Написав эти слова насчет сна, я пробовал было уснуть: вроде и место для паузы как раз подходящее, а мою повесть вполне можно продолжить, продвинуть еще чуть вперед на утро… Как тихо сделалось в доме, стоило всем разъехаться! Казалось бы, тишина сама по себе должна навевать дремоту, но нет, не тут-то было: на сердце беспокойно, и посему я неописуемо рад любому шороху – хоть скрежету когтей Орева, хоть негромким шагам и вздохам Куойо с Джали.

Еще мне очень, очень хочется описать Круговорот Красного Солнца так, чтобы ты, Крапива, увидела его воочию, так, чтоб его сумел увидеть любой, кто все это прочтет. Сумел ли я показать тебе джунгли Зеленого? А болота, а лютых болотных жителей? А исполинские деревья с лианами, льнущими к ним, словно невесты? А Град Ингуми, чащобу высоких башен, рассыпающихся на глазах, истлевающих, точно лик благородной особы в могиле?

Конечно нет. Невзирая на все старания, выше расплывчатых, туманных намеков я так и не поднялся.

А если так, много ли проку в стараниях?

Одним словом, Крапива, оказались мы посреди совершенно безлюдной, пустынной улицы. Пустынной, да, однако не такой уж тихой: роли прохожих и проезжих приняли на себя камни, что, время от времени выпадая из стен обветшавших домов, катились по мостовой и наконец замирали под охраной пышно разросшихся сорняков.

– Гляди! – воскликнула Мора, указав в небо.

Подняв взгляд, я увидел над головой сияющий кроваво-алым диск солнца, такого огромного, что, вытянув вперед руку, не сумел целиком прикрыть его ладонью. Повсюду вокруг него мерцали звезды, и мне показалось, что с помощью всего этого Иносущий пытается известить меня о чем-то важном, что это солнце, подобное громадному углю из печи, свалилось с какой-то ветхой стены, точно камень, а звезды, прекрасно различимые даже среди бела дня, проросли вокруг сорной травой. Увы, изобразить для тебя этот бескрайний разрушенный город мне не по силам. Будь я художником, мог бы нарисовать, начертать его здесь, на тоненькой серой бумаге, подаренной другом, хозяином писчебумажной лавки, прекрасными черными чернилами его собственного изготовления… А знаешь, представь, что я так и сделал! Представь и скажи, что б ты сейчас увидела. Что б ты могла увидеть? Пару сотен полуразрушенных домов, пару сотен пятнышек на фоне серого (в действительности – дремотно-лилового) неба и черное (каким ему еще быть на подобном рисунке?) солнце, взирающее на все вокруг, ничего не видя?

Чтобы понять все до конца, вообрази это небо и подними над собой. Вообрази и держи в памяти всю картину. Только не слова. Только не мои слова. Только не пятна чернил на бумаге, а образ. Небо… небо, но не голубое – скорее, лиловое и даже иссиня-черное; небесную твердь, что прекрасно видна хоть ночью, хоть днем, совсем как на родине, однако безмерно далекую и холодную. Да, на безлюдной, лежавшей в руинах улице было довольно тепло, но от темного неба так и веяло стужей, а посему я нисколько не сомневался: вскоре холод дотянется и сюда, настигнет нас, причем еще до того, как кроваво-алое солнце действительно скроется за горизонтом!

– Как мы тут оказались? – встревоженно осведомился Шкура.

– Где мы, Инканто? – вторила ему Мора.

Я, покачав головой, не ответил ни слова.

– А ну, прекрати! – рыкнул кучер Инклито.

Обернувшись, я обнаружил, что его окрик обращен к Джали, избавляющейся от одежды.

– Взгляните! – воскликнула она. – Взгляните на меня!

Изношенное исподнее упало к ее ногам, и она сделала пируэт, завертелась волчком, выставив на всеобщее обозрение полушария грудей, тонкую талию, узкие бедра.

– Здесь что, воздух с ума сводит? – пробормотала Мора.

– Именно, – подтвердил дюко Ригольо и вдруг пал передо мной на колени. – Освободи руки! Больше ни о чем не прошу. Смилуйся, освободи руки! Во имя любви к Предвечному…

Услышавший это слово впервые, я лишь взглянул ему в глаза, стараясь догадаться, что оно может значить.

– Сам знаешь, я – человек гордый. Гордый, но сейчас молю… Вспомни, молил ли я о пощаде? О сохранении жизни?

– Твое Великолепие, – начал было Морелло, – разве…

Однако Ригольо не стал его даже слушать.

– Умоляю, Инканто. Для меня это важнее жизни. Кто бы ты ни был, что бы собой ни представлял, сжалься надо мной! Яви милосердие!

Я кивнул Шкуре:

– Разрежь веревки.

– Не надо! – воскликнул Сфидо.

– Уж не боишься ли ты, что он сумеет сбежать и останется здесь? – осведомился я и, не дожидаясь ответа, повернулся к Шкуре: – Освободи его. И остальных тоже. Уважим просьбу. Надеюсь, они так и сделают.

Шкура, с трудом оторвав взгляд от Джали, вынул нож (небольшой, куда меньше ножа Жилы) и перерезал шнур, стягивавший руки Ригольо за спиной. Ригольо, потирая запястья, рассыпался в благодарностях.

– Эта улица тебе знакома, – заговорил я. – Ты узнал ее с первого взгляда. Что ж, человек ты действительно гордый… чересчур гордый, чтоб радоваться чувству признательности. Поделись со мной знаниями и можешь считать, что ничем мне не обязан. Что отблагодарил меня в полной мере.

– Наверняка сказать не смогу, – пробормотал он, во все глаза глядя вокруг, – однако… однако…

Спустя пару секунд из уголка его рта тонкой струйкой потекла кровь. Вначале я не на шутку встревожился, заподозрив в нем ингума, сумевшего меня обмануть, но нет, он попросту прокусил губу.

– Как тихо здесь, – заметила Мора, не снимая ладони с рукояти меча.

Эко, держа наготове иглострел, обвел пристальным взглядом темные зияющие провалы окон.

– По-моему, ты прав, – подтвердил я, – за нами кто-то следит.

Эко молча кивнул.

Джали, налюбовавшись тонкими длинными пальцами, огладила стройное тело.

– Это твоих рук дело, раджан, не иначе! Нравится? Мне лично – очень!

Я отрицательно покачал головой.

– Тут уж благодари – либо вини в сем – дюко Ригольо. Этот город чем-то напоминает тот, на Зеленом, однако занесло нас, определенно, не на Зеленый: там вместо этих домов вокруг возвышались бы башни владык Соседей. Где мы, Твое Великолепие?

– Мы дома… у меня на родине. В Нессе.

– Да не мог ты здесь жить! – возразила Мора. – И никто из тех, кто сейчас жив, не мог. Ты только погляди на все это!

Ригольо хотел было что-то ответить, но в последний миг предпочел промолчать.

– Место… большое!

Грузно приземлившийся на груду битого камня Орев оказался с виду таким же, как на Зеленом, – человекоподобным карликом в перьях. До этой минуты я и не думал, что он прибыл сюда вместе с нами, да еще по собственному почину отправился на разведку.

– Ты просил освободить тебе руки, – заговорил я, повернувшись к Ригольо. – Пожалуйста. Они свободны. Что ты теперь намерен предпринять?

Ригольо кивнул в сторону дома напротив:

– Хотелось бы поискать там. Можно?

– Что поискать? Оружие? – полюбопытствовал Сфидо. – По-моему, там даже палки, и той не найдешь.

– Что-нибудь… э-э… – Замявшись, Ригольо повернулся ко мне: – Понимаешь, меня загнали на борт Круговорота и усыпили. Как я уже рассказывал.

– Бедняга! – посочувствовал Орев, изучающе глядя на него глянцево-черным глазом.

– И если найти еще что-нибудь, что-то знакомое, узнаваемое…

Я полюбопытствовал, не узнает ли он этот дом.

Ригольо указал в сторону крыши:

– Вон там, наверху, были арки, а под арками статуи… в этом я… в этом я точно уверен… и эти статуи…

Подойдя к дому, он наклонился и принялся рыться в куче щебня у самой стены.

– Однажды мне не посчастливилось угодить в яму посреди разрушенного города Прежних, – сказал я Море. – Об этом я, кажется, не рассказывал?

Мора отрицательно покачала головой.

– А вот сейчас вспоминаю его и Град Ингуми, что на Зеленом, и думаю… Все те руины остались от древней расы Соседей, а эти, по-моему, остались от нашей… выходит, мы не уступаем им в древности, а если и уступаем, то ненамного? Как по-твоему, давно ли эти дома пустуют?

Мора только пожала плечами.

– Лет сто, наверное, – предположил Эко.

– Уверен, гораздо дольше.

С этим я подошел поближе к Ригольо, но тут Джали обхватила меня, обвила руками, точно лиана. Горячее, взмокшее от пота (а ни то ни другое ингуми вовсе не свойственно), ее тело оказалось обильно надушено какими-то сверх меры приторными благовониями, длинные темно-рыжие волосы (подлинные, отнюдь не парик) укрыли нас обоих, словно виноградные лозы – беседку в саду при мантейоне Шелка.

В ответ на попытку высвободиться она довольно, в восторге осклабилась.

– У меня теперь и зубы есть. Настоящие зубы, раджан! Прости-прощай, приснопамятная манера улыбаться одними губами! И погляди, что я теперь сделать могу!

Я посоветовал ей продемонстрировать новые способности кому-нибудь другому.

– Кому? Твоему сыну? Да, он пробовал со мною заигрывать, перед тем как мы пришли к тебе. Не слишком умел пока что…

Ригольо, выпрямившись, показал мне обломок каменной ладони примерно вдвое меньше моей.

– Вот, видишь? Статуи, – пояснил он. – Оттуда, сверху. Из-под арок. Что я говорил?

– Выходит, ты не ошибся. Но что это за изваяния? Чьи?

– Даже не… эпонимов, видимо.

– Эпонимов? И кто же они таковы?

Ригольо лишь покачал головой.

– Дом обыскать можно?

Я согласно кивнул и поспешил за ним.

– Держи его! – закричал Сфидо, увидев, как я бегу.

Однако бегства Ригольо я нисколько не опасался – напротив, был бы только рад, если б побег удалось устроить без моего соучастия. Едва он оставил меня, я понял: внутри его ждет опасность.

Понял и не ошибся. Подныривая под притолоку, я услышал, как он рухнул наземь и сдавленно вскрикнул, а оказавшись внутри (очевидно, когда-то за дверью находилась солнечная терраса), обнаружил его, борющегося с тощим, точно скелет, практически голым противником. Заметив тусклый блеск стали, я ухватил незнакомца за руку, как только нож взвился кверху, но…

Увы, мои пальцы зацепили грязное запястье лишь вскользь.

Едва нож достиг цели, Ригольо негромко ахнул, а в следующий же миг за моею спиной, совсем рядом, оглушительно грохнул выстрел из пулевого ружья. Тощий, точно скелет, разбойник замер и пронзительно завизжал, прикрывая ладонями грязное, обросшее неопрятной бородой лицо.

– Не стреляй в него, – велел я Шкуре.

– Стр-релять – нет! Стр-релять – нет! Стр-релять – нет! – немедля поддержал меня Орев, кружа над нашими головами.

Подняв глаза и взглянув в его сторону, я поначалу решил, что над ним виден расписной потолок, однако «потолок» оказался небом – ясным иссиня-черным небом в россыпях звезд. Время пощадило лишь стены: и кровля, и верхний этаж дома давным-давно рухнули, провалились внутрь.

– Я что, промазал? – с досадой, весьма недовольный собой, проворчал Шкура.

– Не… не…

Напавший на Ригольо неуверенно, с опаской поднялся на ноги.

– Человек… бежать, – предупредил нас Орев.

– Ты прав, – согласился я. – Побежит, Шкура пристрелит его, выстрелив вслед, и мы потеряем его безнадежно.

С этими словами я крепко ухватил незнакомца за плечо.

Руки пленного мы спутали за спиной остатками шнуров, которыми были связаны Ригольо, Морелло и Терцо, а щиколотки стянули петлей, позволявшей идти мелкими, семенящими шажками. Дар речи он, похоже, утратил почти целиком – скажу без преувеличений, Орев умел разговаривать куда лучше, – а умом повредился столь очевидно, что я искренне, всем сердцем радовался промаху Шкуры. Видевшему подземных богов, которых Зубр с товарищами по заключению звали бульками, и даже подстрелившему их с полдюжины, прежде чем нас с Мамелхвой арестовали, мне, стоило только отвести от него взгляд либо крепко задуматься о чем-либо, неизменно казалось, будто нас сопровождает один из них – изголодавшийся, злобный, опасный.

Разорвав на Ригольо рубашку, мы обнаружили, что ранен он довольно серьезно, перевязали рану лоскутами той же рубашки, и я пообещал позволить Морелло с Терцо нести его, как только нам удастся соорудить из чего-нибудь подходящего носилки.

Ригольо с трудом поднялся на ноги и вымученно улыбнулся.

– Я сам идти могу, мастер Инканто. Пока могу, а там поглядим.

– Может, оставить его здесь, под охраной мальчишки, а самим пойти и помощи поискать? – предложил Морелло.

– А что, если не найдем? – усомнилась Мора, вкладывая меч в ножны.

– Он здесь отнюдь не один, – пояснил я. – Вокруг немало других, следящих за нами и слушающих наши разговоры. Твой муж почувствовал их взгляды сразу, а теперь чувствую и я.

– Ничего себе медовый месяц, а? – шепнул Сфидо, пихнув Эко локтем в бок.

– Есть в нем и хорошее, и плохое, – откликнулась расслышавшая его шутку Мора, – но, должна согласиться, хуже еще не бывало.

– А виноваты в этом лишь мы с Джали и дюко, – сообщил я. – Однако я собирался сказать вот что: оставь мы Ригольо с Куойо здесь, на них непременно нападут – возможно, немедля, как только мы отойдем подальше, а с наступлением темноты наверняка. Нет, Его Великолепию следует отправиться с нами; найдутся силы – пешком, а нет – на носилках.

С этими словами я двинулся вперед. Морелло с Терцо подхватили под локти дюко, и остальные последовали за мной.

– Орев!

Орев – ни птица ни карлик – грузно плюхнулся к моим ногам.

– Не видел ли ты поблизости людей? Не таких, как этот связанный человек, – нормальных людей, вроде нас?

Орев закивал головой.

– Люди… стая! Девочки… стая! Бог – видеть?

– Нет, не там. Будь добр, отведи нас к ним. Дюко необходим врач.

– Сыр-рость… большая! Идти птичка! – скомандовал он и полетел прочь.

Разрушенная безлюдная улица сменилась другой, другая – третьей. Эко с Морой поспешали вперед, следом за Оревом, а я, поотстав, озирался по сторонам, ужасаясь разрухе и запустению, и вскоре занял желанное место рядом со Шкурой, позади дюко, Морелло и Терцо.

Тут ко мне присоединилась Джали, по-прежнему прикрывавшая наготу лишь длинными волосами.

– Признайся, это ведь твое дело, так?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, я совсем не сержусь – наоборот, весьма тебе благодарна. Куойо, твой отец – просто чудо, настоящее чудо! Все, что он для меня сделал… я перед ним в неоплатном долгу!

Шкура настороженно кивнул.

– Однако зачем ты, Инканто, говоришь, что это сделали мы с дюко Ригольо? По-моему, он тут совсем ни при чем, а я-то уж точно. Надеюсь, ты знаешь, что я ни разу тебе не лгала?

Я ответил, что, не будучи круглым дураком, ни в чем подобном не уверен.

– Ну ладно, может быть, раз или два, и то по необходимости. Скажи, солжешь ли ты мне в ответ на прямой вопрос?

– Нет, если не сочту сего необходимым.

– Что ж, справедливо. По силам ли тебе вернуть нас обратно? Прямо сейчас?

Шкура, повернувшись ко мне, в изумлении вытаращил глаза.

– Не знаю, – ответил я. – Возможно. По-моему, да.

Джали бросила взгляд на Шкуру.

– И я?..

– Сейчас ты куда симпатичнее, – признал он.

– И ты снова станешь той, кем была, либо я весьма и весьма ошибаюсь, – подтвердил я. – Полной уверенности у меня нет, но мнение именно таково. Шкура, помнишь старуху и женщину помоложе, живших в крестьянском доме, где мы с тобой останавливались? Наверняка помнишь.

Шкура кивнул.

– Старуха – якобы мать хозяина фермы и также ее хозяйка. Ты еще вызвался раздобыть для нее стул, сказав, что ей не годится стоять на ногах в собственном доме.

– Ясное дело.

– Возможно, я говорил тебе, что их обеих зовут Джали. Море говорил точно.

– Да там все говорили, что молодую назвали в честь бабушки, – кивнув, подтвердил Шкура.

– Так вот, обе они – одна и та же особа. Особа, в эту минуту идущая с нами рядом. Причем это ингума.

– Моя тайна! – зашипела Джали. – Ты же поклялся!..

– Я клялся никому ее не раскрывать без особой, крайней нужды. И сейчас вынужден. Поскольку Шкура – мой сын, а ты непременно обольстишь его при первом же удобном случае. Нет, будь любезна, не отпирайся. Я не предполагаю. Я знаю точно.

С этим я, не оставляя ей времени на возражения, обратился к Шкуре:

– Справедливости ради должен сообщить, что в настоящий момент Джали не ингума. Здесь и сейчас она – человек, точно такой же, как мы, и, полагаю, все по той же причине. Но если мы вернемся в наш настоящий, подлинный круговорот – а в возвращении я уверен твердо, – она вновь станет прежней, той, кем была до появления здесь. Однажды – полагаю, довольно скоро – ты женишься, как и я в юности…

Охваченный странным замешательством, я осекся и за неимением зеркала принялся разглядывать собственные ладони – широкие, толстопалые, – поворачивая их так и этак.

– Точно, ты сейчас выглядишь по-другому, – с неожиданной для меня проницательностью разгадав мои мысли, подтвердил Шкура. – Может, и все мы тоже.

– Ты – нет, – покачав головой, возразил я.

– Нет, вправду, здесь ты куда сильнее походишь на моего родного отца. Ну да, выше ростом, старше годами, но похож на него куда больше, чем прежде.

– Так ты солгал, назвав его сыном! Как я не догадалась?!

– Он – мой духовный сын, – пояснил я Джали, – и я вовсе не лгал, хотя сам он сие полагает ложью. О чем бишь я? Да, Шкура, вскоре тебе предстоит жениться. Когда мы с твоей матерью поженились, я был годом моложе, чем ты. Дойди же до брачного ложа в чистоте. Так оно будет лучше.

– Хорошо, отец, – с неторопливым кивком откликнулся Шкура.

Я повернулся к Джали:

– Ну что ж, вернуть нас обратно я смогу… по крайней мере, считаю, что, скорее всего, смогу. И в таком случае ты, полагаю, вновь станешь той, кем была. Хочешь, попробуем прямо сейчас?

– Нет!

– Тогда придержи язык и оденься, как только сумеешь найти во что.

Над нашими головами, точно миниатюрный воздушный корабль, закружил вернувшийся Орев.

– Сыр-рость… большая!

– Он прав, – подтвердила Джали, указав вперед.

Действительно, впереди заблестела поверхность воды.

Вскоре мы вышли к могучей реке, самой большой из всех, какие мне доводилось видеть, такой огромной, что я едва сумел разглядеть дальний берег. Вдоль русла, примыкая к самой воде, тянулась широкая, изрядно разбитая дорога из громадных темных камней. Осклизлая, покрытая слоем речного ила у края мостовая живо напомнила мне о сточной клоаке на Зеленом. Следуя за Оревом, мы двинулись по этой древней дороге – если не ошибаюсь, вверх по течению, постоянно вынуждаемые зиявшими в искрошившейся, выщербленной каменной кладке прорехами то удлинять, то укорачивать шаг.

– А сможем мы, если вернемся назад, дюко в Бланко к доктору отвезти? – встревоженно спросил Шкура.

Джали ухватила его за плечо.

– Не надо! Прошу тебя, Куойо! Подумай обо мне!

– Он как раз старается выкинуть тебя из головы, но все впустую, – заверил ее я. – Действительно, Шкура, до кого-либо из врачей в Бланко мы дюко вполне довезем. На хорошем коне – день езды. Но как по-твоему, что станется по возвращении на Синий с его раной? С ножевой раной, которую можно показать доктору?

Шкура в удивлении взглянул на меня и тут же отвел взгляд в сторону.

– Видишь ли, здесь мы все – духи. Гляди.

Стоило мне протянуть вперед руку, перед нами в воздухе обрел форму, повис мой меч с черным клинком. Ухватив его за рукоять, я вновь почувствовал нечто наподобие ответного рукопожатия.

– Мой посох остался там, – пояснил я Джали, – а иметь при себе что-либо, пожалуй, не помешает.

Шкура, закинув за спину пулевое ружье, с которым охранял пленников, коснулся моего плеча.

– Отец, раз ты такое можешь сделать, так, может, и дюко сумеешь вылечить?

– Вряд ли, однако попробую.

Должно быть, Ригольо (к тому времени шагавший, едва не повиснув на плечах друзей) все это слышал и оглянулся на нас. В глазах его отразилась боль.

– Неужели ты хочешь вернуть его на Синий с раненым, истекающим кровью духом в теле? – спросил я Шкуру. – Учти, помочь незримому духу нам не по силам. Я помню, какая судьба постигла нескольких наемников, дравшихся бок о бок со мной в Граде Ингуми…

– Ничего не понимаю, отец, – пробормотал Шкура.

– Весьма возможно, всего этого не понимает никто вообще, – тише прежнего ответил я. – Я ведь хотел перенести всех нас на Зеленый, к Жиле. Хотел и все еще хочу вновь повидаться с ним, а заодно показать вам, остальным – особенно тебе с дюко Сфидо, а также Море и Эко, раз уж они появились так вовремя, – настоящее зло, дабы вы поняли, отчего нам, живущим на Синем, необходимо объединиться в братский союз, пока наш собственный круговорот не превратился в подобие нынешнего Зеленого.

С этим я и умолк, поневоле задумавшись над собственными словами.