Завершив срочные дела, Краснов наконец отправился к себе на съемную квартиру, где его поджидал голодный кот. Он еще только открывал дверь, а уже слышал громкое мяуканье. Кот встретил хозяина у самых дверей и посмотрел на него с явным осуждением. Николай, не снимая обуви, прошел на кухню и наполнил миски кормом.

Пока кот ел, Николай разделся и прошел в комнату. Открыв ноутбук, он увидел сообщения от своих помощников. В письмах содержалась информация о жизни Андрея Огнева. Действительно, он учился с Вениамином Волковым в одном классе. Они подружились в первый же день, когда Волков, вернувшись из Ташкента, был зачислен в одну из школ на Петроградской стороне. Дружба была настолько крепкой, что одноклассники называли ребят братьями. Они сидели за одной партой, посещали одни и те же кружки и факультативы, занимались в одинаковых спортивных секциях – плавали на байдарках, состояли в яхтенном клубе, занимались в секции дзюдо. Андрей жил с бабушкой. Его родители погибли во время войны. Бабушка работала судьей в Калининском районе. Внука она очень любила, но воспитывала строго, в духе советской традиции, хотела, чтобы он вырос сильным и самостоятельным человеком.

Вениамин и Андрей, как показалось Николаю, чем-то были похожи даже внешне. Оба среднего роста, с хорошо развитой мускулатурой и красивыми пропорциями. У обоих были светло-русые волосы и серые глаза. Судя по фотографиям, одевались они тоже почти одинаково – классические темные брюки и светлых тонов водолазки или свитера.

Краснов подумал, что они – почти как близнецы. Срослись, впитались друг в друга, как морские губки, за долгие годы неразлучной дружбы. Николай, глядя на эти фотографии, вспомнил Витю Некрасова. Они были в свое время так же неразлучны. До конца, до того самого вечера в 1993-м, когда Витя вышел пройтись и больше не вернулся.

После школы Андрей и Вениамин поступили на филологический факультет ЛГУ, на отделение русского языка и литературы. Отучились два курса. Они были лучшими как в своей группе, так и во всем потоке. Ничто вроде бы не могло тогда ослабить их дружбу, которая превратилась во что-то по-настоящему родственное.

Но тут-то и произошла та самая встреча. На одном из вечеров они познакомились с Александрой Берг, студенткой первого курса того же факультета, учившейся на итальянском отделении. Нельзя сказать, что Александра Берг отличалась какой-то особенной красотой. Она была похожа скорее на мальчика – короткая стрижка, небольшой рост, хрупкое телосложение, грубые черты лица, острый, колючий взгляд.

На фотографиях, которые друзья уже делали втроем, они больше напоминали троих парней, чем любовный треугольник из одной девушки и двух юношей. Троица показалась Краснову более чем странной. Никакой борьбы между ними не ощущалось. Это на более поздних фотографиях, когда Александра отпустила длинные волосы, сменила гардероб, в котором появились юбки и платья, можно было допустить мысль о том, что Волков испытывал к ней какие-то чувства, а первые фотографии ни о чем таком не говорили. Было очевидно, что Андрей ухаживал за ней (держал ее за руку, смотрел на нее, улыбаясь), Вениамин же не подавал никаких признаков борьбы за ее сердце. Лицо его было либо равнодушным, либо напряженным. Она его не интересовала. Но очевидно, что трещина уже образовалась. Это чувствовалось по их позам, по выражениям лиц… Что-то нарушилось. Первые фотографии, на которых они были уже не вдвоем, а втроем, бесспорно, говорили о начале конца их еще недавно дружеских отношений.

Дальше шла информация о поступивших на Огнева анонимках. Их было три. Одна направлена в деканат ЛГУ, вторая – в ГК ВЛКСМ, третья – в горком КПСС. Напечатаны анонимные письма были на машинке. Речь шла о том, что Огнев распространяет среди студентов запрещенные книги зарубежных авторов, встречается и переписывается с иностранцами, а также держит дома валюту, а именно американские доллары. Там даже указывалась точная сумма и место, где лежала валюта. Тысяча триста долларов. Прятал их Огнев в «Цветах зла» Бодлера. Томик можно было найти в его комнате на книжной полке над письменным столом.

Анонимки были написаны в 1962 году, когда Андрей учился в аспирантуре и дописывал диссертацию, а Вениамин уже работал в редакции одного из ленинградских литературных журналов. К тому времени Андрей уже два года как был женат на Александре Берг. Они снимали однокомнатную квартиру недалеко от ЛГУ, на пятой линии Васильевского острова, почти у самой набережной. Бабушка Андрея к тому времени уже вышла на пенсию и сильно болела.

В тот период Андрей глубоко изучал иррациональную философию и ее влияние на мировую литературу – на Достоевского, Пруста, Джойса, Платонова, Кафку, Гессе и многих других. А также его интересовал феномен эпохи, которую позднее назовут постмодерном. Все это помощники Николая нашли в чудом сохранившихся немногочисленных статьях Огнева.

Андрей пытался понять, когда, условно говоря, «твердый мир» превращается в «нетвердый». Под «твердым миром» он подразумевал народ под управлением власти и закона, «нетвердый мир» – толпу, вырвавшуюся из-под контроля, стихию. Такие периоды хаоса прослеживались в момент революций, падения цивилизаций, смены религиозных систем. Он стремился доказать, что СССР пошел по более правильному пути, чем буржуазный Запад. Пусть соцреализм напоминал иллюзорный мир, в чем-то мифологический, сказочный, романтический, так сказать, но он транслировал идею сплоченности людей. Главное – этот путь отстаивал сохранение «твердости мира». Это был (первоначально в идеале) мир людей, объединенных одной идеей и одним законом, а не плерома хаотичной массы, воспринимающая себя и все вокруг себя – абсурдом. В то же время на Западе, по его мнению, интеллектуалы все больше погружались в крайний субъективизм, в отделение одних от других. А народ, стоящий отдельно от интеллигенции, все больше приближался к понятию массы, был охвачен болезнью под названием бунта толпы.

Позднее, как было уточнено в отчете, Огнев поменял свою позицию, «он понял свою ошибку». Нет никаких полярных миров – зыбкого и твердого. Есть вечный единый большой мир, составные части которого переходят то на один полюс, то на другой, меняются местами, заражаются друг другом, перетекают один в другой. Для кого-то эта осцилляция – вечная диалектика, а для кого-то – долгий процесс формирования неизбежного синтеза – твердого, перетекающего в нетвердое, и наоборот. Творение постоянно меняется. Новый мир нельзя сопоставить со старым и подводить под старые примеры. Прошлое и настоящее-будущее – несопоставимы.

Многих на кафедре, где работал Андрей, беспокоили его исследования и рассуждения, а больше всего – вопросы, связанные с верой в Создателя. Он пытался доказать, что атеизм буржуазного мира более радикальный, чем атеизм коммунистический. Коммунизм противостоит религии, то есть не отрицает Бога, а конкурирует с Ним, а экзистенциализм Сартра, например, усматривает абсурдность всего, в том числе и Бога. Единственное, что оправдывало эту убежденность в абсурдности Создателя, – эпоха новых технологических войн, которые шокировали человека своей крайней жестокостью и заставили его усомниться в осмысленности сотворенного мира и продолжении его творения. Нередко во время конференций и заседаний кафедры Андрей вступал в яростные споры со своими оппонентами. О конкретных причинах споров никаких сведений не было.

Незадолго до ареста его внимание все сильнее притягивал к себе Ницше, который был практически забыт в 1960-е годы. К Ницше у Огнева было особое отношение. Он считал этого философа недооцененным и ложно интерпретированным. Притом – всеми. И Третьим рейхом, и философами периода после Второй мировой. Он считал, что понимание Ницше – дело далекого будущего. И находил интерпретации его философии очень опасным предприятием. Особенно то, что касалось понятия «Сверхчеловек». Он рассуждал о том, что данное определение относится не к конкретной личности, не вообще к человеку, а к комплексу различных обстоятельств, связанных с деятельностью множества людей.

Андрей как раз «твердый мир» сопоставлял с Аполлоном Ницше, а «нетвердый» – с его Дионисом. В Аполлоне Ницше всегда усматривал таящегося внутри Диониса, бродящего, как виноград в чане с молодым вином. Аполлона в Древней Греции называли косым – за его двусмысленные пророчества. И мир Андрей видел именно Аполлоном (светлым, четким, рациональным), но внутри которого всегда живет Дионис. Аполлон беременен Дионисом. Как и любой твердый мир – всегда на грани того, чтобы стать зыбким. Одним словом, он приходил к выводу, что в любой момент СССР может стать буржуазным Западом, а буржуазный Запад – превратиться в СССР.

Когда в квартире Андрея был устроен обыск, доллары обнаружили в том самом месте, которое было указано в анонимке. При этом Андрей утверждал, что впервые видит эту валюту. Да и томик Бодлера ему подкинули.

Когда Николай читал эту информацию, перед его глазами вибрировал нечеткий образ Вениамина Волкова, пробирающегося тайком в квартиру Андрея Огнева и подкладывающего в томик стихов Бодлера те самые доллары. Вот он оглядывается, прислушивается к каждому шороху, руки дрожат…

Позднее, до суда, во время суда и после вынесения приговора, Огнев так и не признал свою вину. Он все время повторял, что его оклеветали. Ему предъявили обвинение в том, что он распространял среди студентов идеи, чуждые советскому строю, общался с иностранцами с целью приобретения валюты и запрещенных в СССР материалов. Нашлись даже якобы какие-то свидетели того, как он занимался агитацией творчества запрещенных в те годы авторов. Все это Андрей не переставал отрицать, но его словно никто не слышал. Прямо в период судебных слушаний Андрей узнал, что его бабушка умерла в больнице. Новость его буквально раздавила. Он замкнулся в себе. Практически перестал защищаться. В итоге он отправился в одну из сибирских колоний, где должен был провести восемь лет по 88-й статье, но совершил уже в самом лагере убийство одного из заключенных. За это преступление он получил дополнительный пятилетний срок. Убийство было признано самообороной, но срок все равно добавили. После колонии, а было это уже в середине 1970-х годов, Огнев решил не возвращаться в Ленинград. Он поселился в одной из деревень недалеко от Иркутска.

В 1990-е годы Огнев стал отшельником. Жил в небольшом скиту на берегу реки где-то в лесу, километров за десять от ближайшей деревни. Он получал от государства крошечную пенсию, занимался сбором ягод и грибов. На то и жил, посвятив все свое время чтению книг по философии и религии. В самом конце 1990-х, уже после смерти Вениамина Волкова, Андрей был убит бродягами, пытавшимися ограбить его маленькую лесную келью. Воры искали золотые иконы, предположив, что Андрей был монахом, а нашли старые, не представлявшие для них никакого интереса книги по религии, западной и русской философии, Библию и несколько сотен рублей, хранившихся в сумке, с которой отшельник ходил в соседнюю деревню в магазин за продуктами. Убийц схватили буквально тем же вечером. Они ограбили тот самый магазин, в котором Андрей закупал продукты, напились и буянили в одном из домов, пытаясь ограбить хозяина. Преступники получили за убийство отшельника и ограбление магазина по пять лет. На этом сведения об Андрее Огневе, добытые ассистентами, исчерпывались.

Николай долго рассматривал его фотографию периода отшельничества. Худой, невысокий человек с пронзительным взглядом. Он был совсем седым, нижнюю часть лица покрывали усы и короткая борода. Он смотрел прямо в камеру, словно пронзал своим взглядом зрителя насквозь, все понимал, знал каждую тайную мысль. Фотографию сделал корреспондент одной из петербургских газет середины 1990-х годов, побывавший у Андрея с целью разузнать его отношение к Вениамину Волкову.

Ассистенты Николая откуда-то добыли эту старую газету и сфотографировали статью. Судя по тону интервью, корреспондент не был удовлетворен услышанным и откровенно сомневался в том, что Андрей простил Волкова, а также в том, что Волков не был причастен к делу Андрея Огнева. Он не стеснялся предполагать, что Огнев «кривил душой», когда заявлял, что не держал на Волкова зла, что считал его не только невиновным, но и главной жертвой всей этой истории. Корреспондент делал вывод, что подобные всепрощенческие настроения, подобные благородные порывы-преувеличения свойственны всем «возвращающимся в религию» постсоветским людям. «Но это пройдет… – заключал корреспондент. – Это очень скоро пройдет».

Раздался звонок мобильного. Николай оторвал взгляд от ноутбука, посмотрел на экран и увидел номер мамы.

– Коля, ты звонил? – уловил он взволнованный голос, где-то вдали слышались звуки сирен, городской шум, тихие волны музыки.

– Да, мама, извини… Я не перезвонил… Заработался…

– Что-то случилось?

– Нет. Просто хотелось услышать тебя.

Мама откашлялась, было слышно, как она переходит из комнаты в комнату.

– А я выходила вниз. На стоянку. Сработала сигнализация.

– Все обошлось?

– Да. Какие-то хулиганы толкнули машину.

– Понятно…

– У тебя точно все в порядке, Коля?

– Да, мама, все хорошо. Я очень рад, что ты позвонила. Очень рад.

– И я рада услышать тебя. Как Вера?

– Они на юге с Ниной. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Все хорошо…

Николай слушал ее голос и все время вспоминал свои вчерашние видения. Мама, совсем молодая, стояла в окне дома напротив квартиры Вениамина Волкова и звала его выйти в открытое окно. Еще минута, и он бы шагнул вниз… Потом всплыло лицо отца. Буквально на мгновение. Он смотрел то ли с укором, то ли с болью. Сразу нахлынуло что-то едва различимое, совершенно невыразимое – привкус во рту или звуки, вибрации. Это было дуновение тех затхлых ветров. Дух девяностых. Гнилой запах.

Николай зажмурился.

– Алло! Ты слышишь меня, Коля?

– Да, мама…

– С тобой действительно все хорошо? У тебя какой-то странный голос.

– Все нормально, мама. Не беспокойся. Я перезвоню тебе завтра по скайпу.

– Хорошо, Коля.

Он нажал на сброс. Нужно было возвращаться в квартиру Волкова. Время поджимало. Исаев давил. Но ему и самому, по каким-то неизвестным причинам, хотелось вернуться туда, в эту западню, где переплелось все – и жизнь Волкова, и его грехи, и грехи его отца и брата, и убийства Радкевича, и детские страхи маньяка, и далекие психологические травмы Василисы, испытания Андрея Огнева. Да и его, Николая, собственные далекие, давно забытые страхи и психологические травмы, конфликт между родителями, угрызения совести тоже открывались в этой квартире, словно под воздействием непостижимого волшебства.