Ближе к семи вечера Николай припарковал машину на углу Большого проспекта и Ждановской набережной. На этот раз он вошел в квартиру Волкова почти автоматически, не задумываясь о странностях этого места. Погрузившись в темноту коридора, он сразу же нащупал уже знакомый ему выключатель. Как только свет загорелся, тут же со стены то ли со смущением, то ли с испугом на Николая посмотрел Андрей Сахаров. Взгляд у него был какой-то неоднозначный: как будто его отвлекли от чего-то важного и неожиданно сфотографировали… Он как раз приподнял очки, видимо желая протереть стекла…

Под его изображением ютился еще кто-то, едва заметный, нечеткий. Николай пригляделся – это был один из лидеров группы «АукцЫон» – Олег Гаркуша. Из-под волос Сахарова выглядывала его рука, из-под скулы и подбородка – голова со знаменитым рыжим махоком, а из-под плеча – нога. Сахаров словно раздавил Гаркушу. Гаркуше хотелось вырваться из-под него, но это было невозможно – они слились на бумажной фреске воедино навсегда. Кто-то склеил их намертво, как и остальных персонажей этого нескончаемого полотна.

Николай быстро двинулся в сторону гостиной. Он решил не всматриваться в изображения этой, живущей своей жизнью, настенной фрески. Фотографии, рисунки, плакаты, газетные вырезки, которые, как показалось Краснову, каждый раз словно обновлялись кем-то невидимым (в первые два раза, например, он не обратил внимания на эту фотографию Сахарова, «скрещенную» с фотографией Гаркуши), были слишком уж живыми, затягивающими в мир политических сражений конца 1980-х. Сразу оживали крики из зала заседания народных депутатов, выступления которых транслировали в те годы ежедневно, их перебранки неслись во дворы из открытых окон… Мерещились песни из все того же времени… Я – меломан… «Мама – анархия, папа – стакан портвейна»…

А ему не хотелось отвлекаться. Он стремился как можно быстрее погрузиться в жизнь Волкова и всех тех, кто составлял его сложную историю. Он хотел подробно изучить письма, страницы дневников, видео- и аудиозаписи, которые ему удалось обнаружить в этом, созданном самой жизнью, хаотичном музее творчества писателя. На днях должен был прийти ответ на его запрос из архива МВД. Он должен был подготовиться, многое понять, прежде чем послушать записи допросов и подержать в руках те самые «сувениры» маньяка.

Когда он вошел в кабинет, то сразу заметил, что некоторые из книг, которые еще вчера вечером лежали на столе, по какой-то необъяснимой причине валялись сейчас посередине комнаты. Он поднял их. Это были «Братья Карамазовы» Достоевского и первый том четырехтомника Аристотеля 1976 года, в который были включены трактаты «Метафизика» и «О душе».

Краснов подумал, что, находясь в неадекватном состоянии, он мог сам их скинуть вчера или Василиса забежала в кабинет и задела их, когда искала его сегодня утром. Он положил книги на стол, сел и зажег лампу.

Опять перед ним лежали те самые тетради, в которых Волков рассказывал о беседах с Радкевичем в кабинете следователя Шахова. На этот раз Радкевич вспоминал об убийстве семнадцатилетней девушки, которую он встретил в парке на проспекте Ветеранов (это было уже в ту пору, когда маньяк женился и переехал в другой район).

Был поздний вечер. Конец января. Он шел по темной дорожке парка по направлению к дому. Неожиданно вдалеке мелькнула фигурка. Он сначала не обратил на нее никакого внимания. Шел себе и шел. Думал о каких-то мелочах. Но тут, как несколько лет назад, во дворе дома перед улицей Восстания, на него накатило. Он перестал слышать звуки. Как будто кто-то вдруг взял и отключил шум города. Все его внимание сосредоточилось на движении этой фигурки, а тело стало медленно сковываться точно такой же судорогой холода, как в далеком детстве. Только было это раз в десять сильнее и больнее. Он опять мысленно вернулся в тот двор, где он гулял один. Он опять увидел падающего из окна ребенка. Опять струйка крови текла к его башмакам. Снова возникло лицо матери. Она смотрела на него с отвращением, надевала на него ту самую уродливую куртку и отправляла с глаз долой – гулять во двор.

Холод терзал его, душил, он почти терял сознание. Радкевич ускорил шаг. Ноги не слушались, но он шел вперед. В кармане куртки он нащупал все тот же перочинный нож, который носил с собой на все случаи жизни, он уже поднес палец к рычагу.

Девушка обернулась. Она была совсем молодой и очень красивой. В отличие от женщины, которую он убил в прошлый раз, она не улыбнулась, а, наоборот, все сразу поняла. По-видимому, взгляд Радкевича выражал то, что и без всяких слов было понятно. Он шел, чтобы убить ее.

Девушка бросилась вперед. Он рванул за ней. Через пару метров она споткнулась и упала…

Радкевич не помнил, как бил ее, он помнил только, как очнулся и увидел под собой окровавленное, изуродованное тело. Не было больше красивой девушки. Перед ним лежало чудовище. Лужа крови растекалась по белому снегу. Он чувствовал, как согревается. Он с трудом поднялся на ноги, взял пуговицу, которая оторвалась от ее куртки, положил в карман и побрел прочь.

Затем Радкевич последовательно рассказал, как перед возращением домой зашел в гараж, сменил куртку и брюки, протер мокрой тряпкой башмаки и нож, спрятал пуговицу в жестяную коробку, в которой уже лежала перчатка первой жертвы. Он прятал эту коробку много лет в стенной нише, которую закрывал двумя кирпичами.

На вопрос Волкова, сколько лет прошло между двумя этими убийствами, Радкевич пожал плечами. Он не помнил. Шахов уточнил: первое убийство было совершено в 1975 году, второе – в 1980-м. То есть прошло пять лет. По сравнению с Чикатило, Сливко, Головкиным или Ряховским, жертвами которых стали десятки человек, Радкевич не был столь кровожаден. Но Волкова привлек именно этот душегуб, и все из-за мотивации его преступлений.

Когда Шахов случайно рассказал ему о том, что маньяк убивал, «чтобы согреться», Вениамин тут же попросился на допрос. Он понял, что дело было из тех, что интересовали его в первую очередь. Он давно хотел написать о чем-то подобном. Именно о таком случае. Он хотел выявить, вывести на свет истинного убийцу, того, кто обитал в этом Радкевиче, где-то глубоко-глубоко внутри него… Монстра, который заставлял его испытывать непреодолимое, целиком поглощающее ощущение холода.

За перечисленными выше преступниками, безусловно, тоже кто-то стоял… Свой невидимый шлейф убийц, как самих маньяков, их душ, их веры в то, что в этот мир все приходят ради счастья и добра, так и потенциально их будущих жертв…

Здесь же был особый случай. Волков понимал это и пытался извлечь максимальную пользу из каждой минуты, проведенной в следственном изоляторе.

Ознакомившись с записями из третьей тетради, Краснов откинулся на спинку стула и зажмурился. Перед глазами тут же возник вечерний парк где-то между проспектом Ветеранов и Красным Селом… Зима… Все дорожки запорошены снегом. Тем самым снегом, из далеких 1980-х, когда всю зиму обычно было холодно, дети играли в снежки, лепили снеговиков и катались на коньках. Он видел две фигуры – одна побольше, вся в черном, другая – маленькая и хрупкая, какая-то нечеткая. Они сближались. Большая фигура настигла маленькую… Все исчезло.

Он открыл глаза, поднялся и стал ходить по кабинету.

На глаза попалась стопка бумаг, которая лежала на одной из полок книжного шкафа. Это были старые пожелтевшие листы с машинописным текстом. Датированы документы были 1930-м, 1940-ми и началом 1950-х годов. Это были ксерокопии отчетов Семена Волкова о снесенных по его приказу церквях, представлявших, безусловно, когда-то историческую и культурную ценность. Многие культовые сооружения, которые были взорваны стараниями Волкова-старшего, были утрачены навсегда. О некоторых не осталось ни свидетельств, ни фотографий, ни литографий или рисунков. Какие-то из храмов, в виде обломков стен, перегородок и фрагментов лепнины, до сих пор торчали из-под земли в самых отдаленных деревушках, словно памятники убитому, раздавленному дореволюционному прошлому. Глядя на эти снимки, Николай вспомнил, что Семена Волкова расстреляли в 1952 году. Его тоже словно бы снесло волной нахлынувшего нового мира. Семью не тронули, но все в жизни Элеоноры Михайловны, Константина и Вениамина с того момента пошло по-другому.

Николай закрыл папку с бумагами, положил ее на стол и вышел из кабинета. Был уже поздний вечер, но ехать домой не хотелось. Он подошел к закрытой комнате. Прислушался – ни звука. Он постоял минуту-другую и направился в гостиную. Там он включил торшер и сел на диван, поверх соскользнувшего на пол клетчатого пледа. На глаза опять попалась книга «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева. Николаю даже померещился звук движущегося поезда, бренчание ложки в граненом стакане… Он вспомнил странные и страшные галлюцинации, описанные в книге. Перед глазами сновали люди, шел снег… А потом падали листья и шел дождь… Вокзал, глубокие философские раздумья сквозь затуманенное портвейном, зубровкой, кориандровой, коктейлями «Поцелуй тети Клавы», «Дух Женевы» и прочими выпитыми и не выпитыми напитками сознание.

Глаза закрылись. Голова опустилась на спинку дивана.

* * *

И вот он опять услышал крик, долетающий из закрытой комнаты.

Преодолевая усталость, Николай открыл глаза, поднялся с дивана и побрел в сторону коридора. Одеяло при этом окончательно упало на пол. Перед ним, в сторону коридора, бежал неизвестно откуда взявшийся кот. Николай шел за ним по пятам.

Вышел в коридор, приблизился к закрытой комнате. Кот замяукал и стал скрести лапой дверь, пытаясь открыть. Как и прошлым вечером, Николай протянул руку, и дверь с легкостью открылась. Он вошел в комнату вслед за котом, который тут же растворился в полутьме.

На этот раз посреди помещения стоял деревянный старинный стул, чем-то похожий на венецианское кресло. На стуле сидела маленькая девочка в красном платье. Откуда-то слышалось нечеткое мяуканье. Волосы девочки, светлые, золотистые, были очень аккуратно расчесаны и ровно распределены по плечам. Она смотрела на Николая, не отрываясь и не моргая. Ее серо-зеленые глаза казались взрослыми, строгими, пронзающими насквозь какой-то необъяснимой острой силой. Руки девочки лежали на коленках. На ее ногах Николай разглядел кожаные серые детские башмачки.

Они смотрели друг на друга и молчали. Проходили минуты.

Неожиданно девочка переменила позу. Она подняла левую руку и стала расстегивать пуговицы на манжете. Он внимательно следил за ее движениями. Расстегнув пуговицы, девочка закатала рукав платья и протянула руку, чтобы Николай мог ее разглядеть. На внешней стороне руки розовели два глубоких шрама. Девочка смотрела на него не моргая.

– Тебе больно? – спросил Николай.

Девочка ничего не отвечала. Он подошел поближе.

– Тебе больно? – повторил он.

Она улыбнулась и повернула голову в сторону окна. Николай посмотрел туда же. Вместо оконной рамы он увидел огромный плазменный экран. На нем по темному коридору шел какой-то мужчина. Он был высокого роста, спортивного телосложения, с красивыми вьющимися русыми волосами. Он прошел мимо одной закрытой двери, затем мимо второй. Николаю показалось, что шел этот человек именно по этой квартире. И был это не кто-нибудь, а Вениамин Волков, еще молодой, лет тридцати пяти, не больше.

Вот он открыл дверь и вошел в комнату. Это была детская. Там на полу играла маленькая девочка. Мужчина схватил девочку, начал беззвучно кричать и трясти ее изо всех сил. Девочка испугалась, вырвалась, побежала из комнаты. Он кинулся за ней. Девочка бежала по темному коридору, спотыкаясь и цепляясь руками за стены. Мужчина догонял ее. Вот они вбежали на кухню и стали кружить вокруг стола. Так они бегали минут пять без остановки. Наконец мужчина догнал девочку, опять стал трясти за плечи. Она оторвалась, отшатнулась и упала на ящик, из которого торчали острые инструменты. Если бы она упала спиной или животом, то, без сомнения, напоролась бы на лезвие ножа, который торчал прямо из середины ящика. Но она лишь коснулась металла рукой. На какое-то мгновение и девочка, и мужчина застыли, как будто их движения отключил какой-то невидимый оператор. Потом… Она зашевелилась первая. Николай увидел, как из глубоких ран на ее руке потекла кровь. Струйки были быстрыми, широкими. Девочка не плакала. Она только смотрела, как на полу образовывалась небольшая лужица. Мужчина подошел к ней, взял на руки и выбежал из кухни. Все погрузилось в темноту.

Николай посмотрел на девочку. Ее глаза застекленели. Рука застыла в воздухе. Она словно превратилась в восковую фигуру. Кожа пожелтела, волосы стали похожими на парик. Все изменилось в ней, стало отталкивающим, отвратительным, мертвым.

Николай отшатнулся в сторону двери. И тут изо всех углов к нему стали подбираться сухие корни и ветви. Они прорывались из стен, потолка, пола, они постепенно съедали всю комнату – стул, девочку, кота, который, как оказалось, неподвижно сидел на подоконнике. Корни пробивали все насквозь, покрывали пространство своей упругой паутиной. Ни девочка, ни кот даже не пошевелились. Николай, видя, что корни медленно подбираются к нему, побежал к выходу и только тут понял, что просыпается.

Он лежал на диване в гостиной. Комната была освещена приглушенным светом торшера. На коленях он увидел «Москва-Петушки», рядом валялось клетчатое одеяло. Он ничего не помнил из того, что видел во сне. Пытался напрячь память, но бесполезно… Единственное, что мелькало в голове, – паутина и еще какой-то человек, который шел по коридору. Больше ничего.

Николай посмотрел на часы в телефоне. Был второй час ночи. Он увидел несколько пропущенных звонков. Один был от Исаева, один от мамы и два от Василисы. Когда он увидел ее номер, тут же вспомнил о шрамах на ее руке, которые заметил утром прошлого дня…

Краснов встал, выключил свет и вышел из квартиры. На улице уже было совсем безлюдно. Город почти что спал. Николай сел в машину и поехал домой.