаря – Марией и Марфой. Это уже была копия с картины Генриха Семирадского. Марфа несла кувшин, а Мария сидела у ног Христа. За спиной Христа возвышались два огромных дерева, за которыми открывался вид на Вифанию. Солнце заливало сад своими лучами. Мария и Христос ни на что не обращали внимания. Он говорил. Она слушала.

Под этим полотном, чуть ниже, Николай рассмотрел кающуюся Марию Магдалину. Это была копия со знаменитого полотна Тициана. Мария подняла глаза к небу и молилась. Перед ней была раскрыта книга, лежащая на черепе. Никто не видел Марию в этот момент. Она была наедине с Богом, сидела в своей пещере. Где-то вдали проплывали облака, покачивалось одиноко растущее дерево. Все было тихо вокруг. И Он слышал ее. Она знала, что Он слышал ее.

– А как вам удалось достать эти копии? Это очень дорого? – спросил Николай.

– Недешево, – ответил Константин Семенович. – Был такой уникальный период в 1990-е, когда художники брались за любую работу. Есть было нечего. Ну да вы сами все это знаете… Хорошо продавались копии. Я и заказывал. Был у меня один знакомый художник. Великолепный художник. К сожалению, уже умер… Вот он почти все мне и скопировал. Есть у нас, конечно, и подлинники, но они не здесь. И все они принадлежат не мне, а моей супруге. Там и Шагал, и Рембрандт, и Ван Гог… Она получила коллекцию в наследство от своей матери.

Было видно, что Константин Семенович окончательно устал. Воспоминания о жизни брата оказались слишком тяжелым испытанием для него. Он полулежал в своем глубоком кресле и с изнеможением смотрел на Николая. Вместе с воспоминаниями из него словно бы вытекла энергия, которая кипела в нем, когда беседа только начиналась.

Где-то в глубине квартиры послышались едва уловимые шаги. Константин Семенович прислушался. Затем все стихло. Николай выключил диктофон, закрыл блокнот и стал прощаться.

Когда он шел по коридору, опять обратил внимание на картину Ари Шеффера «Искушение Христа». Обнаженный дьявол с черными как смоль крыльями убеждал Христа в том, что ничего страшного не произойдет, если он пойдет за ним, если примет его дары. Он получит все, что только захочет. Перед ним будет весь мир, все возможности… Он указывал перстом вниз, на мир, который Христос должен был видеть с горы. «…Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое…» Но Христос только молчал в ответ. Затем, как известно из Евангелия от Луки, сказал: «…отойди от Меня, сатана; написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи…»