– Отец?

Поднимая взгляд, я всерьез ожидал обнаружить за спиной Шкуры закопченную факелами каменную стену кордегардии, однако за ним простирались лишь безлюдные топи, жутковато, зловеще озаренные звездами да изумрудным сиянием Зеленого.

– Отчего Прежний народ здесь вымер раньше, чем там?

– То есть, чем на Зеленом?

– Ага. Ты на него засмотрелся…

– Именно. Именно. А ответ: из-за набегов ингуми.

– Вижу, я как раз вовремя, – донеся безжизненный голос из сумрака за границей освещенного костром круга.

Наши кони встревоженно заржали, и я махнул рукой Шкуре.

– Пригляди за конями, сынок. Как бы не понесли, если плохо привязаны.

Вышедшая на свет Джали откинула назад пряди длинных темно-рыжих волос – разумеется, не природных, искусственных.

– Не волнуйся, Шкура. Я к ним близко не подойду.

– Ступай, – вновь махнув рукой сыну, велел я.

Джали захихикала.

– Ты уже дважды приближалась к ним и вполне могла напугать. С чем пожаловала?

– Сам знаешь.

Я отрицательно покачал головой.

– Чтоб завершить образование твоего сына.

Я вновь прислушался – на сей раз к голосу Шкуры, негромко заговорившего, успокаивая коней.

– Прикончить бы тебя следовало… сразу же, не приглашая сесть.

– А у тебя есть иглострел?

– Есть или нет, тебе знать незачем.

– Видимо, нет. И убивать меня ты всерьез не намерен.

Я только пожал плечами.

– Может, и так, а может, и нет.

– Тебе же не все равно, что подумают боги… а дух во мне, сам знаешь, человеческий.

– Да, только краденый.

– А еще я вместе с вами побывала в тех краях, в том древнем, иструхлявевшем городе.

– Где умер дюко? – спросил вернувшийся к костру Шкура.

Джали кивнула, подтверждая его догадку.

– Его взялись лечить травами и прочим вздором, а ему требовалась новая кровь. Говорила же им…

– Что касается крови, тут ты, спору нет, особа изрядно сведущая, но им-то откуда об этом знать?

– А здесь ты что делаешь? – полюбопытствовал Шкура. – С нами решила отправиться?

Джали улыбнулась, не разжимая полных, кроваво-алых губ.

– Возможно.

– До самого Нового Вирона?

– Надеюсь, еще дальше.

– Того, чего тебе хочется, я делать не стану, – без обиняков сообщил я.

Шкура озадаченно оглядел нас обоих.

– Мне очень хотелось бы показать тебе Зеленый, – видя его недоумение, пояснила Джали. – Круговорот, где я родилась и выросла, точно так же, как твой отец родился и рос в том крохотном, белом, который порой пытается показать тебе в небе.

– Круговорот Длинного Солнца? Да, видел. Джали, можно спросить тебя кой о чем, раз уж ты здесь? Вернее, вас обоих, тебя и отца, – уточнил Шкура, дождавшись ее кивка.

– Да, – с улыбкой, не разжимая губ, дабы не выставлять напоказ беззубые десны, отвечала Джали.

Тон ее вполне мог послужить ответом на не заданный Шкурой вопрос.

– За что тот штурмовик, охранявший кладбищенские ворота, – не помню имени – тебя побил?

– Бадур? – На миг Джали устремила взгляд куда-то вдаль. – Между нами, Шкура, размолвка вышла. Мужчины с женщинами вообще часто ссорятся – вот хоть у отца спроси.

– По-моему, ты, Шкура, вряд ли начнешь об этом расспрашивать, но на всякий случай замечу: ссоры мужчин с женщинами, а женщин с мужчинами по сути своей ничем не отличаются от ссор исключительно мужских либо исключительно женских. Когда бы между мужчиной и женщиной дело ни доходило до перебранки или до драки, люди невеликого ума спешат обвинить во всем половые различия… однако мужчины и женщины отличаются друг от друга куда меньше, чем полагают, а имеющаяся, истинная разница между ними куда чаще не порождает – напротив, предотвращает ссоры.

Шкура задумчиво кивнул.

– Различия между ингумой вроде Джали и женщиной человеческой крови – к примеру, Морой – намного глубже, чем разница между мужчиной и настоящей женщиной. Видел ли ты когда-нибудь клыки ингумы либо ингума?

– Не видел, отец… а любопытно было бы поглядеть, – с легкой запинкой ответил Шкура.

– Ну уж нет, моих тебе не видать! – буркнула Джали.

– У нас, у людей, тоже есть своего рода клыки. Обычно мы называем их глазными зубами, поскольку растут они прямо под слезными канальцами…

Приподняв губу, я коснулся небольших, несколько заостренных зубов, именуемых глазными.

– Однако же не стесняемся выставлять их напоказ. Клыки ингум изнутри полы, точно змеиные, но вместо змеиного яда ингума впрыскивает в ранки слюну, замедляющую свертывание крови, а после сосет кровь. Укусы пиявок тебе, безусловно, знакомы? Когда я был юн, пиявки во множестве водились у берегов озера Лимна, а здесь встречаются всюду, причем куда более крупные.

Шкура, вновь кивнув, указал в сторону топей:

– Одна меня прямо здесь укусила. Коня у меня тогда не было, пришлось договариваться, чтоб меня переправили сюда на лодке…

Сглотнув, он глубоко вздохнул.

– Местные говорили, Шелк тут. На этой стороне. Услышал я и подумал: отец ведь его искать отправился, так, может, ты тоже там, с ним.

Я отрицательно покачал головой.

– Ну да, но за болото я ехал с таким расчетом. Отдал лодочнику кое-какие вещи, взятые из дому, и пошли мы через болото. Два дня на шестах шли.

– И в это время тебя укусила пиявка.

– Ага. Здоровенная такая, синяя. На ощупь мягкая, скользкая, но живучая… тварь.

Я улыбнулся, или по крайней мере изобразил улыбку.

– На удивление точное описание ингуми. Вот познакомишься с ними поближе, как я, сам сможешь оценить справедливость моего замечания.

– И это мне в благодарность за гостеприимство? – прошипела Джали.

– По сути, да. Помешать кому-либо стать хуже, чем есть, – определенно, благодеяние.

– А когда я ее от ноги оторвал, – продолжил Шкура, – из ранки столько крови вытекло… и ингуми, говоришь, такие же? На пиявок похожи?

– Похожи, и куда сильнее, чем может показаться на первый взгляд.

– Только летать, говорят, умеют. Правда, умеют?

Я кивнул.

– А пиявки – нет. И люди тоже, если без посадочных шлюпок или еще чего вроде… а было бы здорово! Покажешь, как у тебя выходит? – попросил Шкура, взглянув на Джали.

Джали отрицательно покачала головой.

– Ладно, насчет зубов дело ясное, но летать – это ж, должно быть, здорово! Я ж не затем, чтоб над тобой посмеяться!

– Нет!

Шкура вновь повернулся ко мне:

– Вообще-то я видел, но только издали. Вроде нетопырей с виду, верно?

– Кое в чем похоже.

– Только крыльями машут не слишком быстро. Наверное, из-за величины. А ты их на Зеленом уж точно вблизи видел.

– И здесь тоже. Про Крайта ты, знаю, от меня слышал. Так вот, однажды он взлетел совсем рядом со мной – я бы рукой дотянуться смог. Он, видишь ли, здорово испугался…

– Тебя! – процедила Джали.

– Ошибаешься. Да, резонов бояться меня у него имелось достаточно, но в тот момент испугался он совсем не меня.

– Расскажешь, из-за чего тот штурмовик в драку с тобой полез? – спросил ее Шкура.

– Я…

Умолкнув, Джали покосилась на меня. В отсветах пламени ее лицо – лицо, ею самой вылепленное и раскрашенное, – казалось не столько красивым, сколько злым.

– Позволь, я сам объясню, – предложил я. – Для завершения, как ты выразилась, его образования. Ему полезно будет послушать.

– Да ты этого сам не знаешь!

– И вновь ошибаешься. Я же видел того штурмовика – Бадура, так ты его назвала? Видел, в Медвежьей Башне, точно так же, как и тебя, и твои синяки. А твоего позволения спрашиваю лишь из учтивости: я же не обещал хранить в тайне и это.

– Тогда объясни, отец. Похоже, мне вправду надо бы это знать. Сам говоришь, полезно.

– Разумеется, объясню, если Джали откажется… или попробует обмануть тебя.

Джали зло сплюнула в костер.

– Зачем я, дура, сюда заявилась?!

– Так ступай. Тебя здесь против воли никто не держит.

– Да, летать я умею. Ясное дело, я тебе не собачка, чтоб по команде на задних лапках ходить, но умею.

– Разумеется, да. Я этого и не отрицал. И завидую тебе по сему поводу не меньше, чем Шкура.

– С воздуха я могу отыскать проход через эти болота. То есть помочь вам.

Я только пожал плечами.

– Именно этим – поисками переправы – уже занимается Орев.

– Кстати, я и о нем тебя как-нибудь расспросил бы, – заметил Шкура.

– Отчего он так выглядел в Круговороте Красного Солнца? Видимо, потому, что его дух куда ближе к человеческому и, вдобавок, значительно больше, чем кажется с виду.

– Нет, – покачав головой, отвечал Шкура, – я про другое. Отчего он сейчас с нами? И отчего держался при тебе, когда я встретился с тобой впервые? То есть, когда мне сказали, что я тебе нужен зачем-то, дали коня и послали обратно. Я же в той книге, написанной вами с матерью, прочитал кое-что… знаю, ты думал, из нас никто ее даже не открывал, а мы, однако ж, читали, пускай не всю.

– Польщен. Польщен.

– У вас там сказано, что он раньше Шелку принадлежал. Жил при нем как ручной.

Джали рассмеялась – добродушно, без злобы, но мне ее смех в тот момент показался неприятным.

– А ты до сих пор не заметил, что эта птица его Шелком зовет?

– Я ведь его хозяин, – пояснил я Шкуре. – Кормлю его, играю с ним, разговариваю, посему он и зовет меня Шелком. Поскольку привык хозяина Шелком звать. Ты разве не замечал, как мало он помнит имен? Тебя зовет просто «мальчик», Джали – «скверная тварь»…

– Ну да, – кивнул Шкура, – слов у него в запасе маловато, но что ни скажет – все к месту.

Джали поднялась на ноги.

– Без толку! Все без толку! Тридцать лиг пролетела, чтоб дружбу да любовь предложить… вот дура-то!

– Интересно, куда она теперь пойдет? – заговорил Шкура, как только она скрылась во мраке. – Обратно на ту ферму?

Я покачал головой.

– Следует полагать, на ферму к этому времени уже вернулись законные владельцы…

Вздохнув, я запустил пальцы в бороду. Голову до краев переполнили всевозможные мысли.

– Так вот, ты жаловался, что я не делюсь с тобой знаниями в должной мере. Ну а если я прямо сейчас возьму на себя труд рассказать тебе кое-что об ингуми и, возможно, самую малость о Прежнем народе – помнится, Прежние вызывали у тебя особенный интерес, – выслушаешь ли ты меня со всем вниманием? Сохранишь ли услышанное в голове?

Шкура торжественно, церемонно поднял кверху ладонь.

– Клянусь всеми богами, какие ни есть: каждое слово запомню!

– Осторожнее с клятвами, – предостерег я. – Вырастешь – не сдержанное однажды слово напомнит о себе не раз и не два. Начнем с ингуми. Ингуми обожают брошенные дома. Что случилось с крестьянским домом, где мы ночевали, ты знаешь сам. Надвигающаяся война выгнала из дому семью хозяев, и Джали поселилась там почти сразу – возможно, уже в тот же день. Мы с дюко Сфидо, пришедши туда с войсками, застали ее в роли хозяйки и нисколько не усомнились в ее правах. Узнал я ее невольно, однажды ночью, услышав голос, но не видя лица – в то время лица беззубой старухи, весьма отличавшегося от прежнего, от изможденной, чувственной гаонской маски.

– И они запросто такое проделывают? Захотят и меняют обличье?

– Именно. Лепят черты лица руками, будто скульптор из куска глины, а после дополняют лепку румянами, белилами и пудрой. Так вот, с чего я хотел начать: если наткнешься на заброшенный с виду дом или еще нечто подобное и обнаружишь, что на самом деле он не заброшен, что на самом деле там кто-то живет, подозревай хозяина в самом худшем.

– Понял.

– Вот и прекрасно.

Шкура на время умолк, задумчиво глядя в огонь.

– А Джали не может вернуться к нам с новым лицом, прикинувшись кем-нибудь незнакомым?

– Разумеется, может, хотя я льщу себя надеждой вскоре разоблачить притворство.

– А у меня получится? То есть по каким приметам в ней можно ингуму узнать?

– С виду? Верного способа нет… ну, разве что увидишь ее кормящейся либо в полете, – поразмыслив над вопросом, ответил я. – Вдобавок, не доверяй мужчине с пудрой или чем-то подобным на лице, а также женщине, пудрящейся, румянящейся и душащейся благовониями сверх обычного. Да, и даже девчонке, красящейся и пудрящейся с малых лет, – добавил я, вспомнив о Фаве. – Опасайся также тех, кто при тебе ничего не ест либо ест очень мало.

– И, наверное, тех, кого разная живность пугается? – подсказал Шкура. – Вон, наши кони Джали испугались, и Ореву она не по нраву.

– Превосходно! А пуще всего опасайся любого с неловкими, плохо слушающимися пальцами. Любого, кто не умеет либо скажет, будто не умеет писать, и вдобавок не в состоянии управиться с починкой какой-нибудь мелочи, вязкой узлов, вырезанием простейших предметов из дерева… Понимаешь, руки для них непривычны, а без привычки к рукам и разум развивается в этом направлении куда хуже нашего. Представь младенца, родившегося и жившего без рук, и лишь с возрастом ухитрившегося вылепить себе хоть какие-нибудь!

– А еще ты как-то сказал, что они вроде пиявок, – с задумчивым видом напомнил Шкура.

– Вне всяких сомнений. Весьма схожих черт у них множество.

– Мы с Копытом совсем малышами обычно играли у заводей над твоей мельницей.

– Да, помню.

– И как-то раз отыскали одну, просто замечательную, с уймой красивых мальков и пятнистыми лягушками. Кажется, зелеными в синюю крапинку…

Тут он, умолкнув, смущенно опустил взгляд.

– Да-да, и что же?

– Ну, залюбовались мы ими и тут увидели ту пиявку – красную, здоровущую. Видим, плывет она к одной из лягушек, и давай орать: эй, берегись… ну, знаешь же, как у мелюзги водится.

– Еще бы.

– Только лягушка нас, конечно же, не послушала, разинула пасть, и тут я сообразил, что она принимает пиявку за рыбку и хочет сожрать.

– Так ведь они несъедобны даже для Орева, – дабы ободрить его, вставил я. – По-моему, из-за какой-то химии в слизи…

– Ага. Лягушка ее заглотила и тут же выплюнула, а пиявка зашла со спины, где лягушке ее не достать, и присосалась к затылку. Потом вернулись мы туда, видим: лягушка подохла, а пиявки и след простыл. И вот что мне подумалось: на рыбок те пиявки не очень похожи, не настолько, чтоб нас одурачить, но одурачить лягушку той удалось. Лягушка решила, что это малек… да и рыбы, наверное, за малька ее принимали. И точно так же Джали дурачила меня, пока ты не объяснил, что да как. Я думал, в доме две женщины – старуха и молодая, а обеими притворялась Джали.

Я кивнул.

– И вот ты говоришь, они себе руки лепят… а лапы вместо рук вылепить могут? Вроде собачьих, к примеру?

– Наверное, могут. Сам я такого ни разу не видел.

– И настоящего пса одурачат?

– Нет, это вряд ли.

– А еще ты обещал мне много всякого про Прежний народ рассказать, – с явным вызовом в голосе напомнил Шкура.

– Ну, «много всякого» я обещать не мог, так как сам знаю о них прискорбно мало, но кое-что расскажу. Расскажу и постараюсь, чтоб рассказанное имело касательство ко всему, о чем мы говорили нынешним вечером.

Тут на навершие посоха, лежавшего у меня поперек коленей, описав дугу, приземлился Орев.

– Птичка… тут! Твар-рь! Сквер-рная!

– Забудь о ней. Скажи лучше, нашел ли ты подходящий для наших коней путь через болота? Или хотя бы в обход?

Орев взъерошил перья, напыжился, важно расправил крылья, дабы казаться крупнее обычного.

– Птичка – найти! Идти птичка!

– Нет, не сейчас. Сейчас нам нужно поспать, но если покажешь дорогу с утра, мы будем весьма тебе благодарны.

– Ну а теперь тебе, наверное, захочется улечься спать, и я никогда не услышу, что ты рассказать собирался, – посетовал Шкура.

Я, вслушиваясь в хруст ледка под копытами забеспокоившихся коней, о которых только что напомнил Ореву, отрицательно покачал головой.

– Тогда рассказывай! – потребовал он и, дабы прибавить требованию веса, подбросил в костер хвороста.

– О том, что Прежний народ выжили с Синего ингуми, я уже говорил.

Шкура согласно кивнул.

– Случалось ли тебе их видеть? «Их» – то есть Прежних; ингуми ты, если не брать в счет Джали, помнится, видел только издали.

– Нет, ни разу, а вот ты… Люди рассказывают, ты их и видел, и даже разговаривал с ними, и все такое. Только не понимаю: как, где, если они вправду отсюда ушли?

– Как же мне надоело слушать о том, что «люди рассказывают»! – со вздохом признался я. – Какие люди? Откуда им это знать?

– Полковник Сфидо… а откуда ему знать, не знаю. Просто он меня о тебе расспрашивать пробовал и спросил, как тебе это удалось, только что я ему отвечу?

– Очевидно, он просто наслушался небылиц от наемников и от наших штурмовиков.

– И донна Мора то же самое говорила. Помнишь, когда мы ночевали в Медвежьей Башне? «Твой отец, – говорит, – запросто разговаривает с Прежними, соседями их зовет, и нас одним махом, глазом моргнуть не успеешь, переносит в другие круговороты, а ты обо всем этом, стало быть, знать не знаешь!» Вроде как подразнить меня решила. А услышала, что я вправду не знаю ничего, – и ну хохотать. Нет, вообще-то она хорошая и меня если старше, то ненамного…

– Вообще-то не старше – младше. По меньшей мере года на два.

Шкура, уставившись на меня в удивлении, покачал головой.

– Ну если ты не желаешь верить мне насчет Моры, хотя сам ее видел, и разговаривал с ней, и даже делил с нею трапезу, то поверишь ли насчет Прежних, которых даже ни разу не видел?

– Хор-роший мальчик! – проскрежетал Орев, вступившись за Шкуру.

– Да, спору нет. Вот только, подобно всем юношам, то излишне скептичен, то сверх меры доверчив и зачастую скептически воспринимает истины, а верит полуправде и откровенным выдумкам. Мора, как я уже сказал, существенно младше тебя, Шкура, и ты, увидев ее всего месяц назад, нисколько бы в этом не усомнился. Ну что ж, позволь обременить твою голову еще кое-чем. Сомневайся сколько угодно, однако это тоже святая истина.

– Ладно… давай.

– Видишь ли, молодежь, подростки – это просто особы, еще не определившиеся в выборе между детством и зрелостью. Подросток – тот, кто цепляется за преимущества детства, главным образом, за свободу от всякой серьезной ответственности, стараясь при этом претендовать на лучшие стороны зрелости, наподобие независимости.

Шкура, не ответив ни словом, устремил взгляд в огонь.

– Со временем большинство предпочитает становиться либо поневоле становится взрослым. Считаные единицы отступают назад, в детство, и не покидают его до самой смерти, а многие, очень многие остаются подростками на всю жизнь.

– Я… – Осекшись, Шкура гулко сглотнул. – То есть донна Мора просто решила: я, дескать, взрослая… и повзрослела?

– Нет. Разумеется, нет. Такое не под силу ни ей, ни кому-либо вообще. Она вышла замуж, и вовсе не стремясь, подобно многим девицам на выданье, найти нового отца, но став мужу, Эко, полноправной спутницей жизни. И вдобавок сделалась новым главой Бланко единственным возможным способом: предложив возглавить поселенцев, когда им потребовалось руководство.

– И всему этому ее научил ты?

– Нет. Я только дал ей пару-другую советов. И Фава, уверен, тоже, не говоря уж о ее отце. Однако приняла решение и совершила поступок она сама, поскольку этого за нее сделать было бы некому.

– То есть, по-твоему, я не взрослый еще? Не дорос?

– По-моему, ты усердно стараешься стать человеком взрослым и в скором времени обязательно повзрослеешь, – как можно мягче, помня, что в резкости тона немногим уступаю Ореву, ответил я. – Должно быть, какое-то время и Мора изо всех сил стремилась вырасти взрослой, только не у нас на глазах. Возможно, пока скакала на север либо в плену у сольдовцев…

– Поразмыслить обо всем этом нужно, отец. Сегодня же перед сном и подумаю.

– Прекрасно.

– А с тобой самим в этом смысле как вышло? Если не хочешь, не надо, не рассказывай.

– Ну, отчего же… Я взрослым, в некотором смысле, стал поневоле, вернувшись однажды из схолы домой, в наш квартал, но завершилась перемена уже в подземельях, в боях с тривигантцами по пути к посадочной шлюпке. Отец мой с нами не пошел, остался в Вироне… об этом я тебе наверняка рассказывал.

– Да, кое-что. А дальше?

– Но твоя бабушка и мои младшие братья с сестрами шли с нами. Как и твоя мать.

Вспоминая былое, я тоже устремил взгляд в огонь. Пожаров в нашем квартале мне, переждавшему эти ужасы на борту тривигантского воздушного корабля, увидеть своими глазами не довелось, но в тот момент показалось, будто я воочию вижу и пышущие жаром, рассыпающиеся в прах древние крылокаменные постройки, и стычки штурмовиков с солдатами среди развалин…

– А дальше? – повторил Шкура.

– Когда мы прилетели на Синий, матери вновь захотелось обращаться со мной, будто с маленьким, и братьям с сестрами тоже хотелось снова, как в Круговороте, видеть во мне одного из них. Посему мы с Крапивой ушли от них и попросили патеру Ремору нас поженить. Впрочем, о том, что у тебя есть дядья, тетки и двоюродные братья с сестрами ты, пусть и едва знаком с ними, знаешь сам.

– Ясное дело, знаю. А вы с матерью перебрались на Ящерицу, подальше от них.

– Перебрались, да, но вовсе не с этой целью. Мне хотелось построить бумажную мельницу, а для этого требовался хороший напор воды, причем строиться следовало у берега, куда нетрудно пригонять морем лес, и на ничейной земле, так как покупка участка была нам не по карману. Знать бы заранее, каких трудов все это будет стоить…

Оборвав фразу, я пожал плечами.

– А отчего ты спрашивал, доводилось ли мне видеть Прежних? Неужели показать как-нибудь собираешься?

Об этом я не задумывался, и над ответом пришлось поразмыслить.

– Если получится, да. Что до вопроса… понимаешь, мне просто сделалось интересно, насколько они, если ты видел их, показались тебе похожими на людей. При мне они неизменно прятали лица в тени, но кому-то другому вполне могло повезти больше.

– Разве они не такие же люди, как мы, только с двумя парами рук и ног?

– Нет, Шкура, чтоб они выглядели в точности так же, как мы, это, по-моему, очень и очень сомнительно. Ведь Иносущий, вне всяких сомнений, создал их из земли сего круговорота, как сотворил нас из земли Круговорота Красного Солнца… так гласит Хресмологическое Писание, и подтверждается это тем, что после смерти человеческое тело вновь возвращается в землю… но какой смысл создавать нас в одном месте, а после заново создавать в другом? Вдобавок и земля того круговорота вряд ли во всем подобна земле этого…

На сем я умолк, вспоминая ночь, проведенную в Медвежьей Башне, где Мора завела разговор о Соседях, а Ригольо расстался с жизнью. Не сомневаюсь, в это время я, как и прежде, всего лишь глядел в огонь, но словно бы вновь видел перед собою Старое Подворье – темное, холодное, зловещее, далеко внизу, за оконцем крохотной комнатки, предоставленной нам со Шкурой Поводырями Медведей. Напротив высилась башня палачей, к которой не советовали приближаться даже сами Поводыри – громадная посадочная шлюпка, почерневшая от времени, местами лишенная листов обшивки, но не утратившая изящества до сих пор. Сбоку виднелась так называемая Башня Ведьм, пострадавшая куда сильнее, а с другой стороны – порыжевшая от ржавчины Красная Башня. У нас, на Синем (да и на Зеленом), все три назвали бы посадочными шлюпками, однако в Круговороте Красного Солнца они, считавшиеся строениями, обросли множеством карликовых пристроек, наростов из камня и кирпича, ныне освященного временем в той же мере, что и сами шлюпки.

Некогда я распрощался с жизнью почти в такой же комнатке, на борту точно такой же посадочной шлюпки, и посему той ночью вспомнил о собственной смерти с необычайной, на редкость мучительной остротой. Терзаемый воспоминаниями, я поднял взгляд к звездам, куда более ярким, многочисленным, чем днем, но не сумел отыскать в небесах ни Зеленого, ни Синего, ни Круговорота, ни даже созвездий, которыми любовался вдвоем с Крапивой в те времена, когда Жила был еще крохой, а мы коротали вечера, с заходом солнца расстелив на берегу одеяло и подолгу – бок о бок, рука об руку – глядя вверх, в звездное небо.

Тут Шкура заговорил, и я поднял взгляд, хотя не понял ни слова.

– О чем ты задумался, отец? – повторил он.

– О смерти дюко Ригольо на борту той шлюпки.

– А-а, вот отчего ты так загрустил, – кивнув, откликнулся Шкура.

– Шелк… Хор-роший! – объявил Орев.

– Ты сегодня еще что-нибудь про Прежний народ расскажешь?

– Нет, пока ты не обдумаешь уже сказанное.

– Я вроде бы уже…

К тому времени я устал до той самой степени, когда очень хочется на минутку прилечь – нет, не с тем, чтоб заснуть, просто прилечь.

– Как угодно.

– Я еще кое о чем спросить хотел. Правду сказать, о многом. Вот ты говорил, что Прежние, скорее всего, не очень похожи на нас…

– Да, было дело.

– Получается, почти в точности, как мы, выглядят только ингуми. То есть для нас почти в точности, как та красная пиявка – помнишь? – казалась лягушкам мальком.

Я не ответил ни слова.

– Ладно. Допустим, лица они себе – ты рассказывал – лепят, чтоб сходства добиться. А после пудрятся, красятся, как женщины. Только они же и разговаривают по-нашему, а порой кажется, будто даже думают совсем как мы. Взять хоть Джали. Она же злилась на нас в точности как настоящая женщина!

– А дальше?

Шкура слегка, самую малость округлил глаза.

– То есть, что «дальше»? Вопросы задавать?

– Нет, Шкура. Лучше уж рассуди сам. На благо и самому тебе, и всему круговороту.

– Я вроде бы уже на пределе… Сдается мне, Прежние были куда сильнее и сообразительнее, чем мы. Так все вокруг говорят. И если они на нас непохожи, а ингуми, наоборот, очень похожи, выходит, Прежние запросто могли отличать их от своих. А если так, каким образом ингуми сумели причинить им столько зла? Как смогли выжать отсюда? Ты, отец, ответ знаешь?

– А отчего ингуми так похожи на нас? – спросил я.

– То есть отчего я считаю, что похожи? Ну так Джали точно похожа, а ты говоришь, что и остальные тоже. Берегись, мол, людей в старых домах и так далее… Вот были б у них хвосты или еще что-то этакое, мы бы по хвостам их запросто могли отличить.

– Нет, речь не о том, отчего ты так считаешь. Считаешь ты так, поскольку это верно. Отчего это верно?

Шкура озадаченно наморщил лоб.

– В Гаоне – прошу прощения, если упоминал о сем прежде, – охотники на барахтуров плетут из лозы их чучела, сверху обтягивают шкурой барахтура…

– Нет, об этом ты, кажется, не рассказывал.

– Стало быть, рассказал сейчас.

– Хочешь сказать, ингуми выглядят как мы, чтобы на нас охотиться?

Я отрицательно покачал головой.

– Я хочу сказать, что они добиваются сходства с нами, чтобы на нас охотиться. Вот ты говоришь, та пиявка в заводи над нашей мельницей казалась лягушкам рыбкой. Мальком.

– Ну да. По-моему, так и было.

– А что, если б она не умела плавать?

Шкура надолго умолк.

– А-а, вот ты о чем! – наконец вскричал он. – Они вправду становятся… делаются очень похожими на нас, только для этого нужны мы! Образец для подражания! Чему улыбаешься?

– Видишь ли, Шкура, я почти не надеялся подвести тебя так близко к ответу, не нарушая клятвы, которой не намерен нарушать ни за что. В Гаоне под моим началом оказалось два с лишним десятка ингуми. Мы воевали с поселением под названием Хань, и из них получились великолепные помощники – разведчики и убийцы. Их подвиги во вражеском тылу и составляли почти все чары, якобы насылаемые мной на противника. Но после, когда я, разжившись лодкой, оставил город и отправился вниз по реке, они пустились в погоню, дабы покончить со мной.

– Зачем?

– Из опасений, что я не сдержу клятвы, данной твоему брату. Он по секрету поведал мне нечто, по мнению ингуми, способное, сделавшись общеизвестным, причинить им неописуемый вред. Возможно, согласившись с тобой, я нарушу клятву, но сомневаюсь, что это…

– Др-рянь твар-рь!

– Да, Орев, да. Разумеется.

– Но если они хотели прикончить тебя, по-моему, тебе надо бы раскрыть их секрет всем и каждому.

– Чего ради? Во избежание угрозы для жизни?

Шкура кивнул.

– Нет уж, спасать жизнь ценой чести я не стану. Бывало, я жаждал смерти и даже сейчас не слишком боюсь умереть, а вот бесчестия себе не желал никогда. Ни разу.

– Хотел было сказать, что это не про Прежних, но такое чувство, будто все же про них, – с новым неспешным глубокомысленным кивком рассудил Шкура. – Будто ты как-нибудь, при случае, свяжешь концы с концами.

– Концы с концами, как ты выражаешься, я свяжу прямо сейчас. Разумеется, Прежние были много сильнее, много мудрее нас, тут ты, вне всяких сомнений, прав. Прав ты и в том, что ингуми стали похожими на нас не только с виду, но и в речи, и в мышлении, и в поведении, и все затем, чтоб пить нашу кровь. Конечно же, полного сходства с нами во всех отношениях им не достичь. Их ноги гораздо слабее наших, и эту слабость они порой выдают за старческое одряхление, как тот же патера Кетцаль. По-моему, о патере Кетцале мы с Крапивой при тебе упоминали не раз.

– Ясное дело.

– Этот патера Кетцаль добился такого сходства с престарелым авгуром, что сделался в Вироне главой Капитула. Дурачил всех вокруг тридцать, а то и сорок лет и, кабы его не подстрелили, дурачил бы нас по сию пору. Конечно, безукоризненным его человеческое обличье не назовешь, но, согласись, добился он многого.

– Похоже на то.

– Зная, что ингуми охотились на Соседей – на Прежних, как принято звать их среди нас, – весьма и весьма успешно, мы вправе предположить: притворяться Соседями они умели, по крайней мере, не хуже, чем нами, людьми. Вполне возможно, даже лучше. С этим ты тоже согласен?

Шкура отрицательно покачал головой:

– Не хуже – еще ладно, а лучше-то с чего вдруг?

– Представь себе, что делалось в этих двух круговоротах тысячи и тысячи лет назад. Прежний народ жил здесь, на Синем, ингуми обитали на Зеленом, охотились в тамошних джунглях на огромных зверей. Понимаешь, Шкура, Прежних они истребили под корень, уничтожили без остатка, или почти без остатка, отчего мы и зовем их Прежним народом. Но почему же они задолго до этого не извели зверье на Зеленом?

– Тогда им бы жрать стало нечего.

– Совершенно верно. Однако хватило бы им ума подумать об этом вовремя, не окажись под рукой людей? Образца для подражания?

– Понятно. То есть они и сами были просто неразумными тварями. Здоровенными летучими пиявками. Опять улыбаешься… а знаешь, приятно!

– Мне тоже. Со временем Прежние отыскали некие способы пересечь бездну, отделяющую Синий от Зеленого. Возможно, построили собственные посадочные шлюпки… по-моему, у них таковые имелись наверняка. Стоило им перелететь туда, ингуми тоже сделались могущественны, мудры – настолько могущественны и разумны, что истребили Прежний народ практически без остатка. Сильные стороны Прежних стали сильными сторонами их врагов, понимаешь? В отчаянии Прежние старались стать еще сильнее, умножать, умножать и умножать знания и весьма в этом преуспели, но собственные успехи обрекли их на гибель…

Тут мне живо вспомнились уподобившиеся зверям люди, которых нам показывали в Медвежьей Башне, из тех, кто предпочел отринуть человеческую природу, терзаемый отчаянием либо чувством вины. Наш омофаг, посаженный к ним в клетку, едва увидев их и сообразив, кто они таковы, принялся лихорадочно вспоминать человеческую речь.

– Отец?..

– Да, сынок?

– А не могут они, ингуми, и нас истребить подчистую?

– Разумеется, могут.

– Тогда надо было нам прикончить Джали.

Я покачал головой, гоня прочь воспоминания о клетках и едкой вони.

– Человечества это не спасет.

– Ну хоть на пользу пойдет!

– Не пойдет. Мало этого, пойдет только во вред. Не забывай, Шкура: ингуми очень быстро перенимают у нас все, любые наши черты. В Гаоне Джали была мне союзницей, а в том доме, на ферме, другом. Сражалась за меня, разила моих врагов, выведывала их секреты, чтоб передать мне при встрече в саду либо прошептать из-за окна моей спальни. Допустим, я подождал бы, пока она не повернется ко мне спиной, вытащил длинный острый клинок, коего при мне нет, и воткнул ей в спину…

– И жалко, что не воткнул!

– Нет, если б ты видел это своими глазами, то не жалел бы ничуть. Представь: эхо предсмертного вопля над безмолвными, безлюдными топями… у твоих ног корчится, бьется в судорогах, истекая кровью, безобразная, жуткая тварь, всего миг тому назад казавшаяся миловидной женщиной… Постарайся представить себе все это. Удается?

Шкура не ответил ни слова.

– Затем ты бьешь ее в затылок прикладом пулевого ружья, пытаясь избавить от мук. Парик ее падает с головы, и она поднимает на тебя взгляд, с мольбой в глазах просит о пощаде: сжалься, сжалься надо мной, Шкура, смилуйся, ради собственной матери! Смилуйся! Мы ведь были друзьями, и я охотно легла бы с тобой там, в Медвежьей Башне, если б ты только пришел ко мне! Это ведь правда, сам знаешь! Пощади мою жизнь, Шкура!

– Тр-реп – нет! – скомандовал Орев.

Однако я продолжал:

– Тогда ты бьешь снова, куда сильнее, приклад пулевого ружья разбивает беззубые десны, крошит клыки кровопийцы, вот только тебе никогда не удастся забыть ее взгляда, и мы с тобой – да-да, и я тоже – еще не раз увидим ее глаза в предрассветные ночные часы. Доживешь до моих лет – и то ее глаз не забудешь…

Шкура неохотно кивнул.

– А спустя еще сотню лет все ингуми, сколько ни есть их в сем круговороте, стали бы чуточку беспощаднее, кровожаднее, заносчивее – и все из-за того, что мы с тобой сотворили нынешним вечером. Помни: ингуми переймут от нас все. Пусть даже поневоле.

– Ладно, я понял.

– Перед самым концом гаонской войны я освободил своих ингуми от службы – всех, в том числе и Джали. Отчего я, по-твоему, так поступил?

Шкура беспокойно поежился.

– Не нужны больше стали.

– Как это «не нужны»? Применений им я мог бы найти множество. Поверь, мне ведь чего только не приходило в голову! К примеру, завоевав поселения вниз по реке, основать империю. Или хотя бы, воспользовавшись их услугами, взять под свою руку Хань и упрочить власть над Гаоном. Когда Крапива отправила вас с братом искать меня? Не так уж давно, верно?

Шкура кивнул.

– Я мог бы послать ингуми за вами, велев доставить вас, всех троих, в Гаон, и мы стали бы там правящим семейством, каковым явно становится в Бланко семья Инклито, а после моей смерти вы с братом сцепились бы насмерть в схватке за трон… Все эти возможности я отверг и предпочел уйти с трона, вверенного мне гаонцами, – отчасти, поскольку знаю, или полагаю, будто знаю, что случилось с Соседями… поскольку знаю, что выстроенные ими башни еще тянутся к волглым, сырым небесам Зеленого, тогда как их города, рассыпавшись в прах, обернулись безликими, безымянными холмами.

Умолкнув, я подождал отклика, однако Шкура лишь таращился на меня, слегка приоткрыв рот.

– На Зеленом, Шкура, Прежние проделали то же самое, что я сделал в Гаоне. Заставили ингуми служить им и с течением времени все сильнее, сильнее зависели от собственных слуг. Позволили слугам летать на Синий, а может, даже возили их сюда кормиться. Видишь ли, я сам дал своим ингуми позволение кормиться кровью жителей Ханя. Убеждая себя: такова-де война, и Набольший В Хане наверняка поступил бы с нами в точности так же… однако сам я, ступая на этот путь, твердо решил сойти с него при первом же случае.

– А что случилось, когда здесь не осталось Прежних совсем? – сдавленно пролепетал Шкура. – Когда ингуми погубили всех до единого?

– Возможно, до этого и не дошло, – возразил я. – Возможно, немногим удалось спастись. Возможно, горстка Прежних живет где-нибудь здесь по сию пору. Однако со временем – и вряд ли на это потребовалось больше двух-трех сотен лет – набеги на Синий утратили для ингуми смысл.

– И что было дальше?

– А это ты, думаю, уже знаешь сам, – ответил я и пожелал Шкуре спокойной ночи.