Илья с Митяем уже ждали нас в станичном правлении, попивая чаек из свежевскипевшего самовара. Кружки нам уже были приготовлены, поэтому на дегустацию ушло не больше пяти минут, затем начался серьезный разговор.

– Зачем вы здесь – все тут сидящие знают, потому сразу переходим к главному вопросу. Золото течет за кордон ежели не рекой, то ручейками уж точно. Сведения эти – от штаб-ротмистра Полыхаева, куратора нашего из Благовещенского отделения корпуса.

– Ему можно верить?

– Павел Андреич перевелся сюда по рекомендации полковников Воронцова и Бессонова. – Михалыч иносказательно дает понять, что сей господин служит не только в ОКГБ, но и в «Священной дружине», и ему вполне можно доверять. – Он – наши глаза и уши и в городе, и по всему уезду. И связь с Питером у меня и у Александра Викторыча тоже через него. Так вот, по его словам, интересная картинка получается. Все старатели-одиночки сдают намытое людям Князя, местного бандитского главаря. Есть, конечно, те, кто пытается дойти до Амура и с китайцами договориться. Но тут не так уж много мест, где можно спокойно груз переправить, бандюкам они ведомы, и те почти все время сидят в засадах, маскируясь под таких же золотомойцев, охотников, лесорубов и прочую шушеру.

– А что известно об этом самом Князе? Кто таков, откуда взялся? – сразу пытаюсь «разложить все по полочкам».

– Это, Денис Анатольевич, интересная история, – в разговор вступает Тумин. – Пятнадцать лет назад на железнодорожную станцию под Гродеково хунхузы напали. Большим числом, около полутысячи. Убили начальника полицейского участка, охрану арестантского дома, своих дружков выпустили. Там помимо китаез и наши урки засветились, числом около полусотни. Они-то того ротмистра и застрелили. Своего вожака звали Князем. Да и до того о нем слава худая шла, местные аж в Гродеково ночевать уезжали из страха. Говорили, что он действительно князь и бывший офицер. Вскоре взяли его, судили. Оказалось, этот Князь с Кавказа приехал. Фадзинов, кажется, фамилия его. Мелкий торговец, когда японца воевали, разбогател на поставках мяса в армию. Поселился в Пограничной, открыл винную лавку. А ротмистр тот заведение закрыл. Только на том основании, что, мол, кавказцев не любит. А вскоре лавка сгорела по невыясненным причинам. Тогда Князь открыл ресторан с бильярдом, но ротмистр и его прикрыл, а потом по странной случайности и дом, Фадзиновым купленный, сгорел…

– Них… чего себе, страсти какие роковые!.. – Даже абсолютно всегда вежливый Буртасов чуть не дает эмоциям одержать верх, делясь впечатлениями от услышанного. – На ротмистра этого управы не нашлось?

– Напомню, Илья Алексеевич, это был тысяча девятьсот седьмой год. Таким вот ротмистрам тогда многое прощалось, лишь бы народ в узде держали… В общем, после пожара Князь исчез, подался на ту сторону, там сошелся с неким Вань Ды и с его помощью стал громить станции и села. Правда, через четыре месяца после налета на Пограничную его взяли. Присудили пятнадцать лет каторги. Прямо на суде Князь заявил, что сидеть он не будет, и где-то через три года сбежал. С тех пор крутится где-то рядом. Сначала грабил переселенцев, потом перекинулся на золото. Дружить с китайцем своим он не перестал, у того личная армия под две тысячи выросла, но сейчас он целиком и полностью занимается грызней со своими. У самого Князя по разным данным под рукой до четырех сотен, почти все – беглые каторжане.

– Насколько информация точная?

– Сведения получены от штаб-ротмистра Полыхаева, ему с самого приезда Князем заниматься поручили. Агенты говорят разное, но Павел Андреевич старается отделить правду от баек…

– Короче говоря, по этим сведениям, Князь почти полностью подмял под себя контрабанду золота вправо-влево от нас на добрых полторы сотни верст, – снова вступает в разговор Михалыч. – Если раньше он грабил одиночек-старателей и обозы с золотом, то по некоторым слухам есть у него теперь то ли два, то ли три прииска своих, негласных. Но где они – никто из «языков», к нам попадавших, не знает.

– У вас и «языки» бывают? – удивляется Буртасов.

– Двое. Были. С год назад тут недалеко как раз засадники те сидели раньше в одном местечке. Под рыбарей маскировались. Мы сходили пару-тройку раз, посмотрели тихонько, какую рыбку они ловят. А потом я с Митяем, Гриней, Егоркой и еще парой пластунов хороших решили стариной тряхнуть. Как раньше в пятнадцатом… Там как раз неподалеку малый род тунгусов подкочевал, мужиков-то всего и было – старик и два его сына, остальные – жены, дочки и совсем детвора. Вот рыбаки эти туда по бабам и стали шастать. Один из сынов ко мне прибежал, мол, помоги. Мы и помогли. Без стрельбы в клинки взяли всех, окромя двоих. Один все-таки сумел уйти, сволочь, а вот второго разговорили. Потом и остальных, кто на заимке, оставался железом приласкали. Месяц тихо было, затем новые гости пожаловали. С тем самым беглецом в качестве проводника. Мы и их положили, только с их главным сначала вдоволь погутарили. Тогда-то и узнали про прииски… Опосля этого где-то с месяц спустя тихое шевеление вокруг станицы началось. Следы там, кострища потухшие. Но нападать не решились. Ушли так же тихо.

– Местных не тронули?

– Нет. Я их от греха подальше к станице подтянул. Штоб ежели што выстрелы услыхать и на подмогу кинуться. Они-то те следочки и срисовали.

– Так… Понятненько… А скажи-ка мне, Григорий Михалыч, ты своего штаб-ротмистра можешь напрячь, чтобы он нужную информацию поискал?

– Я – нет. А вот ты, Денис Анатолич – вполне. Есть у тебя такие полномочия, он сам говорил, что депеша получена. Прям через два дня и озадачишь, Полыхаев как раз прибудет.

– Значит, время подумать еще есть. Пока что задумка одна – лишить его золота, лишить продовольствия, лишить возможности жить спокойно, чтобы ходили и оглядывались постоянно. А для этого нужно больше информации… И надо уточнить отношение к нему местных, я имею в виду тунгусов. От этого тоже многое зависит… Ладно, когда с пленными пойдем общаться?

– Так уже пообщались, Командир. – Митяй довольно улыбается. – Пока ты отсыпался да смотрины станице устраивал, мы с Ильей и пообщались.

– А чего молчали, тихушники зловредные?

– Так нас никто и не спрашивал. Сейчас вот разговор зашел, я и докладаю.

– Денис Анатолич, оба бандита созрели для откровенного разговора, – подает голос Буртасов в поддержку сотника.

– Ага, сначала сутки в мороженое мясо превращались, мы, когда наружу их вытащили – как огурчики были. Тока не зеленые, а синие, но все в пупырышках. – Митяй продолжает зубоскалить. – Да мы их сразу же согрели, по пять горяченьких выписали для начала. Оба уже рассказывают все, о чем знают и не знают, но догадываются.

– И чего такого важного они вам поведать соизволили?

– Обещали показать все свои тайные заимки в окрестностях, рассказали про прииск разгуляевский, точнее, уже княжеский, согласны провести нас туда. Но хотят, чтобы их потом отпустили… – деловито объясняет Буртасов, но потом его голос меняется: – Да, и еще… Разгуляй со своими несколько стойбищ уничтожил. Способных работать угоняли на прииск, остальных он лично расстреливал… Не жалел никого…

– Я его, суку драную, из-под земли достану! – Митяй в сердцах грохает кулаком по столу.

– Уймись, сотник. – Михалыч охолаживает подчиненного. – У нас теперь другие дела есть. Поважнее… Разведчиков своих собери, да пусть повспоминают места, где княжеские по берегам засадничают. Командир вон прогуляться туда хочет, по глазам вижу.

– Дак там…

– Ну и похрену, што земля уже буссинцев! Как на войне делать! Тихо пришли, тихо ушли, трупы за собой оставив! Зверье потом заместо вас все косточки порастащит, следы попрячет!..

– Григорий Михалыч, засады выбить – это, конечно, хорошо. Но я бы сначала на прииск наведался, – определяю очередность действий, как я это понимаю.

– Я знаю, что мнение бывает командирское и неправильное, – Гриша говорит уже спокойней. – Но я бы дождался приезда Полыхаева, вдруг у него что-то интересное по этому вопросу есть. А береговых разбойничков прошерстить – типа отвлекающего удара будет.

– Ладно, возможно, ты и прав, господин атаман. – В конце концов Михалыч в местной обстановке лучше разбирается.

– Митяй, значит, в шесть вечера приведешь своих на постановку задач. А до того мы с Денисом Анатоличем съездим кой-куда. Александр Василич, ты за главного пока остаешься…

* * *

Из станицы мы выехали вдвоем. Пока я под Гришино негромкое ворчание о том, что в тайге без длинного ствола делать нечего, пусть даже на полчаса собрался, менял «бергмана» на винчестер 1895, мне оседлали смирную «разъездную» кобылку, и мы тронулись. Без полагавшейся в таких случаях атаманской свиты – Михалыч сказал, что там, куда мы едем, безопасно, а многолюдства то место не терпит. Заинтриговал, однако…

Вскоре свернули с дороги на еле заметную среди сосен тропу и неспешным шагом ехали по ней, пока не очутились на небольшой полянке с полуразвалившейся избушкой в виде местной достопримечательности. Стреножив свое средство передвижения и отпустив в таком виде лакомиться свежей травкой, усаживаюсь на почерневшую и потрескавшуюся от времени завалинку рядом с Митяевым, явно кайфующим с зажмуренными глазами под солнечными лучами.

– Гриш, за каким таким овощем мы сюда приперлись? Других дел нет?..

– Познакомить тебя хочу кое с кем. Посиди вот рядом, да подожди немного. Место уж тут больно хорошее… – Михалыч всем своим видом напоминает сейчас сытого блаженствующего кота, ясно давая понять, что в данный момент продолжения разговора не будет.

Ничего не остается, как последовать его примеру. Сквозь закрытые веки солнечные лучи, пробиваясь через листву, рисуют абстрактно-фантастические картины различных оттенков красного колера, кто-то пернатый тихонько щебечет и щелкает в кустах… Идиллия лесная, блин! Если не вспоминать о поставленной задаче и сроках ее выполнения… Что-то еле уловимо меняется в окружающей действительности, и одновременно с этим ощущением, открывая глаза, слышу Гришин голос:

– Бэркэнчэ, хватит уже прятаться, иди сюда!..

Через несколько секунд, раздвигая ветви кустов, на поляну выходит тунгус… Жилистая, крепенькая такая фигура, плавные уверенные движения… Лицо незнакомое, зрительная память у меня вообще-то неплохая, с этим я еще не встречался, единственное приметное в его облике – вышитые на одежде узоры, я у охраны старого шамана такие же видел. А первое, что привлекает внимание – колчан со стрелами и лук. Как я понимаю, непростой. Хороший мастер потрудился над этим шедевром. И происхождения, скорее всего, «мэйд ин Чайна». Необычная форма с почти изломанными наружу прямыми кончиками рогов, несколько золотых иероглифов на черном фоне, покрытые лаком…

– Здравствуй, атаман. – Лучник останавливается перед вставшим Михалычем. – Зачем звал?

– И ты здравствуй, Бэркэ. Дело у меня к тебе есть. Даже не у меня, а у моего брата. – Гриша поворачивается ко мне.

– Он не похож на тебя, атаман…

– В моих жилах течет его кровь. И мне, и ему этого достаточно. – Надо ставить этого лешего на место, а то как-то неправильно он разговаривает.

– Я знаю атамана. Я знаю, что он сделал для моего народа. Тебя я не знаю. – Тунгус невозмутимо смотрит на меня. Чингачгук, блин, амурского розлива! Сейчас еще поднимет правую ладонь вверх и изречет: «Хау. Я все сказал», как в том древнем фильме!..

– Бэркэ, помнишь ты мне говорил, что в стойбищах убивали твоих сородичей? У нас есть два бандита, которые это делали. – Михалыч не дает разгореться конфликту. – Мы отдадим их тебе, но сначала мой брат хочет, чтобы они показали, куда увели остальных. Но чтобы они не соврали, нужен опытный проводник.

– Только двое? – Тунгус двумя словами пытается выразить максимум иронии.

– Их было много. Остальных мы… отдали вашему богу Харги, – пытаюсь на понятном таежному жителю языке объяснить дефицит пленных.

– Я не могу читать в душах других людей. Приходи сюда через три дня. Если ты не обманул, мы будем говорить.

Тунгус разворачивается и идет к кустам. Михалыч предостерегающе поднимает руку и, только когда спина скрывается в листве, негромко говорит:

– М-дя… Не получилось с налета. Ну, значит, через три денька продолжим…

– Гриша, это что за хрен с таежного бугра здесь комедию ломал? – на обратном пути пытаюсь в максимально вежливой форме узнать поподробней о недавнем собеседнике.

– Этот-то?.. Помнишь, я тебе о тунгусах говорил, которых «рыбаки» княжеские обижали? Я их прям у себя под боком поселил. И потом ездил к ним пару раз посмотреть на их житье-бытье. И там с этим Бэркэ и пересекся. С виду-то он – простой охотник, да в стойбище ему такое уважение выказывали, иного царедворца завидки возьмут. Он тогда спросил, можно ли еще двум семьям на моей земле обосноваться. Я добро дал, но торговались мы за место, как те два одессита на Привозе. Силен мужик!..

А зимой они голодать стали. Купцы, твари жадные, их чуть ли не вусмерть спаивали и меха по дешевке покупали. Вот припасы-то и кончились чуть ли не сразу после Рождества. Я казачий круг собрал, объяснил станичникам, что к чему, подсобили мы им. И муки дали, и соли, и патронов отсыпали малость. Потом доктор наш здорово помог, пару их девок с того света вытащил, – те под лед провалились и померзли, пока обратно до стойбища добирались. Тогда-то Бэркэ снова появился. Очень интересовался, чем за подарки наши расплачиваться придется.

– Так вот прямо и спросил? – задаю вопрос, чтобы разговор в монолог не превращался.

– Так вот прямо и спросил. А я ему прямо и ответил, что ежели кого чужого в тайге увидят, пущай нам весточку передадут да проследят, если возможность будет. А так ничего более и не надо. Удивился он, но с тех пор север и запад, считай, у меня прикрыты. Чуть что – «вестовой» у ворот.

Таким макаром однажды на банду вышли. Чуть не опоздали, урки собрались дальнее стойбище «на нож» брать, да мои пластуны подоспели. Троих выживших я Бэркэ отдал. И объяснил, что в Благовещенск их вести – много чести, да и суд может оправдать за недоказанностью. А вы, мол, по правде с ними решите. Вот тогда он мне вот такую штукенцию и вручил… – Михалыч достает из нагрудного кармана костяную пластинку в виде птичьего пера, как две капли воды похожую на ту, что лежит у меня в кармане.

– А у меня покрасивей будет, – достаю и показываю свое «перышко», затем, улыбаясь, наблюдаю за Гришиной реакцией.

Пару секунд он оторопело глядит на меня, затем моя кобылка, испуганно прянув ушами, шарахается в сторону от его хохота, а его жеребец, выгнув шею, почти по-человечески укоризненно смотрит на своего седока.

– Денис!.. Братка!.. Какого ж ты!.. Ох, и спектакля через три дня будет!.. – Мой кровный братец никак не может успокоиться. – Ну ты даешь!..

– Ну и что в них особенного? – пытаюсь вернуть разговор в конструктивное русло.

– Кха-гхм… Ты где его взял?

– На последней заимке ночевали вместе с тунгусами твоими. Там был старый шаман, девчонка и человек шесть, наверное, из его то ли свиты, то ли охраны. Он и дал, вернее, отдарился за ружье охотничье, что на Разгуляе взяли. Сказал, что теперь каждый тунгус в случае чего поможет, если показать.

– Ну и чего ты это Бэркэнчэ не показал?

– Так он меня в упор не видел, только с тобой разговаривал… Слушай, а кто он такой вообще, этот шаман?

– Да этого толком никто и не знает. Может быть, Полыхаев, когда приедет, подробней расскажет. Я знаю только, что все местные тунгусские роды его слушаются беспрекословно. Мы называем его Таежником, или Таежным Стариком. И я по пальцам одной руки могу пересчитать, кто его лично видел. А Бэркэ, по слухам, то ли его сын, то ли еще какой родственник. И Старик, по тем же слухам, его поставил за местной землей смотреть…

– Ну, мы на ночевке с ним случайно пересеклись…

– Не-а, Денис Анатолич, это у нас с тобой что-то случайно может произойти, а у Таежника так не бывает. Ждал он, скорее всего, тебя. И перо это не просто так вручил… Люди разное говорили, но не удивлюсь, ежели он по нему тебя найти в тайге сможет. Болтали всякое… Ладно, поехали, чего время тянуть…