«Спасенышей» подсадили к Тимохе с Аленой, там им спокойней будет – вроде как коллеги в некотором смысле, вот и есть, о чем потолковать. Так оно и получилось. На стоянке они скучковались своим кружком, что-то оживленно обсуждая. Да и сам мужик повеселел, ему сверху тот боров аж полсотни отслюнявил, видимо, опасаясь, что он с моей подачи может к господам из ОКГБ сунуться. Ну, в принципе, – вполне достойная плата за среднюю отбитость организма и отшлепанную задницу дочери.

Быстренько разбили лагерь, поужинали приготовленным нашими «кухарками» кулешом с копченой свининкой и завалились спать. Естественно, кроме костровых-часовых. С летающей гадостью разобрались с помощью очередной фишки академика Павлова. Этой чуть маслянистой жидкостью, по заверениям Ивана Петровича, следовало смочить любой кусок ткани, и все кровососущее население облепляло его и наслаждалось своим вампирским счастьем до самого утра, не обращая внимания на какие-то там теплокровные организмы. Поэтому развешанный на колышках между телегами пяток отслуживших установленные сроки портянок отлично решил проблему. К тому же народ решил ночевать в палатках, которые и поставил с завидной поспешностью.

Но выспаться было не суждено. Меня тихонько хлопают по ноге, сажусь и выслушиваю доклад шепотом от очередного бдящего:

– Командир, смотрят за нами.

– Кто? Где?

– От дороги. Человека два, может три.

– Буди Сашку, пусть он глянет.

Боец исчезает, а я вылезаю из-под полога, старательно делая вид, что очень нужно сбегать до ветру. Через минуту подползает наш ПНВ[2], один из снайперов, светловолосый и голубоглазый крепыш Александр Суровцев. У человека врожденное ночное зрение, видит, как кошка. Ставлю ему задачу и вместе с другим диверсом он исчезает в темноте, а мне приходится изображать «дежурного по пепелищу».

Минут через десять они появляются, и Сашка подтверждает, что шесть наглых и бесстыжих глазенок смотрят, как мы почивать изволим.

– Саш, поднимай свою тройку, и спеленайте их. Только очень тихо. Мало ли кто еще вокруг шарится…

Небо на востоке начало светлеть и наливаться сиренево-розовым, когда к костерку подтащили двух связанных мужичков, судя по одежке – охотников. Вроде бы чужие, не те, с кем вечером схлестнулись. Рядом кинули две охотничьи «тулки» и мосинский карабин.

– Одного кончить пришлось, иначе бы шумнули, – отвечает на немой вопрос один из «призраков».

М-дя, не повезло бедняге. А с другой стороны – спал бы сейчас себе спокойненько у какого-нибудь костерка, глядишь, и жив бы остался. Разведгруппа в тылу свидетелей не оставляет. Особенно таких…

– Добро. Поупражняйтесь, ребятки, в полевых допросах. Очень уж интересно, что за гости к нам пожаловали, – даю ценные указания, залезая в карман за портсигаром…

* * *

– В банде четырнадцать человек. В основном – беглые каторжане. Девять… Восемь винтовок, три охотничьих ружья. Обитают отсюда верст за двадцать где-то в тайге на заимках по пять-шесть человек. Атаманит какой-то Разгуляй, он с «маузером» хитрым шастает. К нему купчик один иногда подкатывает, на обозы наводит. В этот раз – так же. Нас заметили, когда сюда шли. Атаман эту троицу оставил на стреме, чтобы последили. Накроют тех, потом к нам сунутся. – Суровцев кидает окурок в угли. – Что делать будем, Командир?

– Когда должны напасть?

– Сказали, чуть более рассветет, – и начнут.

– Тихо поднимай наших, Бура – сюда…

Снайпер, понятливо ухмыльнувшись, исчезает в темноте, вскоре возвращается с Буртасовым.

– Ну что, Илья Алексеевич, ты уже в курсе?

– Да, по дороге рассказали.

– Делаем так… Ты организуешь здесь охрану и оборону, я беру две тройки, казаков и иду туда.

– Денис Анатольевич, их там около дюжины, – осторожничает мой зам.

– Угу. И атаки с тыла не ждут. Кто у нас хорошо с короткими стволами работает?..

– Линь и Дрон.

– Одному я свой «браунинг» отдам, другому – ты. Они с ними поболее упражнялись, чем с кольтами. Сам пойду с «томпсоном», попробую «американца» в деле. Плюс двое с помпами, плюс два снайпера, плюс митяевские с карабинами. В идеале бы их вообще в ножи взять, но – как пойдет. Короче, лагерь на тебе, а мы собираемся… – Натягиваю на себя лохматку и начинаю шарить по телеге в поисках чемоданчика с любимой игрушкой сицилийских эмигрантов…

В бодром темпе рысим на ту поляну, очень надеясь успеть, перехватить гаденышей прежде, чем они перехватят обоз. А я еще на ходу прикидываю, где может сидеть тыловой дозор. Или я слишком армейскими категориями думаю? Тех деятелей, что «заблокировали» нас на стоянке, по мнению атамана, должно хватить за глаза, у него же банда не резиновая, четырнадцать… Не-а, уже одиннадцать человек. Так что вряд ли кто еще на пути попадется.

Мы не успеваем. Появляемся, когда действо в самом разгаре, поэтому моментально притворяемся незаметными деталями пейзажа, продолжая осматриваться… Два душегуба волокут за ноги тело к отхожей яме… Четверка «конюхов» осматривает лошадей, одну уже пытаются впрячь в крайнюю телегу. Винтовки у всех за спиной, в походном положении… Так, уже шестеро, остальные пятеро, значит, возле костра… Надо заняться вычитанием. Показываю присевшему рядом «призраку» на тащильщиков, мол, должны упокоиться рядом с грузом, только очень тихо. Тот, кивнув, легонько хлопает по плечу соседа, и оба исчезают в кустах.

Поворачиваюсь к Митяю, показываю на «конокрадов», казаки так же беззвучно растворяются в сумерках. «Санитары» уже дотащили тело к краю ямы, остановились, чтобы перехватить посподручней. Два «травяных бугорка» взмывают вверх, затем опадают, и никого стоящего на ногах в том месте уже нет… В голову в очередной раз приходит идиотский вопрос: слышали ли они хруст своих шейных позвонков?..

Возле лошадей тоже происходит мгновенная суматоха, один уже лежит на земле с рассеченным горлом, обильно окропляя травку красным, что при таком освещении кажется черным. Второй падает рядом после удара ножом в почку. Третьему банально, как куренку, свернули шею. Четвертого Митяй уложил своей коронкой – ребром ладони по затылку. И все это заняло секунды три-четыре. Пора!..

Десять метров до знакомого уже тележного полукруга пролетаем за несколько секунд, «призраки» рассредоточиваются по периметру, я с Линем и Дроном заскакиваю внутрь. А там – снова картина маслом!..

Опять связанные дневные знакомцы-алкаши валяются возле костра живописной кучкой. Как я понимаю, их на месте лежек и повязали тепленькими. Где они своим китайским пойлом ушибы врачевали, да обидушку горькую залить пробовали. За ними кучкуются их победители, с веселым смехом попинывая, как они предполагают, будущих покойничков. Боров-приказчик, тоже со стянутыми за спиной руками, стоит на коленях перед живописной парочкой…

– Ну что, Мишка… – не прерывая фразы, невзрачно одетый козлобородый мужичок оборачивается в нашу сторону, но сказать ничего больше не успевает, слева пару раз хлопает глушителем «браунинг», на штанине появляются черные дырки, и он, потеряв опору, валится вниз. Его спутник, непривычно модно для здешних краев одетый в стиле «англицкий джентльмен на сафари», как-то моментально просекает ситуацию и ныряет под телегу одновременно со следующей парой хлопков. Все это замечаю краем сознания, отрабатывая короткими очередями «групповую цель», тут же принимающую горизонтальное положение рядом со своими жертвами. М-да, все-таки не зря мафиози влюбились в «томпсон», 45-й калибр не сравнить ни с чем, прежде опробованным.

Мимо меня проскакивает второй диверс, сует что-то в угли, затем крик: «Бойся!», взмах рукой, за вагенбургом громко бахает, сиреневый сумрак на мгновение превращается в ослепительно белую вспышку. А там, где упала «зорька», сквозь испуганное ржание лошадей слышны пара глухих ударов и вопль.

Подхожу к дергающемуся в попытке освободить руки брюхатому «караван-баши», возле которого пытается перетянуть ремешком простреленную в двух местах ногу козлобородый.

– Ну никуда от тебя, толстый, не деться! – В одно движение перехватываю ножом веревки на руках. – Даже поспать спокойно не дал!

Михал Михалыч, еще не совсем придя в себя, смотрит выпученными глазами на меня, потом на бойцов, освобождающих его подчиненных от пут и собирающих трофеи.

– Дык… Эт-та как эта?.. – наконец-то раздается что-то членораздельное.

– Каком взад, блин! Что – как? Тебе опять что-то не по душе?.. Да вставай, хватит тут коленками елозить…

Встать удалось только с третьей попытки, чтобы вдруг поясным поклоном всех удивить.

– Благодарствуем, вашбродь! Должники мы твои отныне!.. – к его монологу присоединяется от кострища хор согласных, горячо подтверждающих слова начальства.

– Да какой я тебе вашбродь? – делаю очень удивленное выражение лица.

– Дык за версту видать же, в благородиях обретаешься! И ружжо диковинное, и палить с него умеешь! И людишки твои тож…

– Ну-ка пасть свою вонючую захлопни!! Еще раз золотопогонником меня обзовешь, в поганой яме лично утоплю!! И где ты тут людишек увидал, а?

– …Прощеньица просим, не тое слово вырвалось!! – Приказчик снова начинает утрамбовывать коленками чахлую травку.

– Нет здесь людишек! Если только у тебя в подчинении. А со мной – считай, браты мои. Понял? Или доходчивей объяснить?.. Да поднимись ты, придурошный! Расскажи-ка мне лучше, что это за хрен валяется.

– Этот-та?.. – Михал Михалыч, снова кряхтя, принимает вертикальное положение и вдруг сильно пинает лежащего козлобородого по раненой ноге, отчего тот чуть ли не клубочком съеживается, выдавая в эфир почти паровозный гудок. – Эта – купец Федька Палюгаев, чтоб ему на том свете котел поболе и смолы пожарче! Да и не купец, так, купчишка. Где сам приворует, где пограбленное продаст… А вот ентого не знаю.

Митяевский казак пинками вгоняет в круг света от костра и красивым крюком «в душу» роняет на землю связанного незадачливого беглеца, нырнувшего под телегу, после чего передает мне только что снятый с «джентльмена» интересненький такой трофей – разборный охотничий карабин на основе 96-го «маузера». Тут же появляется и сам сотник, негромко докладывающий:

– Остатние – все «холодные». У нас потерь нет. Силантию тока кобыла под жопу дала, когда полыхнуло.

– Добро. Собирай трофеи, телеги не трогать.

– Ну куда уж мне! Я стока и не выпью! – Митяй весело ухмыляется и начинает проводить внеплановую инвентаризацию.

А я прерываю диалог двух представителей торгашеского сословия, щедро сдобренный нецензурными эпитетами:

– А ну, цыц!.. Ну, Федька, мать твою вперехлест до поросячьего визга, – рассказывай.

Федьке годков уже под полсотни, но, принимая во внимание свое не очень завидное положение, решает не обращать внимания на разные там фамильярности и угрюмо переходит к сути дела:

– Че хошь?..

– Ну, все мы чего-то хотим, любезнейший… – чего-то меня на красноречие пробило. – Михалка вон Михалыч обозик свой дотащить хочет. Ты – жить хочешь, хоть жизнь у тебя поганенькая, да и ножка вот побаливает.

Присаживаюсь на колено и похлопываю ладонью чуть повыше раны, отчего собеседнику приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не заорать от избытка впечатлений.

– А я вот узнать кое-что хочу. Нет, не то, о чем ты подумал. Твои дела с Михайлой – то твои дела, и мне до них интереса нет. Ты мне расскажи-ка, как звать твоего дружка, который вон валяется…

– Да не дружок он мне, так, знакомец… Разгуляем прозвали…

– Угу-м… И это все? – добродушно повторяю свой вопрос. – Феденька, а ты больше ничего не скажешь, а?.. Совсем-совсем ничего?.. В молчанку играть будешь?

Судя по насупленной морде – будет. Добро, тогда постращаем малость.

– Тебе хоть и годков поболе моего, а все ж дурашка ты глупая и неразумная. Я сейчас вот эту веточку обломаю до нужного размера… – Подбираю из травы длинный сучок. – Потом в ранку тебе и засуну. И буду крутить-вертеть, пока все-все не выложишь.

Снова несильно хлопаю поближе к кровоточащей дырке, и это срабатывает.

– …У-у-ум-м!.. Атаманом он у душегубцев!.. Банда евонная по наводкам на дороге шалит…

– А с какого перепуга – Разгуляй? Нет, чтобы там Ванька Вырви Глаз, или Петька Живопыра.

– Фамилие евонное – Разгульский…

Встаю и подхожу поближе, чтобы как следует рассмотреть пленного. И очень сильно удивляюсь. Я на память не жалуюсь, но его мордочка мне абсолютно незнакома, а вот он меня явно он узнал! И в глазах это узнавание перемешалось с возникшим у него жутким страхом. Где и когда я мог с ним пересекаться?.. На фронте?.. В Питере в семнадцатом?.. Позже?.. Нет, не помню от слова совсем…

– Ты кто таков будешь, сволочуга?

Молчит… Смотрит на меня дикими глазенками и, как рыба, беззвучно ртом плямкает. Опаньки, а что это наш свежеспасенный толстячок превратился в одно большое ухо? Любопытный? Вот мы ему сейчас, как говорит наш батальонный одессит Яша, бейцы и покрутим:

– Ты кем себя возомнил, крысюк помойный? Хозяином земли здешней? Типа, один ты решаешь кому можно здесь ездить, а кому и под травку пора?.. Тут ведь вот какое дело. Серьезные люди караван отправили, а ты, сучий потрох, со своими сявками им все дело порушил. Вот и попросили они нас товар найти, да порядок навести на дороге. Порядок-то навели, теперь и за товар наговоримся!.. Ладно, полежи пока, вся наша дружба еще впереди. Ты мне, сука, все расскажешь! Начиная от своих крестин и по сей денечек!..

Возвращаюсь к толстобрюхому приказчику, уже плотоядно смотрящему на валяющегося перед ним козлобородого Федьку:

– Слышь, толстый, хватит уже на него любоваться! Или ногу ему перетяни, чтобы кровью не истек, или добей уж, чтоб не мучился.

– Дык это как это? – Толстый от удивления застывает соляным столбом.

– Я тебе уже говорил – каком взад! Все, что мне надо, он сказал. Мы уходим, он – твой, делай с ним, что хочешь. Какие ружьишки оставим, можешь забрать… Ну, а с дружком своим сам решай…

Осознав с задержкой все услышанное, приказчик вдруг сгибается в поясном поклоне, с пыхтением из-за мешающих килограммов громко выдавая в эфир:

– Благодарствуем за заступничество, всем нам жизни поспас!.. Господа нашего Всеблагого и Всемилостивейшего за тебя вечно молить будем!.. Тока скажи, яви милость, как звать-величать тебя? Ну, штоб знать, за кого свечки в церкве ставить?..

Оставшаяся в живых ватага начинает вторить своему боссу, повалившись на колени. Ну да, сообразили кое-что, сравнили дружескую дневную «возню в песочнице» с только закончившейся акцией возмездия.

– За кого свечки, говоришь, ставить?.. За Робин Гуда, что в Шервудском лесу обитает…

* * *

Пока добрались до нашего бивуака, солнце уже встало. Алена и ее невольная помощница уже закончили кухарничать, так что мы вернулись очень даже вовремя. Тройку пленных тоже угостили от щедрот своих, сунули каждому по краюхе хлеба и кружке кипятка, предупредив, что это – разовая акция и дальнейшее питание полностью зависит от их поведения. Антонай еще час где-то опасливо косился на страшного и ужасного атамана Разгуляя, но все же освоился и перестал обращать на него внимание. Тем более что пора было отправляться.

Переселенца с дочерью устроили на встреченный почти перед самими Талалями обоз местного лавочника в три телеги. Мужик долго и коряво, с упоминанием всех святых, еще раз поблагодарил за спасение и пообещал, что на его хуторе близ Семеновки мы всегда желанные и дорогие гости. После чего, уже сидя в отъезжающей телеге, с облегчением перекрестился, окончательно поверив, что мы его отпускаем безвозмездно, то есть даром. К моему неописуемому удивлению с ними поехала и Тимохина семейка. О чем уж они шептались всем гамузом на привале ночь напролет, кто там кому чего наобещал – одному Господу известно, только вот взял и поехал бывший блатной с женкой и приемышем под ту Семеновку счастья в жизни искать. Попрощались по-человечески, подарили главе семьи трофейный карабин, чтоб в следующий раз за себя и своих постоять мог, патронов сыпанули от души, Алена крестом нас осенила, и вскоре исчезли телеги за поворотом…

Талали мы проехали транзитом, нигде не останавливаясь. Все необходимое у нас было с собой, а спеленатых бандюков, сидящих вперемежку с бойцами на случай неадекватного поведения, лишний раз светить не было никакого резона. Само село было небольшим, недавно только «проклюнувшимся» из казачьего хутора, основанного четверть века назад. Навстречу попалось только несколько баб, к счастью, с уже полными ведрами. Которые лишь мельком глянули на нас и тут же вернулись к обсуждению чего-то чисто женского и жизненно важного для себя любимых. Больше всего внимания оказали нам местные Шарики-Бобики, эстафетой дежурного гавканья передававшие нас от забора к забору, да серо-полосатые Васьки-Мурки, лениво и презрительно прищурясь, смотревшие на проезжающих чужаков с этих же самых заборов.

Дорога по мере удаления от слегка населенного пункта начала все больше и больше походить на заброшенную, но достаточно еще пригодную для гужевого транспорта тропу, разве что петлять между деревьями надо было чаще. По просьбе Антоная, чтобы облегчить жизнь нашим четырехкопытным «моторам», народ перешел на двухсменно-пешеходный вариант движения, пленных привязали «гибкой сцепкой» к задкам телег, дабы размялись болезные перед форсированием водной преграды, которое будут отрабатывать на ближайшем броде. Пообедали на ходу сухпаем, чтобы не задерживаться, до сумерек надо было добраться до следующей заимки…