Утро началось с падения чего-то тяжелого за стенкой, а потом и приглушенно-сердитого монолога хозяйки, устроившей словесное внушение дочери за несанкционированный шум, причем «растопыра» и «раскоряка» были не самыми серьезными статьями обвинения.

Ого! А солнце-то уже высоко!.. И стрелки на часах повергают в душевный раздрай. С одной стороны – охренеть, уже почти десять, с другой – после вагонных и бивуачных ночевок в ожидании возможного нападения выспаться на нормальной кровати, да в безопасности… Когда еще такое удовольствие получишь!

На правах почти родственника и вообще гражданского шпака считаю достаточным натянуть шаровары и сапоги, после чего выхожу через залу в сенцы, затем спускаюсь с крыльца – «порожка» на утоптанную землю – и направляюсь к рукомойнику-мойдодыру, стоящему во дворе.

– Доброго утречка, Денис Анатолич!

Пройти удается несколько шагов, затем приходится развернуться, дабы хозяйку поприветствовать.

– И вам утро доброе, Настасья Павловна!

– Разбудила вас все-таки коза эта мелкая. Холодненького ничего не желаете? Кваску там, аль рассольчика? – Гришина супруга, улыбаясь, стоит возле приоткрытой двери «низов», которые всякие гении от архитектуры гораздо позже глубокомысленно обзовут цокольным этажом.

– Да нет, спасибо. Вчера вроде бы не сильно увлекались.

– Ну тогда я на стол собирать буду, завтракать пора. Да и сами-то поторопитесь, не то прискачет сейчас Катеринка-то. Да и атаман мой подойти уже должен вскорости…

Атаман подошел, когда я, не торопясь позавтракав, уже почти закончил исправлять свой вчерашний косяк. Привез в подарок Гришиной дочке складной кукольный домик – чемоданчик, завидев который эта юная леди оглушила присутствующих восторженным ультразвуком и порадовала прыжками почти до потолка. Но потом ее ждал жестокий облом – Настасья припахала дочку себе в помощь накрывать на стол. Жестким приказным тоном. Оная дочка матери перечить не решилась и удалилась на кухню с глазами, полными слез, и гордо вскинутой головой. Пришлось пообещать страдалице утром собрать и расставить по местам кукольную мебель, благо дело было знакомое – точно такой же домик давно прописался в Машунькиной комнате.

– Что, дядька Денис, не успел проснуться как следует, уже припахали? – Гриша добродушно усмехается в усы, глядя, как я осторожно вкручиваю ножки в обеденный столик. – Тонкая работа, не для всяких рук. Задорого брал?

– Во-первых, – не дороже денег. А во-вторых, мне по знакомству сделали.

– Это што ж за знакомец у тебя такой рукастый, а, Денис Анатолич?

– Не у меня, Григорий Михалыч, а у нас. Ты его тоже знаешь… Не догадался еще?.. Кто у нас в батальоне на все руки мастер был?

– Платошка, што ль?

– Это раньше он был Платошка. А ныне – Платон Феоктистович Ковригин, резных дел мастер и уважаемый человек. Два года назад ушел на дембель, домой не поехал, остался в Подмосковье. Сколотил артель столяров да резчиков. Лавку купил, чтоб шедевры свои продавать. Я ему несколько идей подкинул, до чего другие еще не дотумкали. Шахматы резные он и раньше мастерил, а тут сподобился сделать русских дружинников княжьих против тевтонских рыцарей, потом чудо-богатыри суворовские у него против турок здорово получились. Теперь очередь на шахматы эти на полгода вперед расписана. А еще ему гравюры с видом на Кремль подкинул, так он с их помощью резные картины сделал, да такие, что одну из них градоначальник московский счел очен-но полезным у себя в кабинете на стену повесить – сейчас же патриотом быть модно. Потом к нему архиерей какой-то в гости нагрянул, теперь господин Ковригин один из подмосковных монастырей резьбой своей украшает с его благословления. И вроде как из Троице-Сергиевой лавры к нему подкатывали. И поскольку регент указ подписал о приравнивании резчиков к художникам и стаж срезал, то вскорости господину Ковригину звание почетного гражданина светит. А ты говоришь – Платошка…

– Ладно, с Катькой моей вечером понянькаешься, коль желание не пропадет. Когда Митяй с Туминым освободятся, про другое у нас разговор будет. А пока пойдемте-ка, вашскородь, я владения свои покажу да похвастаюсь…

* * *

Чтобы не бродить в грустном одиночестве, собрались было позвать с собой Буртасова, но оказалось, что он на пару с Митяем уже умотал куда-то по делам. Пришлось все же изображать Шерлока Холмса с доктором Ватсоном, причем роль последнего досталась мне.

– Ничего глаз не цепляет, Денис Анатолич? – Митяев с хитрым прищуром смотрит на меня.

– Пока вроде нет. Разве что дозорных вышек понатыкали слишком часто и бревен на них не пожалели. С чего бы такая гигантомания в тебе проснулась, Григорий Михалыч? Погоди, они же на два посадочных места рассчитаны, насколько я вижу?.. – В голову приходит интересная мысль, которую тут же и озвучиваю: – Так вот для чего я тебе «льюисы» через всю Россию тащил!

– Угадал. – Атаман расплывается в довольной улыбке. – Каждая под двух номеров рассчитана. Изнутри котельным железом оббита, да щиток ешо на петлях присобачен с прорезями. Подымаешь его, щеколдами к угловым бревнам крепишь, и в пять секунд такой вот дот на курьих ножках получается… А больше ничего не заметил?

– Центральная улица у тебя прямая и слишком широкая. Только не пойму зачем. И хаты ваши расположены непонятно. На Дону у тебя все курени крыльцом на улицу были поставлены, а здесь кто туда, кто сюда.

– Штоб ты знал, Денис, тут умные люди в погонах месяц голову ломали при планировке. – Михалыч становится серьезным. – Курени… ты правильно заметил, строились здесь по нашенскому донскому обычаю. Низы тока не из камня – лиственницей выкладывались. Снаружи дегтем мазались, изнутри – маслом, льняным с воском мешанным, да торцы у бревен расклепывали. Строители Богом клялись, что сотню лет простоят, а то и поболее. И у каждого одно, а то и два оконца в этих самых низах амбразурами сделаны. И тоже под пулеметы. И сектора обстрела свои все знают. На случай, ежели кто дурной найдется, штоб в станицу лихой атакой влететь.

– А если снаружи штурмовать будут? Насколько я знаю, банды могут и объединиться. Вот и получится «войско» голов в двести-триста. Что тогда? Крепостных стен у тебя нет, одни плетни, да колючки в один ряд, рядом луг, на котором коровы пасутся. Пройдут, как по проспекту.

– А на такой случай по три-четыре вышки на каждую директрису смотрят, и в амбарах да сараях для стрелков места оборудованы, и, как последний козырь… Знаешь, куда из нашего батальона твои железяки подевались? Минометы надкалиберные?

– Ну, уехали они в Царское Село, в Артиллерийскую школу. Прошли испытания, были признаны условно годными, доработка им, видите ли, понадобилась, каждую заклепку и каждый болтик по-научному обосновать решили… У тебя они?

– Ага. Федор Артурыч твой позаботился. И припас к ним – тоже. По две сотни выстрелов на ствол, не считая практических…

– Ну, с жилой зоной все ясно – и с охраной-обороной, и со всем остальным… – подвожу итог после недолгой прогулки по главной улице, совмещенной с посещением магазинчика и лицезрением не успевшей потемнеть от времени церкви на площади. – А с промтехзоной как?

– Во как! Пром… Тех… Зона… Ты, Денис Анатолич, вроде как и по-русски гутаришь, да только понять тебя иногда трудновато, – притворно сокрушается Михалыч, продолжая потом свою мысль несколько неожиданно: – Лавка «Продажа разнаго товару», конечно, не «Мюр и Мерилиз», а церковка наша – не Исаакий и не Спас-на-Крови. Ну да мы на столицу и не претендуем. Так что будь проще, и люди к тебе потянутся. Сказал бы просто, что хочешь за мостик прогуляться…

– Хорошо, как скажешь. Хочу за мостик прогуляться. Веди… Сусанин… – Интересно, кто ему эту фразочку озвучил? Или я сам по дурости когда-то лопухнулся?..

– Сусанин, говоришь? – Митяев многозначительно улыбается. – Не, болота у нас тут, конечно, есть, как не быть…

– Блин, Гриша, показывай свое царство-государство, а потом пойдем беседы беседовать и разговоры разговаривать!

– Пойдем уж, нетерпеливый…

Мост построили основательный, с мощными «быками» и ледоломами. И по «случайному» совпадению рядом стояла очередная дозорно-пулеметная вышка. Ну, оно и понятно, в самой станице казаки живут да «бомонд», причем даже не весь. Немцы, как оказалось, обитают в доме «для начальства» рядом со своим детищем, там же ютится и телеграфист поближе к волшебной птице «радива». Скорее всего из-за того, чтобы провода далеко не тянуть.

Длинный бревенчатый цех лесопилки тянется вдоль берега, где хранятся штабеля бревен, потихоньку перетаскиваемых на распиловку «бульдогами». Дальше стоят три вполне приличных на первый взгляд барака – две общаги для нанятых артелей и столовка, как объяснил Михалыч. Ничего из показанного особого интереса не вызвало, чего нельзя было сказать о том, что таилось за высоким забором из массивного горбыля по другую сторону дороги.

Прохожу вслед за атаманом через высокую калитку, и на мою неподготовленную головушку кирпичом из поднебесья обрушивается дежавю. Такое ощущение, будто в свой родной батальон попал. Такой, каким он был года четыре назад. Полоса препятствий, площадка с песком для рукопашки, «скамейка дружбы», турники, брусья и даже футбольное поле в миниатюре… И, что характерно, ни одно из учебных мест не пустует.

– Двадцать восемь!.. Двадцать девять!.. Тридцать!.. – На скамейке, вцепившись в плечи соседей, качает пресс и хоровым ревом выводит счет десяток казаков… Нет, для казаков они слишком молоды…

– Тумин своих малолетков гоняет, – гордясь произведенным эффектом, поясняет Григорий свет Михалыч. – По твоей, между прочим, методе.

Да вижу, вижу. Загорелые взмокшие тела по форме номер два и на перекладинах, и на брусьях. Чуть подальше десяток хлопцев крутят шашки, фланкировку учат, за ними… Офигеть!! Не забыл Гриша тот наш Высочайший смотр! Комплекс рукопашного боя с карабинами на шестнадцать счетов в исполнении еще одного десятка!.. А за ними – следующий десяток, отрабатывающий изготовку к стрельбе. До боли родное: «Стоя – с колена – лежа – направо стоя – с колена – лежа – налево стоя – с колена – лежа…»

– Не туда глядишь, Денис Анатолич. – Митяев показывает правее, на площадку, где, разбившись на пары, подрастающее поколение отрабатывает бой без оружия… Ага, только вот поколение это не мужескаго, а женскаго пола. Потому в шароварах и нательных рубахах. Но все равно есть на что посмотреть!.. Такие ладные фигурки никакой одеждой не скроешь…

– И что, Александр Викторович сам с ними возится?

– Нет, с девками возиться никакого времени не хватит. У них за взводного знаешь кто? – Михалыч хитро прищуривается и, не дождавшись моей версии, сам раскрывает тайну: – Васька.

– Кто?! Ты же сюда только семейных отбирал!

– Ага, ее переспоришь, как же! – ворчит Гриша. – А то ты эту девку не распознал, когда ко мне в гости ездил.

Ну да, ну да! Василиса Андреевна Замятина, сестричка Егорки-Змея. Шаровая молния, бестия в юбке, казачка шестнадцати лет от роду и красоты действительно редкой, но с язычком острым и за словом в карман никогда не лезущая. Причина постоянных раздоров между казачками аж трех уважаемых донских станиц. С каким, наверное, облегчением вздохнули атаманы, когда эта причина раздоров исчезла!

– И ты согласился?

– Гласно – нет. – Михалыч снова улыбается. – Егор ее втихаря в эшелон запихнул, а на месте все и вскрылось. Ежели помнишь – от их роду только они вдвоем и остались. Не поднялась рука брата с сестрой разлучить.

– Так у нее норов еще тот. Никого же за авторитет не признавала.

– Я ее на казачьем кругу перед всеми предупредил. Один залет – неделя в холодной, второй – гуляй на все четыре стороны. И все казаки меня в том поддержали.

– И как?

– Как-как… Месяца не прошло, пришлось в поруб сажать. Вот я и посадил. Вместе с братцем. О чем они там промеж собой всю седмицу толковали – не ведаю, но когда выпустили – совсем другим человеком стала. Смог, видать, Егорка по-родственному убедить. Теперь у есаула первой помощницей ходит. И два десятка девок слушаются пуще батьки с мамкой своих.

– И что, вы тут каждый день в войнушку играете?

– Нет конечно же. Других дел хватает. У нас интендантов нет, никто ничего со складов не притаранит. Два дня в неделю у них учеба эта. А остальное время – по хозяйству шуршат, особливо девки – у них-то точно дел не перечесть… Ну што, нагляделся? Или ешо чего показать? А то вон есаул мой идет, пойдем сейчас секретное совещание учинять…