Пока раздумывал, каким образом начать следующую стадию сей повести, ко мне явились Шкура с Джали. Воспользовавшись случаем, попросил обоих подвести итог увиденному и сделанному.

– Я поняла, отчего женщины плачут, – отвечала Джали.

– Мы отвели дюко на родину, умереть, – поразмыслив, рассудил Шкура.

Сам я ни за что не сумел бы додуматься до чего-либо лучшего: откровенно признаться, большинство моих измышлений оказались намного хуже. Разве что «мы побывали на холме разоренных посадочных шлюпок» еще куда-то годилось, однако полного удовлетворения мне не принесло.

Скорее, наоборот.

Дабы получить их суждения, пришлось объяснить, чем я занят, и показать рукопись, на сегодняшний день разбухшую до шести с лишним сотен листов, мелко, насколько позволяет толщина перьев Орева и мой почерк, исписанных от края до края с обеих сторон.

– Птичка… помогать! – с гордостью сообщил он Шкуре. – Помогать Шелк!

Пришлось объяснить, что Орев дарит мне крупные перья, время от времени выпадающие из его крыльев и хвоста.

– В гаонской спальне я устроил ему насест, – пояснил я, – ну а поскольку он покидал меня без малого на год, у меня вошло в привычку писать его перьями, подобранными с пола. Понимаете, я скучал о нем и не хотел, чтоб женщина, подметающая полы, протирающая пыль и так далее, выбрасывала перья в мусор. Оттого и складывал их в пенал: выбрасывать перья, хранящиеся в пенале, пусть даже пенал оставлен открытым, не придет в голову ни одной, даже самой безмозглой особе.

– Ясное дело, – согласился Шкура.

– После этого мне показалось вполне резонным очинить их ножичком из пенала, чем я и занялся, ломая голову над одним из судебных казусов, которые мне довелось разбирать, а затем…

Тут я, спохватившись, умолк, но, увы, поздно.

– Уж не из-за меня ли ты так смутился? – хмыкнув, уточнила Джали. – Да, так и есть, ни читать ни писать я не обучена, однако нисколько этого не стесняюсь. Захочешь меня пристыдить, начни расспрашивать о стряпне.

– Нет, просто то, что я намеревался сказать, прозвучало бы слишком заносчиво. В свое время мы с матерью Шкуры довели повесть о житии патеры Шелка до тех пор, как распрощались с ним. Казалось, принимаясь писать повесть о его поисках – чем я сейчас и занят или, по крайней мере, тешусь мыслями, будто пишу ее, – я продолжу ту, первую. Посему и начал с письма из Пахароку, а также с рассказа о визите нескольких виднейших жителей нашего поселения, о настоятельной нужде в новых сортах кукурузы и так далее и тому подобное. Кстати, немного семян я из Круговорота вправду привез, а еще толикой разжился в Гаоне. Понимаешь, Шкура, на самом деле нам нужна вовсе не возможность по мере надобности возвращаться в Круговорот, а как можно больше надежных способов обмена товарами и знаниями между собой. Если все поселения здесь, на Синем, поделятся друг с дружкой семенами и скотом, привезенным в посадочных шлюпках, многие последствия трехсот лет бездумного мародерства можно свести на нет.

– Целых три сотни лет? – удивился Шкура. – И все эти годы люди из Круговорота Длинного Солнца лазали в те подземелья, о которых вы с матерью столько рассказывали? А ты откуда знаешь?

– Точно я ничего не знаю. Знаю только, что Круговорот отбыл из Круговорота Короткого Солнца около трехсот лет тому назад. Точнее, чуть больше трехсот пятидесяти – триста пятьдесят пять или что-то вроде того. И еще я довольно небрежно, сплеча, принял за данность, что мародерство началось с началом полета, а в действительности это не слишком-то вероятно.

Шкура почесал за ухом.

– Но если оно продолжалось три сотни лет или около, выходит…

– Что?

– Да я тут вспоминаю прежний дом дюко. Где стрелял в человека, пырнувшего его ножом…

– В омофага, – подсказала Джали. – Так называл его тот, первый из местных, которого мы встретили у реки.

Человеком он, первый встречный, оказался вполне обычным, хотя его одежду все мы сочли крайне причудливой. Увидев связанные руки и спутанные ноги нашего пленника, он полюбопытствовал, не к пельтастам ли мы его ведем. Даже не представлявший себе, кто таковы эти пельтасты, я спросил, как они с ним поступят.

– С этим-то? Да глотку ему – чик! – и в реку!

Видя, что пленник его понимает, незнакомец довольно захохотал.

Я предложил арестовать его и отдать под суд за то, что ударил ножом нашего спутника.

– Это же омофаг, сьер! Чего ради с ним так возиться? С тем же успехом можете прикончить его сами – в городе только чище станет! Кстати, а сами-то вы откуда?

Терцо, Морелло и Сфидо назвали Сольдо, мы с Морой – Бланко, а Шкура – Новый Вирон.

– Сроду о таких не слыхал. Это где-то там, дальше на юг?

– Вряд ли, – с приятно изумившей меня находчивостью ответил Шкура.

Однако незнакомец, отвлекшись от пленника, уставился на Джали.

– Ну, где б оно ни было, если в ваших краях такие женщины без одежки разгуливают, я бы там побывать не прочь!

Джали, улыбнувшись ему, облизнула губы.

– А эти пельтасты, – повысив голос, дабы привлечь его внимание, заговорил я, – выходит, вершат здесь правосудие и надзирают за соблюдением законов?

– Это солдаты, сьер. Понимаешь, автарх наш успевших повоевать и нуждающихся в отдыхе с фронта снимает. Они возвращаются, вербуют, муштруют себе замену, а заодно нас, остальных, держат в строгости, налоги да пошлины собирают, усмиряют бунтовщиков и так далее.

– Вот как. Где мы можем найти их, а еще врача?

– Тут-то, поблизости? – Незнакомец покачал головой. – Нигде не найдете, сьер. В этой части города почти никто не живет уже… хм-м… словом, уже давненько.

– Давненько? А именно? – уточнил я.

Тут мы тронулись дальше, и незнакомец пошел с нами, то и дело косясь на Джали.

– Точно не скажу, сьер, – ответил он и указал вверх по течению. – Видишь – вон, дом белый торчит? С виду будто бы из воды или над самой водой.

Я отрицательно покачал головой.

– Я вижу, отец, – заверил меня Шкура. – Отсюда, самое меньшее, лигах в трех.

– В четырех, – поправил его Эко. – В четырех, и то, если напрямик.

– Моего деда дом, – объявил незнакомец. – Он там прожил до самой смерти, а было это… – Сделав паузу, он принялся за подсчеты. – Шестьдесят с чем-то лет тому назад. Одним из последних тамошних оставался, а уж когда распрощался с жизнью, бабушка перебралась к нам. Люди говорят, город теряет по улице каждое поколение. Не могу сказать, что оно в точности так и есть, но на правду похоже. Пять-шесть улиц за сотню лет, смотря как обстоятельства сложатся. Ну а давно ли эти края заброшены… опять же, точно не скажу, но давненько. Давненько.

– В лиге семь тысяч шагов, – пробормотал мне на ухо Сфидо. – Здешние улицы, на глазок, отстоят одна от другой этак на семьдесят-восемьдесят двойных шагов. Ладно, на всякий случай пускай будет сотня. Если прикидки Эко насчет четырех лиг верны, все это рушилось около двух тысяч пятисот лет. Если прав твой сын, три четверти от этого срока равняются примерно тысяче девятистам… ну, разве что я ошибаюсь.

Мора смерила взглядом дюко Ригольо, затем меня и высоко подняла брови.

– Да, верно, – согласно кивнув, подтвердил я, – дома эти, разумеется, стары, изрядно стары, но, по-моему, не настолько. Вне всяких сомнений, какое-то время они пустели гораздо быстрее, чем в прочие времена, но… Допустим, Куойо ошибся в оценке на пятьдесят процентов – даже в таком случае им около тысячи лет.

Джали, взяв незнакомца за руку, пошла с ним рядом.

– А мне вспоминается город, известный нам обоим, раджан.

Я кивнул.

– Он не совсем уж заброшен. Рабы понемножку чинят старинные здания, если мы… если им приказано.

– Путь… длинный! Идти скор-рей! – каркнул Орев, приземлившийся в некотором отдалении впереди.

– Он призывает нас поспешить, – пояснил я остальным. – И если в поисках врача нам предстоит прошагать хотя бы две лиги, он совершенно прав.

* * *

Думал, окреп и дальнюю дорогу выдержу без труда, однако сегодня жутко устал, причем всего-то после неполного дня езды верхом. Хочешь не хочешь, на ночлег пришлось остановиться еще засветло. Шкура, пользуясь случаем, сооружает для нас – вернее сказать, для меня, поскольку явно заботится в первую очередь о моем удобстве, – шалашик из хвороста и сосновых лап. Уверен, территории Бланко мы еще не покинули.

За ужином я прочел Шкуре написанное, перед тем как мы покинули заброшенный крестьянский дом, ибо надеюсь со временем подвигнуть его к прочтению всей моей повести, а в связи с этим ему отнюдь не лишне будет узнать, что сам он тоже время от времени появляется на ее страницах. Особое любопытство в нем пробудил Град Ингуми: по сему поводу Шкура засыпал меня градом вопросов, причем ответить на некоторые оказалось весьма нелегко.

– Так сколько же ему лет?

Этот вопрос прозвучал уже не впервые.

– Понятия не имею, о чем уже говорил, хотя его древность не вызывает сомнений. Взять хотя бы деревья, здесь, среди нас, считающиеся большими, растущие из стен множества башен…

– Вправду большому дереву лет сто… около сотни. Если срубить, можно посчитать кольца.

С этим я, разумеется, согласился.

– Еще сотня, скажем, прошла, прежде чем семечко пустило корни и проросло…

– Многие сотни: ведь эти башни выстроили Соседи, а строили они абсолютно все куда лучше, чем мы, люди, строим хоть что-либо.

– Соседи? То есть Прежний народ?

Я кивнул и, не сводя с него глаз, зачерпнул из миски ложку мной самим приготовленного рагу. Серебряных карточек на насущные нужды у нас хватало, и на одной из попавшихся по дороге ферм нам удалось разжиться бараниной, репой, мукой, маслом, яблоками и солью.

– Откуда ты о них столько знаешь?

В ответ я кивком указал на рукопись:

– Там сказано обо всем. Понимаешь, Шкура, пересказ затянется на целый вечер, окажется изрядно утомительным, а в итоге ты всего-навсего выяснишь, что на самом деле я не знаю о них почти ничего, хотя разговаривать с Прежними имел возможность не раз.

– Значит, это они построили тот город на Зеленом? А после ушли и оставили все ингуми? Почему?

– Потому что предпочли пожертвовать им – пожертвовать обоими этими круговоротами, лишь бы не жить рядом с ингуми, как мы сейчас.

– Но почему? – повторил Шкура.

Я лишь покачал головой.

– Не знаешь?

Опустив миску, он пристально взглянул мне в лицо сквозь дым костерка.

– Нет. Пожалуй, могу догадываться, но цена любым догадкам, сам знаешь, невелика.

– А мне все равно интересно. Расскажешь?

Я вновь отрицательно покачал головой.

– Ну ладно, – вздохнул Шкура и снова взялся за миску. – Вкусная штука. Острое – это что?

– Имбирь.

– Но здесь же такого не раздобыть!

– А он из моей сумки. Прихватил, уезжая из Бланко с дюко Сфидо и его штурмовиками. Походная стряпня после странствий по холмам с генералом Инклито успела поднадоесть, вот я и купил в дорогу толику пряностей – имбиря, красного перца, базилика, душицы и кое-чего еще.

– Вот только ешь плоховато. Все время, пока я с тобой, не ешь почти ничего.

– Ну, нет, ем я куда больше, чем следует. Как ни блюду… точнее сказать, как ни стараюсь блюсти умеренность в пище.

– С пряностями – на отца очень похоже, но вот умеренность – это точно не про него. Ты рыбу любишь?

– И даже очень, – с улыбкой ответил я.

– А с какими приправами?

– Пожалуй, лимонный сок, черный перец… вот только черного перца здесь ни у кого не найти. Лимоны в Гаоне имелись, но в Бланко я их, кажется, не видел ни разу.

– А дома? Представь, что мы сейчас на Ящерице.

– Морская вода и уксус, – пожав плечами, рассудил я. – Ну и от сорта рыбы кое-что тоже зависит. К той, которая у нас называлась белым горбылем, хотя, конечно, на самом деле никакой это не горбыль, нужно масло – растительное либо коровье. Ее же, как ни готовь, все суховата выходит…

Ложка Шкуры заскрежетала о дно миски.

– Там, в котелке, если хочешь, еще есть, – добавил я.

– Может, лучше ты съешь, а?

Я отрицательно покачал головой.

Отужинав, мы посидели у костерка молча, а затем я принялся перечитывать, что успел написать.

– Знаешь, порой мне кажется, что ты и вправду мой отец.

– Так и есть.

– Бывает, разговариваешь точно как он, а бывает, совсем не похоже. Еще он тоже постоянно писал. Целый день отработает на бумажной мельнице, поужинает и садится писать, пока остальные болтают или играют во что-нибудь. А с утра порой поднимется затемно и пишет, пока солнце не взойдет, а после идет работать.

– Я писал повесть о патере Шелке, – пояснил я. – Записывал все, что знал об истории его жизни. И когда вспоминал нечто новенькое за работой или проснувшись, спешил записать, пока впечатления свежи в памяти. И не забывай, что твоя мать тоже ее писала, причем написала куда больше, чем я.

– Так ведь она большей частью переписывала начисто то, что написал ты.

– А еще знала многое, неизвестное мне, – к примеру, что было сказано на последних переговорах Шелка с советником Лори, и не раз подсказывала идеи, подходы, до которых я бы сам не додумался.

– Скажи, я тебе имя отца или матери хоть раз называл?

Я вновь демонстративно приподнял и опустил плечи.

– Не припоминаю… а какая разница?

– А я помню, что рассказывал о старшем брате по имени Жила, и о брате-близнеце тоже, а если рассказывал, то, скорее всего, и по имени его называл, Копытом.

– Вполне возможно. Даже весьма вероятно.

– Однако ж имен отца с матерью, по-моему, не поминал ни разу.

– Твою мать зовут Крапивой, а меня – Бивнем.

Шкура переложил в миску остатки рагу.

– Так ты вправду мой настоящий отец? Только с тобой стряслось что-то такое, и ты от этого с виду другим стал.

Поистине, охватившую меня в тот миг радость не описать словами! В ответ я едва сумел пробормотать что-то вроде «именно так, сынок», но в точности своих слов не помню. Наверное, вполне мог сказать и просто «сынок».

– А в тех, других краях куда сильнее на него походил.

Я согласно кивнул.

– Помнишь зеркало в кордегардии барбакана – видимо, стражники перед ним брились? Неужели ты, увидев меня там, в Круговороте Красного Солнца, еще не понял, что твои поиски завершились успехом?

– Джали там тоже выглядела будто настоящая женщина.

– Там она вправду была настоящей женщиной, – уточнил я.

– И не из лучших.

– Поскольку старалась тебя соблазнить? Пойми, подобные вещи она проделывала едва ли не всю жизнь. Завлекала мужчин, обещая гораздо большее, чем могла дать. К примеру, могла ли она хотя бы показаться кому бы то ни было голой, как нам, или подпустить кого-либо близко при ярком свете? Но вот мы очутились в Круговороте Красного Солнца, и вдруг все ее многолетнее притворство обернулось правдой! Стоит ли удивляться, что это вскружило ей голову? Попробуй представить на ее месте себя.

– Понятно…

– Соблазнив тебя, она совершила бы злодеяние, дурно повлияв на твою нравственность и уравновешенность чувств, однако сама о том даже не подозревала. Знала одно, что действительно может одарить кого-то любовью, которую прежде, будучи к ней неспособна, сулила многим дюжинам человек. Надеюсь, мои объяснения достаточно ясны?

– Выходит, на самом деле она вовсе не скверная?

Я отрицательно покачал головой:

– Нет, создание она злое, в этом ты прав.

– Ты про нее говорил, будто с ней в дружбе, а она по ночам улетала…

– Летать – хор-рошо! – заметил Орев, очевидно, решивший, что давненько не принимал участия в разговоре.

– Улетала в окно кровь из людей сосать! Сама говорила. Сама мне рассказывала.

– Вот как? Нет, разумеется, я понимал, чем она занимается по ночам, но подобной откровенности с тобой от нее вовсе не ожидал.

Шкура смущенно опустил взгляд.

– Это уже после возвращения.

– Понимаю. По возвращении она сочла долгом предупредить тебя, что сделалась прежней.

– Ага, – не поднимая глаз, подтвердил Шкура.

– Жестокое разочарование…

На это он не ответил ни слова, а, опустошив миску, поднялся и взялся за сооружение этого самого шалаша.

* * *

Впереди болота. Шкура, по собственным словам, о них знал, но надеялся, что лед нас выдержит. Однако лед слишком тонок, и нам придется ехать в обход, причем крюк – опять же, по словам Шкуры – выйдет изрядный. Вдобавок в болотах крадучись рыщет великан-человекоубийца, двуногий, словно человек, зеленый, одни клыки длиннее, толще руки любого силача… однако охотится он лишь за мною и лишь в то время, когда я не жду его.

Нынче вечером мы продолжили разговор о Соседях. Рассказывая о развалинах в глубине безымянного острова и о том, как провалился в яму, я упомянул, что не нашел там ни единой стены выше пояса.

– А на Зеленом, стало быть, башни невиданной высоты? Выше посадочной шлюпки?

– Именно, – кивнув, подтвердил я.

– А в разговоре о деревьях, растущих из их стен, ты говорил, что Прежний народ строил гораздо лучше, чем мы.

– По крайней мере, гораздо лучше всего, построенного нами до сих пор.

– Выходит, постройки на том острове вправду заброшены очень, очень давно, – пристально глядя мне в глаза, протянул Шкура.

Тем временем я столь же пристально вглядывался в его лицо, стараясь понять, многое ли ему известно, догадаться, о многом ли догадывается он.

– Что же там с ними случилось?

Я устремил взгляд вдаль, в небеса над болотами. В эту минуту передо мной, пусть лишь на пару секунд, предстал весь Круговорот Красного Солнца – и истощенный, пышущий злобой омофаг; и пряди тумана, подобно заблудшим духам струящиеся из-за решетки кладбищенских ворот; и туповатое, жесткое лицо стоящего перед воротами стража, единственной нашей надежды на правосудие и помощь врача для Ригольо.

Конечно же, заговорили мы отнюдь не разом, как бы там все это ни выглядело со стороны. Сам Ригольо настолько ослаб, что едва ворочал языком, кучер Инклито с момента прибытия, кажется, вовсе не проронил ни слова, а Эко с Терцо, по-моему, предпочитали помалкивать. Возможно, их примеру последовали и Шкура с Джали… зато мы с Морой и Сфидо затараторили, затрещали, точно целая стая мартышек.

Страж, словно не услышав ни слова из нами сказанного, направил в мою сторону некое оружие изрядной длины – не копье и не пику, но с виду напоминавшее и то и другое.

– Ты из палачей?

– Что?

– Я спрашиваю: ты палач? Из гильдейских? – уточнил страж, указав подбородком куда-то вдаль, за пределы кладбища, раскинувшегося по широкому склону холма позади него, словно кровля из множества каменных плит вместо черепицы.

– Нет, – отвечал я, не столько опровергая его предположение, сколько потому, что не понял вопроса.

– Ну, из Башни Матачинов?

Я, покачав головой, признался, что даже не слышал о таковой.

– А меч похож, – заметил страж, кивнув на мой меч, – и одежка тоже.

– Возможно, однако здесь я чужой.

– Нашего дюко пырнули ножом! – вмешался Морелло, выразительным жестом указав на раненого. – Рану мы перевязали, но крови он потерял много.

Страж кивнул. Если он что-то и понял, на его лице это не отразилось никак.

– Ему врач нужен! – объявила Мора.

– Или хоть помереть… пускай в плену, но спокойно, – добавил Сфидо.

Морелло шумно запротестовал, и Шкура поспешил загородить их друг от друга.

– Если наш дюко умрет, этому тоже не жить! – выпалил полковник Терцо, пронзив омофага взглядом, исполненным жгучей ненависти.

– Ты здесь не хозяин! – сверкнув глазами, окоротила его Мора.

– Тогда свяжите мне руки и тащите Ригольо сами. А я говорю: если Ригольо умрет, этот умрет тоже!

Эко с негромким рыком потянулся к эфесу сабли.

– А я скорее отпущу его на все четыре стороны, чем отдам тебе на расправу, – в гневе отрезала Мора. – А еще лучше верну ему нож и тебя прирезать велю!

Страж заорал, требуя прекратить галдеж.

– Тр-реп – нет, – каркнул Орев.

Джали захихикала.

– Тихо! – вновь рявкнул страж, направив странное оружие на омофага. – Без моего приказа никто никого не убьет!

– Прекрасно сказано, – заметил я.

– А ты… куда девался твой меч?

– Нет у меня меча, – ответил я, показывая ему обе ладони.

Ригольо с трудом, словно неимоверную тяжесть, поднял лобастую голову.

– Как видишь, наш друг – стрего. Ведун.

– Ну, все! Лопнуло мое терпение! – прорычал страж и поманил к себе Джали: – Ты тоже с ними в компании?

– А тебе как больше нравится?

Страж, воззрившись на нее, словно не в силах подыскать ответ, монотонно, вполголоса выругался.

– Умир-рать – нет! – каркнул Орев, повернувшись к Ригольо.

Я, сообразив, что Орев слышит то, чего не слышу я сам, склонился к дюко.

– Не жалей обо мне, Инканто, – еле слышно прошептал тот. – Мне уже все равно.

– А ты не мог бы вдохнуть в него новую жизнь? – спросил меня Сфидо.

Я вновь – в который уж раз – покачал головой.

– Пробовал… однако ты, если не ошибаюсь, желал ему смерти?

– Верно, но не такой. Поставить к стенке и вышибить мозги – вот это дело другое.

Тем временем страж, сбросив форменный плащ, отдал его Джали:

– Накинь-ка. Надевай живо.

– Красный? Великолепно! Впечатляющий цвет, не так ли? – Накинув плащ на плечи, Джали развернула полы во всю ширину, выставила вперед приподнятую на носок и чуть согнутую в колене ногу. – Раджан, не мог бы ты сотворить мне зеркало?

– Возможно, и мог бы, но не стану, – ответил я.

– Ну и не надо. Довольно с меня отражения в его глазах. А ты не стесняйся, гляди, – добавила она, повернувшись к стражу. – Можешь даже потрогать, только без грубостей!

На миг я всерьез испугался, как бы Шкура не пристрелил его, однако от раздумий меня отквлек вовсе не выстрел, а его оклик:

– Отец?..

– Да? В чем дело?

Над болотом поднимался туман. Точно так же, предвещая холодную ночь, стелился вечерний туман над великой рекой, текущей через иной, неведомый круговорот… При виде этой картины мне сразу вспомнился рассказ Крапивы о призраках, на ее глазах поднимавшихся из вод озера Лимна, когда ей с родителями в последний раз довелось съездить туда на отдых.

– О чем ты задумался, отец?

– О туманах. Туманы, Шкура, почти так же неосязаемы, как тени, однако способны соединять пережитое надежней железных оков.

Шкура, обернувшись назад, тоже поднял взгляд к небу. В небесах над болотами парила одинокая птица. На миг мне показалось, что это Орев, однако птица летела своей дорогой, подобно мне, стремясь поскорее вернуться в гнездо.

– В тот раз, когда мы с Крайтом, снявшись с якоря, отправились на поиски Взморник, море тоже затянуло туманом – белым туманом гораздо гуще этого, таким, что с кормы шлюпа носа было не разглядеть, – задумчиво проговорил я.

– Взморник? А кто это?

– Певица, которую мы с полковником Терцо слышим время от времени.

Шкура снова надолго умолк. Я тоже хранил молчание, вспоминая нежные прикосновения пары губ и единственной руки.

Наконец Шкура вновь подал голос:

– Отец, а можно тебя кое о чем важном спросить?

– Разумеется.

– Тебе это наверняка покажется полной глупостью. Наверное, так оно и есть. Но для меня этот вопрос все равно важен.

– Понимаю, сынок.

– А когда… словом, бывает, ты так держишься, будто мои вопросы не очень-то важны.

– Бывает, – кивнув, согласился я. – Бывает, ты задаешь вопросы из чистого любопытства или в то время, как я занят другими мыслями. У меня, видишь ли, тоже есть к тебе претензии, как и у тебя ко мне. Возможно, нам следует внимательнее, терпимее относиться друг к другу.

– Ладно, отец, постараюсь. А вопрос вот в чем. Скажи, понимал ты в мои годы круговорот, где живешь? Круговорот Длинного Солнца?

– В твои годы, Шкура, я там уже не жил. К твоему возрасту мы с твоей матерью уже поженились и твой брат, Жила, уже родился, а произошло все это здесь, на Синем…

Стоило на миг замолчать, память о золотых временах затмили воспоминания о тщетных усилиях и беспросветной нужде.

– Да, здесь. Еще не на Ящерице, однако здесь.

Шкура хотел было что-то сказать, но я предостерегающе поднял руку.

– Так вот, отвечая на твой вопрос: в твои годы я не понимал ни Круговорота Длинного Солнца, ни этого, нового круговорота, и не понимаю их до сих пор. Возможно, кое-что понимаю лучше, чем ты. Возможно. Однако всего вообще не понимаю, нет. Уж не считаешь ли ты, что я нарочно утаиваю от тебя знания?

– Да ведь так и есть, отец, – твердо, с легким негодованием отвечал Шкура.

– Вообще-то я уже рассказал тебе очень и очень многое. Но многое из рассказанного ты пропустил мимо ушей, а еще многое, весьма многое отверг как не совпадающее с собственными предрассудками.

– Бывало, – нехотя, скрепя сердце признал Шкура.

– Вот видишь? Когда я был еще младше, чем ты сейчас, и жил в Круговороте, отец, не жалея сил, учил меня управляться с делами в лавке. Учил торговле бумагой, перьями, чернилами, карандашами, счетными книгами и тому подобным. Об этом я тебе, помню, рассказывал.

– Верно, отец. Рассказывал.

– Однако я не желал его слушать. И с тех пор очень часто жалел, что не слушал его с должным вниманием. Понимаешь, ему хотелось, чтоб я, когда он состарится, заменил его в лавке. А я твердо решил: ни за что. И теперь, видя твое внимание, стараюсь объяснить, что могу, таким образом, чтоб ты вспомнил мои объяснения многие годы спустя.

– Но теперь-то я слушаю, отец! Вправду слушаю.

Я тоже слушал – вернее, вновь, как минуту-другую тому назад, вслушивался в тишину, главным образом надеясь услышать что-либо, предвещающее возвращение Орева. Увы, тишину нарушало лишь негромкое фырканье наших коней да неторопливое, мерное хлопанье крыльев куда шире, мягче, чем крылья Орева.

– Или ты так ничего и не расскажешь?

– Посмотрим. Видишь ли, Шкура, об одной вещи, вещи немалой важности, я рассказать не смогу. В прошлом, стоило тебе сверх меры приблизиться к сему вопросу, всякий раз старался сменить тему беседы и, видимо, точно так же стану поступать впредь.

– Ты много чего знаешь о Прежнем народе. Наверняка. Я уверен.

– Нет. Ошибаешься.

Однако возражение Шкура пропустил мимо ушей.

– Сдается мне, они и есть самое главное. Ключ. Разобраться бы с ними, и тогда я разберусь во всем разом – даже куда нас занесло, когда ты думал, что мы отправимся на Зеленый… только это ж был не Зеленый, так?

– Так, – кивнув, подтвердил я.

– А где мы тогда оказались?

– По словам дюко Ригольо, в Круговороте Короткого Солнца. В том самом, откуда его давным-давно силой забрали на борт Круговорота… или, быть может, вернее сказать «в Круговорот Длинного Солнца».

– Но это же древность-то какая, отец, ты сам говорил! Тысячи и тысячи лет!

– Да, говорил, – кивнул я, – и вряд ли намного ошибся. Посему впредь и не стану называть те края Круговоротом Короткого Солнца.

Следующий вопрос меня весьма удивил.

– Как по-твоему, его там, на том большом кладбище и похоронили?

– Ригольо? Нет.

– Сказали же, похоронят…

– И похоронили.

Запирая ворота, страж объявил, что сделает нам одолжение.

– Могу вас коротким путем наверх отвести. Там брешь в стене есть, и я знаю, как ее найти.

Я заметил, что самым кратким путем в итоге нередко оказывается длинный.

– Вот только идти придется через Старое Подворье и подниматься к барбакану изнутри, а это не по порядку, – проворчал он и на время умолк. – А еще из входящих на Старое Подворье не всякий выходит назад… понимаешь, о чем я? Ладно, идем! Пошевеливайтесь!

Я двинулся рядом с ним, а Шкура пошел чуть впереди.

– Куда ты ведешь нас? К врачу?

– К лохагу.

– То есть к своему офицеру?

Страж кивнул.

– Эту как звать? Которая в моем плаще?

– Джали.

– Джали! Вернись к нам сейчас же!

Джали улыбнулась:

– Боишься, что убегу?

– Ну, далеко не убежишь, только какой мне с тебя потом прок?

По счастью, взгляда, брошенного на него Шкурой, страж не заметил.

– В моем плаще ходишь, стало быть, и сама моя, ясно? И явилась не в их компании, а сама по себе. Отдельно.

– И вдобавок твоя.

Послушно пристроившись к нему слева (справа шел я), Джали подхватила его под руку.

Путь оказался долгим, весьма утомительным, а за день все мы и без того успели изрядно устать. В конце концов дюко Ригольо, обессилевший, осел на землю. Друзья понесли его на руках, но со временем сами совершенно выбились из сил. Тогда стражник, остановив проезжавшую мимо повозку, велел возничему отвезти всех нас к барбакану – к невысокой, сурового вида толстостенной башне, выстроенной поверх арчатого моста через сухой ров.

– А его похороним там, – сказал он, ткнув большим пальцем за спину, в сторону кладбища. – Только не наверху. Внизу, ближе к реке.

– Он должен остаться в живых, – возразил я, отрицательно покачав головой.

Как ни странно, лохаг, согласившись с мнением стража, тоже назвал меня мастером гильдии палачей.

– Ничего подобного, – возразил я, – мы – бедные странники, здесь чужие. До вашего города добрались только сегодня, идя на север вдоль реки. Я в жизни никого не казнил и не пытал, и впредь не намерен!

– При нем и меч был, – сообщил страж лохагу, – только он проделал с ним что-то этакое, пока я не видел. Остальные говорят, он – ведун.

Лохаг, глубокомысленно кивнув, макнул перо в чернила и принялся писать что-то на клочке пергамента.

– Ему нужна кровь, – сказала обоим Джали. – Поймите, останется он в живых или нет, мне плевать, но ему нужна кровь. Собственная вытекла почти вся, это же сразу видно.

Лохаг, отвлекшись от пергамента, поднял на нее взгляд.

– А ты, потаскуха, стало быть, тоже с ними?

– Была… а теперь вот с ним, – кивнув на стража, ответила Джали.

– С тобой? Тогда гони ее отсюда.

Страж повиновался, а лохаг поманил к себе меня:

– Ты у вас старший?

– Видимо, да.

– Тогда отвечаешь за остальных. Знаешь, где Медвежья Башня?

Я, ничуть не греша против истины, напомнил, что никогда прежде не бывал в этом городе и понятия не имею, где и что тут находится.

– Ладно, мальчишку с вами пошлю, – решил лохаг и вручил мне пергамент. – Я тут написал, чтоб тамошние его подлечили, или хоть постарались, а вас, остальных, устроили на ночлег. И этого, – тут он указал на омофага, – себе заберут. Вместо платы. Сдохнет в яме и пусть еще скажет спасибо, что легко отделался.

Я в ужасе поднял брови.

– Он же твоего друга ножом пырнул, так? Ты сам видел?

Я кивнул.

– Вот и пускай отправляется драться с каким-нибудь из их мастиффов.

Тут омофаг плюнул в лохага, и стражник с равнодушной деловитостью дважды, из стороны в сторону, хлестнул его по щекам.

– Ну а тебе я вот что скажу, – продолжил лохаг. – Друг твой, скорее всего, не выживет. Я ран поневоле насмотрелся всяких, и, полагаю, умрет он еще до утра. Обычно блюстители Медвежьей Башни трупы зверей в сточную канаву выбрасывают. С ним я им велел так не поступать. Об этом в приказе, что у тебя в руках, тоже написано. Велено похоронить его как подобает, будто одного из своих, гильдейских.