До станицы мы добрались часикам к двум пополудни. Могли бы и минут на двадцать раньше, но притормозили за версту, чтобы якобы последний лоск на одежде и сапогах навести. А на самом деле было у меня очень стойкое ощущение, что смотрят на нас из придорожных кустиков чьи-то любопытные глазки. Не враждебно, а изучающе. Поделился сомнениями с Митяем, мало ли, может это часть сценария торжественной встречи, но он сразу сказал, что – нет, затем признался, что и ему чуйка, как тот дятел, все темечко по этому же поводу проклевала. Решили ехать дальше спокойно, но наготове, а сотник сразу по прибытии вышлет пару своих пластунов, чтобы поискали следы, а, в идеале, и их обладателя.

Въехали неторопливо и, ведомые Митяем, направились представляться «местной власти», сопровождаемые умеренно любопытными взглядами взрослого населения и оживленным гомоном мальчишек-казачат, которые тут же организовали свою группу «почетного эскорта», мельтеша возле телег и нахально обсуждая внешний вид и оружие прибывших с апломбом, заимствованным у старшего поколения, для которого все остальные жители планеты были людьми в принципе неплохими, но явно не дотягивавшими по совокупности тактико-технических характеристик до казацкого сословия.

Несколько минут подобной критики, и мы, оставив справа церковь, останавливаемся на площади у станичного правления – длинного бревенчатого здания с тремя входами. Мелковозрастная щеглота, то ли понимая официальность момента, то ли на всякий случай и во избежание лишних неприятностей отстает и незаметно исчезает за заборами и плетнями. И, наверное, правильно. Ибо на крыльце центрального входа появляется станичный атаман Григорий Михайлович Митяев.

Ага, а на погонах уже «рельсы» с тремя звездами, последний раз я его видел есаулом, а теперь войсковой старшина. И смотрит этот казачий подполковник на нас, тщетно пытаясь замаскировать дружескую ухмылку в тридцать два до сих пор незнакомых с дантистом зуба вежливой и официальной улыбкой.

На шаг позади стоит, как я понимаю, его зам. С есаульскими погонами и незнакомым фейсом. Высокий, черноволосый, не хиляк, держится уверенно, смотрит внимательно, на груди Георгий и Владимир с мечами и бантом. Всеобщего ликования не поддерживает. Ладно, пойдем познакомимся. Тем более что Буртасов уже на полпути к крыльцу…

Официальное представление о том, что горный инженер Буртасов и отставной штабс-капитан Пупкин возглавляют картографическую экспедицию от Русского географического общества, занимает минуту, затем есаул, понимающе улыбнувшись, отправляется размещать народ в казарму, выделенную нам для проживания, а мы проходим в кабинет. И минуту пытаемся с Михалычем, довольно урча, проверить обнимашками, у кого ребра крепче. Митяй откровенно лыбится, глядя на наши костоломные соревнования. Илья же, когда мы расцепились, сразу ушел в отказ, мотивируя тем, что если господа полковник и подполковник пытаются заняться взаимным членовредительством, то он, как младший по чину, не смеет им мешать, но его собственные кости ему еще пригодятся, чтобы сайгаком носиться по местной тайге.

– У меня обитать будете! – с ходу оповещает Михалыч. – Мне Катька проходу не дает, когда да когда дядька Денис ее любимый заявится. Приехал, вот и расхлебывай.

– Погоди, Гриша. За предложение – спасибо огромное, но не обижайся, мы лучше с остальными будем. В первую очередь – из конспирации. А видеться и с тобой, и с дочей твоей все равно постоянно придется. Скажи лучше, куда пленных деть.

– Пленных? – Митяев сначала удивленно смотрит на меня, затем улыбается. – Ах, ну да! Я ж и забыл, что нашему Командиру в дороге скучновато бывает. До кого на сей раз доколупался, Денис Анатольевич?

– То не мы до них, а они до нас. Только вот рылом не вышли малехо. Банда Разгуляя. Взяли его и еще двоих языками, остальных положили. Да только он этой ночью уйти сумел. Сам не знаю, как.

– Уйти?! От твоих?!

– То моя вина, Григорий Михалыч. – Митяй моментом стирает с лица улыбку.

– …Ладно… Опосля погутарим… Пока что их – в холодную. Обшмонать, только подштанники оставить. Караул от второй сотни. Иди распорядись… И глазом мне тут не сверкай! Твои уже накараулили!.. – Проводив суровым взглядом своего подчиненного, Михалыч, остывая, молчит минуту, затем продолжает разговор: – Ушел Разгуляй… Хреново. Интересно было бы с ним поговорить, ходили тут разные слухи…

– Ну так с его пристяжью и поговорим. Пускай даже и знают меньше, но что-то да расскажут.

– Ага, и куда мне их потом, опосля разговора деть? – Гриша снова замолкает в задумчивости, затем принимает какое-то решение: – Хотя… Если подтвердят они слухи эти, знаю я, кому их отдать… Ладно, потом все обговорим. Ты, Денис Анатолич, как насчет легкого перекуса, потом – в баньку, а уж после и отметим ваш приезд…

Свежий ветерок с реки неожиданно и приятно холодит кожу, в тайге все же душновато было. Или это после баньки так кажется? Сколько мы… Три раза в парилке друг о друга веники мочалили? А теперь вот сижу на завалинке чистый, до скрипа отдраенный и потому розовый, как та часть младенца, где спина теряет свое благородное значение и превращается в ноги. Квасок попиваю ядреный, холоднющий, из погреба, и сидящего рядом такого же, как я, разомлевшего Михалыча слушаю. Сначала я ему о своей жизни рассказывал, теперь его очередь.

– Первая зима самая тяжкая была. Мы-то, донцы, к другим погодам привычны, а тут… Морозами-то нас не удивить, но когда за минус тридцать!.. И снега поболе, чем на Дону, но все же не так, как ты про свой Томск рассказывал… Но справились. Баб с ребятишками-то не было, дома пооставались. Вот там вой был при отправке! Как на войну казаков провожали. Но хоть и на все готовое приехали, все одно трудно привыкать было. Земля другая, охота другая, рыбалка – тож. Соседи, особенно буссинские, волками на нас смотрели. Ну, это и понятно, деды их сами строились, льгот особых не имели, а тут приехали какие-то залетные, да на все готовое, и дома стоят, и даже землица кое-где почищена…

– И что, не дружите?.. Оп-па. – Дотягиваюсь до кисета и набиваю трубку.

– Ну, не так, чтобы очень. Тут мы еще в прошлом году на летнем учении первые места взяли по фланкировке и стрельбе, так они вообще взбеленились. В драку полезли, да еще и огребли по самые-самые… И несунов всякого запретного мы почти что всех повывели. Осталось человек пять, да мы с ними приятельствуем. – Видя мою удивленную физиономию, Михалыч усмехается и объясняет: – Они сюда новости тащат. Кто чего там за речкой не поделил, кто чем заняться решил, кто куда собрался, ну и так далее. А для прикрытия ханшин свой везут. Дрянь, конечно, но дешевый.

– И что, вы эту гадость сами пьете и другим не мешаете?

– Не-а. У меня тут двое германцев обитают, Генрих и Михель… Не-не, не пленные. Погодь… П-ф-ф… Ф-ф-ф-у-у… Хорош табачок, не то, что горлодер наш. – Михалыч, глядя на меня, тоже соблазняется трубочкой и через несколько секунд с удовольствием выпускает клубы лично ему привезенного «Кэпстена» в атмосферу. – Не ведаю, в курсе ты или нет, но академик твой, Иван Петрович, не иначе, нам здорово подсобил. На том заводе рядом с его Институтом, где раньше бронеходы делали, сейчас разную другую технику клепают. Вот он и упросил тех американцев, чтоб лесопилку нам купили. Да не сразу, а по частям, как их инженера посчитали. А заводчики эти уже мне, грешному, лично кредит дали аж на десять годков…

Ага, знаем мы такое дело, лизинг называется. Только вот Михалычу облизинговывать никого, думаю, не пришлось. Имея в поручителях академика, а, читая между строчек – и регента.

– Вот пилораму и прислали. А еще небольшой паровик к ней на две с половиной сотни лошадок. И двух германцев, инженеров. Механика да электрика. А те оказались ребятки грамотные и хваткие. Попробовали разок китайское пойло, отболели наутро свое, а к ужину ко мне прибежали. Мол, надо что-то делать, нельзя такое пить. Я им рассказал, что китайцы ханшин свой подогревают, чтобы вся сивуха испарилась. Они и так попробовали, на следующее утро опять отболели, а потом за ум взялись. Выпросили у меня разрешение самим в течение недели поэспи… Экспе… Короче, науку свою применить. И ведь получилось у них! Через березовые угольки пропускают, еще чего-то там шаманят. Вот сейчас обедать пойдем, сам попробуешь. Смирновской не уступит. Они ее в те же бутылки разливают да паре купчишек оптом сдают. А те уже дальше расторговываются, в самом Благовещенске «на ура» идет… Все, давай докуриваем, одеваемся и пошли. Настасья, поди, уже по второму разу все греет, получим сейчас по выговору, как сам когда-то говаривал – «в части касающейся». А потом часиков в шесть вся наша станичная интеллигенция соберется. – Митяев ехидно усмехается. – Обычай у нас такой в станице. Кто новый приезжает, помимо казаков само собой, все собираются и слушают как там житие-бытие на Руси-матушке проистекает. Вот и тебе с Ильей Алексеичем придется сегодня с нашим бомондом познакомиться, да за лекторов поработать и про Столицы соловушками поразливаться…