Много шума наделал «хлебный» бунт. Но опять-таки не в классическом понимании. Начался он с того, что на свет Божий появился закон «О хлебной торговле в Империи Российской», по которому государство закупало семьдесят пять процентов урожая по высочайше установленным, но вполне справедливым ценам у самого производителя, то бишь у простого деревенского Ваньки. И, как небольшое исключение, у крупных агропромышленников, которые остались на свободе с относительно чистой совестью после всех ревизий и расследований. Причем большинство из них в качестве деятельного раскаяния за шалости с поставками во время войны передало половину собственности опять-таки в казну. Ведь лучше потерять пятьдесят один процент, но остаться на свободе, чем по тому же закону от шестнадцатого года ехать под Сестрорецк на алюминиевый комбинат или разрабатывать тверские торфяники.

А самой большой проблемой у крестьян были перекупы и магазинщики. О чем довольно красочно поведал Отдельного корпуса госбезопасности штаб-ротмистр Астафьев, знакомство с которым я свел давным-давно в Минске во время войны. С Михаилом Владимировичем, а тогда еще молоденьким корнетом Мишенькой из Минского жандармского управления мы прокрутили как-то одну контршпиенско-деликатную комбинацию.

Потом он перевелся с повышением в Гомель, откуда и приехал в Институт по служебной надобности – заполучить экземпляр полиграфа и научиться на нем «отделять зерна от плевел, а котлеты от мух». Посчитав необходимым засвидетельствовать свое почтение супругам Филатовым и Прозоровым, он озвучил все светские новости с малой Родины, в том числе и про громкий скандал с управляющим Добрушской писчебумажной фабрики, принадлежавшей княгине Ирине Ивановне Паскевич. Фабрика эта испокон веку была известна чересчур уж на взгляд очень многих гуманным отношением ее светлости к рабочим. Да и проект вышеупомянутого закона «О труде» процентов на семьдесят списывался с этого предприятия.

А этот хитровыделанный козлик, назначенный вместо Стульгинского, в приступе шизофренического озарения вдруг решил, что суммы, отчисляемые на обустройство рабочего быта, красивее будут смотреться в его личном кошельке. Народ это воспринял абсолютно неправильно и поделился своими сомнениями с кем надо. Ну а эти самые кто надо, в том числе и наш штаб-ротмистр, взяв с собой бухгалтеров-аудиторов, нагрянули безо всякого приглашения в гости. Наглядно продемонстрировав правильность пословицы о незваных гостях монголо-татарского происхождения. Те могли еще на бакшиш согласиться, а вот этим счетоводам нужна была истина в последней инстанции. Которая не замедлила явиться на свет Божий. Помимо наплевательского отношения к Высочайшим решениям (коль регент написал «Быть по сему», значит, должно быть именно так и никак иначе), за что «виновнику торжества» светил годик-полтора неба в клеточку с друзьями в полосочку, оказалось, что этот прохиндей с главбухом еще и светлейшую княгиню обворовали на пару десятков тысяч. Что добавило к сроку еще пару-тройку лет. И обо всем этом, радостно повизгивая от свершившейся справедливости (что было проплачено из не очень афишируемых фондов), раструбила на всю губернию «Гомельская копейка» и другая независимая пресса. Потом, пользуясь перерывом в чаепитии, мы вышли покурить на свежий воздух, и Михаил Владимирович рассказал уже вести с полей…

– Вы же помните, Денис Анатольевич, у нас в Гомеле, в Белых казармах 160-й Абхазский пехотный полк квартирует… – Астафьев закончил разминать папиросу, чиркнул спичкой и выпустил облачко дыма. – Так вот, служит там в одной из рот второго батальона подпрапорщик Казинец. Сам, так сказать, из местных, призывался из Дуяновки, воевал, видать, отлично, коль до погон с продольной лычкой дослужился и два Георгиевских креста имеет. Обратился он в начале сентября к ротному с рапортом отпустить домой на неделю по неотложной надобности. Ротный и поинтересовался – какая-такая неотложная нужда вдруг появилась. А подпрапорщик и ответил – хоть стой, хоть падай. Для охраны, мол, хлебного обоза из родной деревеньки! И поведал далее, что все подводы с хлебом возле самой Новой Белицы останавливают перекупы…

– Перекупы? – Название больно знакомое, в голове сразу возникает образ наглого нахрапистого водилы, гонявшего на продажу тачки из Германии и чувствовавшего себя хозяином жизни в стиле King of the Road.

– Не слышали о таких? – Штаб-ротмистр, улыбаясь, делает «лирическое» отступление: – Их еще называют ссыпщиками, кониками, прасолами, мартыхаями, в разных местах по-разному. Но суть одна. Вся эта шатия-братия нанимается владельцами лабазов, хлебных амбаров и магазинов, купцами, торгующими зерном. Их задача – встретить подводы с хлебом на подъезде к городу и обманом, или угрозами заставить крестьян продать через них своим хозяевам зерно по заниженным ценам. А если все же найдется кто смелый да прорвется в город, у него никто хлеб не покупает без договора с перекупом. Вот так помается-помается мужик, сунется в одно место, в другое, да и согласится. Не повезешь же обратно, да и лошадки зачастую не свои, а наемные, за них деньгами отдавать надо или тем же хлебом…

Астафьев делает паузу, затягиваясь папироской, затем продолжает:

– А у самих купцов да лабазников иной спектакль начинается. Берет хозяин на пробу горсть зерна из мешка и начинает чихвостить перекупа, мол, что ты, паршивец за зерно купил негодное. Крестьянин встревает, доказывая, что зерно хорошее, начинается спор, а тем временем купцовы подручные мешки взвешивают, с гирьками балуясь в свою пользу. А потом все из мешков в одну кучу ссыпается. И чешет земледелец в затылке – как так? Дома взвешивал, другой вес был. А перевешивать хозяин уже не дает, некогда ему, видите ли.

– М-да… Весело русскому мужику на Руси-матушке живется…

– Вы правы, Денис Анатольевич. А в нашем случае эти самые перекупы оказались, как на подбор, ребятками дюжими, да с ножами, с дубьем. Вот и попросили земляки нашего подпрапорщика помочь.

– Понятно. И что ротный?

– Ну, сам ничего решать не стал, обратился по команде к батальонному. Тот тоже не стал брать на себя ответственность, отрапортовал полковому командиру.

Блин, если б кто-нибудь из «нарочанцев» обратился ко мне с такой просьбой, весь батальон резвился бы дня три! А потом еще полгода все оставшиеся в живых шахер-махеры по ночам в холодном поту просыпались!..

– А тот в свою очередь к начальнику дивизии?

– Нет. Полковник Страдецкий сразу про Российский общевоинский союз вспомнил, членом коего и он сам, и офицеры с солдатами являются, в том числе и этот самый подпрапорщик. Вспомнил и то, что РОВС сам регент опекает и патронирует. И своей властью отправил селянам половину полкового обоза с возницами. А для пущего же спокойствия на дорогах добавил своим приказом команду конных разведчиков. Разумеется, все хлопоты по прокорму взяли на себя деревенские…

Михаил Владимирович раскуривает новую папиросу, пуская вверх облачко ароматного дыма, и продолжает:

– И вот пылит себе обоз, десяток крестьянских подвод вперед на полверсты отпустив. Останавливают их эти канальи-перекупщики. Кто с кулаками, кто с дубинами на селян лезут. И в разгар сего действа из-за ближайшей рощицы разъезд конных разведчиков появляется. И они невинным тоном интересуются, что, мол, тут у вас происходит. После чего, «разобравшись» в ситуации, по старой фронтовой привычке берут языков. А тут и мы появляемся, господин полковник, чтобы подстраховаться, с нашим начальством договорился.

Вот и получилось налицо явное нарушение Уложения о наказаниях уголовных, по которому все эти гаврики должны как минимум по полгода арестного дома получить. Они тут же, чтобы хотя бы частично избежать наказания, соглашаются своих хозяев-лабазников сдать с потрохами. Ну а дальше уже дело простое было. Взяли и этих голубчиков на горячем. Позакрывали, пока следствие будет идти, все их лабазы-магазины. Для проверки соответствия документов хранящимся запасам.

– В общем, я так понимаю, обиженных вашим невниманием не было? – Понимающе улыбаюсь собеседнику и рассказываю в ответ на его повествование историю о том, как небезызвестный ему Котяра провел свой первый офицерский отпуск…

– Поехал тогдашний подпоручик Ермошин в родную деревню к матери с давно уже законной женой Ганной, дабы познакомить наконец-то двух своих самых дорогих женщин. Он, как прапора получил в семнадцатом, сразу бумагу в офицерское собрание накатал. Типа, прошу разрешить, а то жениться хочется, аж челюсти сводит! Ганна – сирота, ей дядька свободный выбор дал, еще когда мы с ним в немецких тылах познакомились. Федор матери сразу отписал, когда вернулись, мол, есть невеста, хочу жениться. Та его в письме и благословила. А вот съездить домой получилось только в двадцатом. То питерский мятеж, то черноморский десант, то еще куча неотложных и важных дел.

На место приехали поздно вечером, на извозчике, осчастливленном хорошей суммой денег за пятиверстовый вояж с ветерком. Короче говоря, приезд героя на малую Родину никто из односельчан не зафиксировал. Наутро, отоспавшись с дороги, Ганна решила порадовать свекровь своим кулинарным искусством и для начала отправилась за водой к колодцу, благо недалеко было. И там, возле этого самого колодца, имела удовольствие «познакомиться» с местными бабами, пришедшими по тому же вопросу. Которые, тут же увидев конкурентку своим дочерям и племянницам, устроили ей допрос с пристрастием на тему «Кто такая и какого хрена тебе, лахудра, здесь надобно». Причем вопросы чередовались с не совсем лестными оценками Ганниной внешности. Наша девица-красавица, забывшая, когда с ней в последний раз так разговаривали, ответила в том же ключе, что только подняло градус общения примерно до температуры кипения. Тем временем на шум стала собираться сначала охочая до бесплатных развлечений детвора, а затем и часть мужского населения.

Один из пацанят, услышавший в этом хоре, с кем именно прекрасная незнакомка приехала, и понявший, что скоро может дойти до рукоприкладства, унесся звать Федьку-коваля. Котяра хоть и спросонья, но сразу вспомнил, что он – дома, и все уставы с наставлениями немного сдвинулись на задний план. И тем более забыл, что офицер Российской Императорской армии на публике должен всегда появляться одетым по форме при погонах и оружии, дабы видели все остальные, что данная категория подданных всегда на службе. А посему, облачившись в дальновидно прихваченную с собой подменку, поспешил выручать супружницу. Без труда пройдя очень недовольным носорогом через плотную толпу в эпицентр события, он собрался было увести Ганну подальше от своих излишне громких землячек, но разъяренные таким поворотом событий бабы стали орать раза в два громче.

А дело происходило на так называемой деревенской «площади», небольшом, хорошо утоптанном куске земли, где находились две единственные достопримечательности данной местности – общественный колодец и местная лавка, совмещенная с лабазом. Вот из лавки на шум и выполз ее хозяин, мучимый сразу двумя мыслями – как поправить здоровье после вчерашнего и какая-такая сволочь посмела разбудить его своими воплями. Оглядев бушующую человеческую стихию, вычленил в ней хоть и изрядно изменившегося, но по-прежнему старого заклятого врага, посему тут же в уме назначил его крайним и виноватым за все текущие неприятности. И не замедлил, рыкнув на уже относительно притихших баб, громко озвучить свои умозаключения. А когда рядом с ним появился гость-собутыльник, городовой, являвшийся хозяину то ли сватом, то ли кумом, в общем – «нашему забору троюродный плетень», решил перейти от слов к делу и, схватив в слегка дрожащие руки специальный дрын для выпроваживания из лавки надоедливых просителей и вразумления должников, помчался в атаку на Федора, в результате которой почему-то улетел в противоположную сторону от дрына, чудом не прободав насквозь колодезный сруб.

Урядник, видя такое вопиющее нарушение порядка, сначала рыкнул что-то нечленораздельное, затем прочистил горло, спугнув этим пару ворон с ближайшего тополя, и выдал уже более понятное: «Стоять, мерзавец!! Да я тебя!!» Продолжения не последовало, потому как Котяра, сообразив, что в присутствии блюстителя порядка, пусть и не в самой лучшей кондиции, вопрос нужно решать не банальным мордобитием, а сугубо официально, таким же громким рыком подал команду: «Всем стоять! Никуда не расходиться!», потом быстрым шагом, делая при этом вид, что никуда не торопится, схватил свою ненаглядную и помчался домой переодеваться.

А через несколько минут появился вновь, одетый по всей форме и слегка позванивая своим «иконостасом», чем вызвал шок и трепет у взрослых и восторженный визг у детворы. Причем больше всего этим переодеванием был поражен лавочник. Урядник, моментально сообразивший, что его шнурки с тремя лычками абсолютно не пляшут против золотистых офицерских погон с просветом и двумя звездочками, моментально превратился в ретивого служаку, но все же тихонько и вежливо попросил документ. Федор показал свое удостоверение, после чего блюститель порядка был готов «держать и не пущать» абсолютно любого из присутствующих по первому щелчку пальцев его благородия. Кто-то из селян тут же поинтересовался, как их земляк умудрился заслужить на грудь столько красивых блестящих штучек, на что Котяра попросил урядника, как человека несомненно грамотного, прочитать кое-что из этих самых документов громко и вслух.

«За отвагу и усердие, явленное при спасении от неприятеля» тот прочитал довольно бодро, потом секунд на десять споткнулся на титуловании «Ея Императорского Высочества великой княжны Ольги Николаевны», но все же добил фразу до конца. Пока народ с разинутыми ртами и выпученными глазами переваривал информацию, Федор, достав из кобуры «люгер» и ткнув им в брюхо лавочнику, вежливо поинтересовался, знает ли тот наставление генерала Драгомирова о том, что хоть офицер и должен быть смирен и безобиден, как овечка, но даже посягательство на малейшее оскорбление должно вызвать с его стороны возмездие мгновенное и рефлекторное.

Потом, обратив внимание на застывшего соляным столбом урядника, спросил, какое вообще положено наказание за подобные фортели, если вдруг он, Федор, вдруг ударится во всепрощенчество и стрелять не будет. Эмвэдэшник, сверля своего родственничка и собутыльника очень нехорошим взглядом, озвучил количество лет и месяцев, которые виновный проведет в крепких каменных стенах с окнами, забранными прочными железными решетками, отчего лавочнику совсем поплохело.

После чего его благородие подпоручик Ермошин, взяв бедолагу под локоток и само собой не промахнувшись при этом мимо болевой точки, предложил пройти в лавку и там уже более подробно все обсудить. Ввернув при этом с чисто галльским прононсом давно заученные в батальоне фразы «мон шер» и «тет-а-тет». Кстати, после этого лавочника в деревне за глаза только так и называли, правда, переиначив мон шера в Мойшу…

Уже внутри, дабы привести собеседника в более адекватное состояние, врезал ему «вьюнка»…

Видя непонимание термина Михаилом Владимировичем, объясняю подробней:

– Это когда правая рука относится назад для оплеухи, заставляя противника уйти в верхнюю защиту, и на том же движении корпуса левая пробивает в «солнышко» или в печень.

Проехав от входной двери до прилавка на седалищном нерве, лавочник сначала долго пытался вспомнить, как надо правильно дышать и говорить, после чего последовал конструктивный диалог. Результатом которого послужило их совместное появление на крыльце, где местный куркуль во всю мощь своей луженой глотки озвучил внезапно снизошедшее свыше на него благостное откровение после того, как их благородие соизволили великодушно помиловать придурка, за языком не следящего. И прощает всем своим дорогим и родным односельчанам абсолютно все долги. В доказательство чего свалил на землю все книги с кабальными записями, обильно полил их керосином из лично принесенной бутыли и собственноручно поджег.

Народ, поняв все правильно, дружно бухнулся в ноги и сказал большое спасибо от «всего обчества» не ему, а Котяре. А тот на прощание пообещал переливавшемуся от избытка чувств всеми цветами радуги лавочнику, что если узнает, что тот хоть одному его земляку припомнил старые долги, то снова приедет на побывку, но уже не один, а со своими друзьями-однополчанами, и что к тому времени желательно, чтобы у лавочника была готова личная комфортабельная могилка. Иначе хоронить его будут в личной выгребной яме…