После этого Мора и мы с Оревом отправились завтракать. Торда, вне всяких сомнений, возобновила утренние труды: в чем бы таковые ни заключались, вновь я ее увидел лишь незадолго до жертвоприношения. Фава, должно быть, отбыла в Сольдо – если, конечно, не полетела собирать сородичей, чтоб изловить меня и прикончить… как бы там ни было, к завтраку мы ее не дождались.

Далее мне придется перейти сразу к ужину. За ужином нам составили компанию два молодых человека, которым предстояло доставить по назначению письма, составленные мною от имени Инклито, и всем так хотелось побеседовать с ними, что об игре в истории никто даже не вспомнил. Один из них вырос в Бланко, а зовут его Римандо, что означает «промедление» либо «отсрочка», и, по собственным же словам, наречен так, поскольку мать носила его без малого десять месяцев.

– Знал бы заранее, ни за что бы тебя не взял! – объявил Инклито. – Ты ж небось только попоной коня накрываешь чуть не до полудня!

Второй – тот самый наемник, о котором рассказывал Инклито. Зовут его Эко. Стоило мне войти в столовую, он ненавязчиво, еле заметно кивнул хозяину дома.

– Поедут по поручению Бланко доставить мои письма в Новелла-Читту и Ольмо, – пояснил Инклито матери с дочерью. – Дело опасное, о чем прекрасно знают и они оба, и я – все боги тому свидетели. Ну ничего, парни хваткие, как-нибудь да прорвутся. Верно, ребята?

Оба молодых человека кивнули.

– Значит, штурмовики дюко уже идут на нас? – спросила меня мать хозяина дома. – И ты узнал об этом, увидел все, свершив жертвоприношение?

– Как и сообщил всем вам, сударыня.

– И в это придется поверить, – сказал ее сын. – Но кабы боги сообщили Инканто, что дюко пойдет на нас только через месяц, нам все равно пришлось бы считать, что его силы уже на марше. Другие ответы для нас – роскошь не по карману. На большие дороги не суйтесь. Малых по мере возможности избегайте тоже. Чем больше травы под копытами, тем лучше.

– И листьев над головой, – вспомнив Зеленый, добавил я.

– Уж это точно. Старайтесь не попадаться на глаза никому. Езжайте как можно скорее, только коней не загоните.

Вздохнув, Инклито ненадолго задумался.

– По-моему, возможности сменить их вам не представится, но если удастся, меняйте. Наверх, если склон крут, ведите в поводу: пускай конь передохнет малость.

– Им бы уже сию минуту выехать, – впервые за вечер подала голос Мора.

Ее отец отрицательно покачал головой.

– Они же сюда добирались верхами. На сегодня хватит. Пускай сейчас поедят и выспятся как следует. Конюшни у нас хороши, просторны, есть для коней и чистая солома, и вода, и овес с кукурузой. Переночуют, а завтра с восходом солнца отправятся в путь. Меня, – пояснил он, повернувшись к Римандо, – разбудит наша стряпуха Дечина. Она спать ложится сразу же после ужина, а встает раньше всех. После я сам разбужу и тебя, и тебя, Эко. Разбужу и отправлю в дорогу.

Оба кивнули, а я бросил на Инклито многозначительный взгляд.

– Запомните оба: ваша гибель нам ни к чему. Ни к чему, понимаете? Если попробуют задержать вас… ну что ж, удастся уйти – прекрасно, а нет…

Умолкнув, Инклито красноречиво развел руками.

– А иглострелы у них есть? – осведомилась Мора.

Римандо отрицательно покачал головой.

– Гонцам мы не можем выделить ничего, – пояснил ей отец. – Ни иглострелов, ни пулевых ружей, ни даже мечей. Да и зачем им лишняя тяжесть? Им же не биться нужно, а мимо врага проскользнуть.

Тут в столовую вошла Дечина. Уложив громадную тушу, снятую с вертела, на оловянное блюдо соответствующей величины, она церемонно поставила жаркое перед Инклито, а тот, поднявшись на ноги, вооружился вилкой, вполне подходящей для скирдования сена, и разделочным ножом с клинком длиною в мое предплечье.

– Священное мясо! Сквернословить либо хулить богов, пока ешь его, – верх неучтивости.

Эко, сидевший между Инклито и его матерью, поинтересовался, не из холощеных ли принесенный мной в жертву богам теленок.

– Нет, – покачав головой, отвечал я, – во всех отношениях полноценный бычок, палевый с черной мордой. Разве в твоем поселении приносят в жертву кастратов?

– По-моему, да.

– Возможно, и так: обычаи всюду разные. Однако в моем поселении, а в Старом Вироне – тем более, настрого запрещалось приносить в жертву животных с какими-либо увечьями. Тем же манером всякому из частных лиц, приносящих жертву дома, возбранялось подносить богам каравай хлеба, если от него отрезан хоть ломтик, или бутылку вина, если из нее выпит хотя бы глоток.

– Но ты же не патре, Инканто? – заметила Салика. – Я помню: ведь уже спрашивала…

– Нет, боюсь, нет, – с улыбкой ответил я. – И даже не авгур, как их называют у нас. Однако за неимением авгура наши каноны позволяют вершить жертвоприношения сибиллам, а если под рукой нет ни авгуров, ни сибилл, то и мирянам… или, кстати заметить, мирянкам. Но подобные жертвоприношения почти всегда носят частный характер и вершатся перед небольшим святилищем в доме дарителя.

– Вот как?

– По-моему, сегодняшнее жертвоприношение, свершенное в присутствии твоего сына, в его имении, на священном огне поверх алтаря, сложенного мною из дерна, также вполне можно считать частным.

– То есть присутствовала только наша семья, – пояснила Салика Римандо с Эко. – Мой сын, внучка и я сама.

– И Торда, – добавила Мора.

– Да, верно, Торда… помогала Инканто с ножом и с кровью.

Тем временем Инклито отрезал от туши на блюде толстенный ломоть.

– Так! Инканто, ты у нас самый важный гость, и в жертву его принес тоже ты. Давай-ка сюда тарелку!

Протягивать ему тарелку я даже не подумал.

– Куда мне столько? Самое большее, половину… и лучше бы меньшую.

– Римандо, справишься? Держи!

Разрезав ломоть надвое, Инклито подал меньшую часть мне.

– А вот в Гаоне, откуда я пришел к вам, – сообщил Эко Море, – приносят в жертву Эхидне нетелей, однако сами их мяса не едят.

– Богам досталась голова, все четыре ноги и еще кое-что, – заметил Инклито, укладывая толстый ломоть говядины на тарелку Эко. – Говорят, им ничего другого не нужно, так что остальное можем съесть мы.

– Жители Гаона не употребляют в пищу говядины вовсе не потому, что считают ее нечистой, – объяснил я. – Наоборот, потому, что почитают ее священной.

Римандо на время прервал разделку доставшегося ему ломтя.

– Однако ж боги сообщили тебе, что орда Сольдо уже движется к нам? Это и есть самое важное. А все-таки, что это были за боги?

– Иносущий и морская богиня Прежнего народа, – ответил я. – Я даже не знаю ее имени… возможно, сейчас оно неизвестно вообще никому.

Мора проказливо улыбнулась.

– Так можешь у Соседей своих спросить!

– То есть у самих Прежних? – улыбнувшись в ответ, уточнил я. – Пожалуй… вот только не забыть бы.

– Фава в них, понимаешь, не верит, – пояснила Мора Эко. – Фава – это моя подруга. Гостила у нас. Только нынче утром уехала.

– А ее комната досталась мне, – сказал Римандо. – Похоже, она немало всякой всячины с собой забрать позабыла.

– Наверное, после вернется да заберет.

– Или пришлет кого-нибудь за забытым, – добавил я. – По-моему, скорее, пришлет.

Мора согласно кивнула.

– А отчего ты выбрал этих двоих? – полюбопытствовал Римандо. – Для войны разве своего бога нет?

– Есть, – подтвердил я. – И богиня, и с полдюжины меньших божеств.

– Будьте любезны не отвлекать его разговорами, – вмешалась Салика. – Он и без этого почти ничего не ест!

– А про нас боги ничего не сказали? – спросил Эко, повернувшись к Инклито.

За столом надолго воцарилось тягостное, томительное молчание.

– Кажется, понимаю, – прервав паузу, вздохнул Римандо. – Видно, кто-то один из нас не доедет… а может, даже ни один?

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев, шумно влетев в распахнутое окно и, как обычно усевшись ко мне на плечо.

Я подал ему кусочек мяса.

– А у меня возьмет, если я его покормить попробую? – спросила Мора.

– Вполне возможно. Ты ему по сердцу.

Ободренная, Мора, отрезав от ломтя на собственной тарелке гораздо больший кусок, бросила его через стол Ореву, а тот, поймав угощение клювом, полетел с ним к камину раздирать на клочки удобной для поедания величины.

– Однако мне, – заговорил Римандо, вызывающе взглянув на всех нас, – хотелось бы знать, что именно эти боги, пара божеств, о которых я даже ни разу не слышал, сказали на наш счет. Я в них верю не больше, чем твоя подруга – в Прежний народ, и даже меньше, если такое возможно, – признался он, взглянув в сторону Моры, – но все-таки узнать хочу. Имею полное право. И Эко тоже имеет.

– Как так – в богов не веришь? Отчего же? – с опаской спросила Салика.

В ответ Римандо лишь фыркнул, и Салика умоляюще взглянула на меня.

– Вот видишь? – усмехнулся я. – Стоило призвать меня к молчанию, самой же потребовалось, чтобы я высказался.

– А я, пожалуй, не хочу ничего знать заранее, – вмешался Эко в попытке восстановить согласие за столом. – Сказано же: жертвоприношение частное. Пускай частным и остается.

– Совершенно с тобой согласен, – сказал я. – Самый интересный вопрос вовсе не в том, что я увидел в потрохах этого бычка. Наделенный воображением авгур может разглядеть в потрохах любого животного на твой выбор все что угодно, и предсказания по внутренностям жертв не сбываются, по крайней мере, в одном случае из двух… а судя по моему опыту, даже чаще.

– Так суждено ли одному из нас погибнуть? – снова спросил Римандо. – Если да, то которому?

– Нет, – ответила ему Мора. – Ничего подобного там не было.

– Далее. Отчего Римандо не верует в богов – также вопрос не самый интересный, – продолжил я. – Куда интереснее, отчего в них вообще надлежит верить. Скажи, Мора, почему Фава не верит в Прежних? Ответ может оказаться весьма поучительным.

– Потому что их больше нет. Да, что когда-то они жили здесь, она знает. То есть видела разные штуки – сам понимаешь, люди порой выкапывают из земли и говорят, будто это от них осталось. К примеру, в прошлом году один из отцовских работников колодец чистил и статуэтку небольшую на дне нашел.

– Хотелось бы взглянуть на нее.

– Сразу же после ужина покажу, – оторвавшись от тарелки, пообещал Инклито.

– Только она сказала, что их больше нет: оттого-то они и называются Прежним народом. А жили б они здесь до сих пор, мы бы все про них знали и видели бы их каждый день.

– Да, – кивнул я, – все, что видишь лишь изредка, принято относить к давнему прошлому… даже то, что в последний раз видел только вчера.

– И все же я хочу знать, – начал Римандо, – что…

– Да-да, разумеется. Прошу прощения: возможно – нет, даже весьма вероятно, я неверно прочел весть от богов. Подумал, будто там сказано, что с утра из вас двоих отправится в путь только один.

Молчание, воцарившееся за столом, нарушил Инклито, позвонив в колокольчик, лежавший возле прибора его матери. В столовую немедля, с улыбкой на губах, вошла Торда.

– Мне бы хренку малость к мясу, – сказал он ей. – Будь ласкова, попроси Дечину приготовить, а то работа вроде как не твоя…

– Да я сама тебе натру, сударь! Где что лежит, знаю.

Римандо звучно откашлялся.

– А кто из нас не поедет, там не говорилось?

– Даже не знаю, – ответил я. – Вполне возможно, что говорилось, но если и так, я этого в силу собственной бестолковости не разобрал.

– А может, боги заранее знали, что ты разобрать не сумеешь, и подумали: а зачем, мол, тогда зря трудиться? – предположила Мора.

В ответ я только пожал плечами.

– Вам всем хочется спросить, отчего я не верю в богов, только вы опасаетесь, а может, из вежливости не спрашиваете прямо, – объявил Римандо.

– Вовсе нет, – возразил я. – С хозяином дома ты уже знаком довольно-таки неплохо, а стало быть, прекрасно знаешь, что человек он исключительно храбрый, однако учтивостью, прямо скажем, не блещет.

Инклито, выронив нож с вилкой, захохотал во весь голос.

– Вообще же исключительных качеств у него множество. Например, разум с практичностью – сочетание весьма, весьма редкое. Мора, вот ты, знаю, любишь отца. Скажи, за что? Что именно тебе в нем так нравится?

– Человек… Хор-роший! – во весь голос каркнул Орев с каминной полки.

– Так и есть, – согласно кивнула Мора, – только люблю я его не поэтому, а… трудно объяснить.

– А попробовать не желаешь?

– Ладно, попробую. Понимаешь, он… любит любое дело, за какое б ни взялся. Когда я маленькой была, кукольный домик мне смастерил, и работал с той же любовью, с которой строил, а после достраивал вот этот, наш дом, или ставил новый амбар. Играла, играла я с его домиком, а детишки – они же, сам знаешь, какие. Со временем потерял домик всю красоту, так папка его и починил, и покрасил заново с той же любовью… хотя весь день до этого трудился не покладая рук.

Тут в столовую вернулась Торда с блюдцем тертого хрена и ложкой. Забрав у нее блюдце, Инклито вывалил себе на тарелку добрую половину его содержимого, а остальное предложил нам.

Угощение принял один только Эко.

– Твоя дочь поминала о какой-то статуэтке… ты еще Инканто собираешься ее показать. Я бы тоже взглянул, если можно. Не возражаешь?

– Совершенно, – ответил ему Инклито. – У меня и кроме нее кое-что есть.

– А вот в Гаоне есть кубок, принадлежавший их раджану. Тому самому, что исчез без следа.

Инклито кивнул.

– Этот кубок ему вроде как подарили Прежние, и верно, с виду – точь-в-точь их работа: я ведь тоже кое-что из сработанного ими видел. Говорят, будто он исцеляет недужных, а хранят его в храме тамошней главной богини.

Едва я успел написать «исцеляет», в дверь постучалась Мора.

– На этот раз я уж не в ночной рубашке, – сказала она, щелкнув по голенищу высокого сапога кончиком плети.

– И без Фавы, – заметил я, – что мне нравится куда больше.

– Однако с теми же вопросами, что и вчера вечером, и не только, – сообщила Мора. – Я сейчас на конюшне была с Римандо. Он за своим конем присмотреть хотел, проверить, как его обустроили да вдоволь ли у него воды… только, когда со мной туда вышел, тоже вопросы принялся задавать сотнями, совсем как я.

Очевидно, она ожидала от меня улыбки, и я не стал ее разочаровывать.

– На большую часть я ответов дать не смогла, однако, когда вернулась к себе и начала раздеваться ко сну…

– Тебе самой сделалось любопытно, – догадался я.

– Мне еще раньше сделалось. Потому мы с Фавой вчера вечером и пришли. А еще мне поговорить с кем-то нужно. Раньше с Фавой разговаривала обо всяком таком, но теперь-то ее нет.

– А как же отец или бабушка?

– С ними, как с Фавой или с тобой, не поговоришь.

Тут она на время умолкла, а я, пользуясь случаем, завершил фразу, начатую к ее приходу, и насухо вытер перо.

– Тот парень, о котором рассказывал Эко… парень с юга, разыскивающий отца… у тебя сын есть?

Я кивнул.

– Ты же подумал, что он, может быть, тебя ищет, верно? Так и Римандо думается, и мне тоже кажется, будто похоже на то.

Я полюбопытствовал, находит ли она Римандо привлекательным.

– А это тут ни при чем!

– Бер-регись! Гляди в оба! – предостерегающе каркнул Орев.

– Еще как при чем: ты ведь пошла с ним в конюшни.

– На их коней поглядеть пошла, только и всего. Ты, как они приехали, видел?

Я отрицательно покачал головой.

– Кони у них, у обоих, просто чудесные. У Эко – рыжий, у Римандо – гнедой. А все отец. Добился от двух первых богачей Бланко, чтоб каждый пожертвовал по коню. Интересно бы выяснить, как ему это удалось.

– Мне тоже.

– Ага-ага. Ты ведь, Инканто, у нас вообще ничегошеньки не знаешь, так?

– По крайней мере, сознаю, сколь мало знаю.

– А вправду думаешь, что тот парень на юге, ищущий отца, может оказаться твоим сыном?

Чтобы ответить правду, потребовалось немало решимости.

– Нет. По-моему, это невозможно… но я надеялся: а вдруг?..

– А по-моему, отец, которого он разыскивает, заметно моложе тебя. Да и по описанию вроде бы не слишком похож.

Я согласно кивнул.

– Значит, ты не знаешь, кто это?

– Представления не имею. Ни малейшего представления. Сейчас ты, наверное, спросишь, подходит ли мой сын под описание Эко? Нет, не подходит. Моего сына зовут Жилой.

– Это ты так сказал…

– И нисколько не погрешил против истины. Конечно, он мог назваться как-либо иначе, а как – мне знать неоткуда… но по приметам юноша, о котором рассказывал Эко, на моего сына не похож. Однако ты, помнится, говорила, что пришла ко мне с множеством вопросов, возникших у вас с Фавой вчера вечером, и это явно не один из них. Спрашивай же.

Но Мора лишь махнула рукой.

– Ты писал те письма…

– Те, что Римандо с Эко вскоре повезут в Ольмо и Новелла-Читту? Да, писал их я. Писал с позволения твоего отца, а он, прежде чем подписать их, прочел оба. Очевидно, ты хочешь узнать, о чем в них говорилось?

Мора мотнула головой.

– Письмо Римандо у него в седельной сумке. Хотела бы, хоть сейчас могла бы сходить на конюшню да прочитать… ну да, только печать бы сломать пришлось. А тебя это беспокоит? Что я могу его прочитать?

– Ни в коей мере.

– Ну и ладно.

Мора склонилась вперед. Грубоватое, щекастое, ее лицо словно окаменело, взгляд сделался предельно сосредоточенным.

– Нынче утром, перед тем как к нам постучалась Дечина, мы, пускай всего на минутку, оказались… в странном каком-то месте. Не здесь. Мы с Фавой уж точно, и Торда – я ее насчет этого спрашивала – то же самое говорит. Это мы Зеленый видели, да?

Я вновь кивнул.

– И это ты его нам показал. А сделал это, чтоб настроить меня против Фавы.

– Я ничего такого не делал. Ничего… по крайней мере, сознательно.

– Но ты же был там? Все, что мы видели, и вонь эта, и сырость, и жара с духотой… это и называется джунглями?

– Да, так и есть. Однако я ничего подобного не говорил.

– А вчера, за ужином, ты пробрался в историю Фавы и много что там поменял. Так все на самом деле и было?

– Наверное, да. Но, опять-таки, сознательно я ни к чему подобному не стремился.

– Шелк… Хор-роший!

На сей раз Мора, подперев ладонями подбородок, а локти утвердив на коленях, изучала меня добрых полминуты, а то и дольше.

– Я про то, о чем Фава рассказывала, – наконец пояснила она. – Ты вправду так и сделал? Вправду пытался одурачить сына с помощью ингумы?

– Нет.

– То есть это попросту выдумка?

Я кивнул.

– Если все это действительно проделал я, то как – мне, повторюсь, неизвестно. Честное слово. Однако я, сама понимаешь, довольно долго раздумывал о случившемся, и… хочешь мои предположения выслушать? Изложу их тебе, и, может статься, сам сумею яснее осмыслить случившееся.

– Давай.

– Допустим, дюко решил построить дорогу, чтоб облегчить орде Сольдо следование к границе. Что помешает штурмовикам из Бланко, воспользовавшись той же дорогой, взять в осаду Сольдо?

– Не понимаю я этого…

– И я также, однако стараюсь, стараюсь понять. Скажи, доводилось ли тебе хоть раз видеть мертвого ингума? Ингума, перед смертью прикидывавшегося человеческим существом?

– Ты ж говорил, я их вообще ни разу не видела. И правда, не видела… вблизи – уж точно.

– А я вот видел, и куда чаще, чем хотелось бы.

Слова эти оказались волшебными, хотя, произнося их, я даже не подозревал об их силе. Мальчишкой, слушая сказки, знакомые всем с малолетства, я обычно воображал, что, стоит мне только случайно наткнуться на верные слоги да произнести их один за другим, на месте соседских домов вмиг раскинется сад – прекрасный, таинственный сад, где на деревьях растут изумруды, по созревании превращающиеся в алмазы, а фонтаны текут молоком либо вином. Однако со временем мне сделалось ясно, что исполнение людских желаний не под силу ни одному живому духу, кроме бессмертных богов, а волшебные слова из моих мечтаний – не что иное, как обращенные к ним молитвы. Мысль эта восхитила меня несказанно и восхищает по сию пору, но когда я рассказывал о ней друзьям, те только скалили зубы да отворачивались.

Однако в тот миг, в невообразимой дали от старинных друзей и подруг, которых мне никогда более не увидеть, я вправду наткнулся на волшебные, поистине волшебные слова. Наткнулся и, произнеся их, вновь оказался в джунглях Зеленого, на корточках, возле того самого юноши, примкнувшего к нам, бившегося плечом к плечу с нами, а ныне корчившегося в судорогах, истекавшего кровью под арчатыми сводами исполинских корней.

– Объясни еще раз, отчего ненавидишь ингуми, – попросил он, словно мы оба спокойно сидели здесь, в спальне, отведенной для меня Инклито, располагая всем временем, сколько его ни есть.

– Я тебе ничего подобного не говорил, – возразил я, – и даже не разговаривал с тобой до сего момента.

– Ничего, вот отойду, тогда ты меня и узнаешь.

– Они пьют нашу кровь. Этого разве мало?

– Представь себе, да, – морщась от боли, ответил он.

– Инканто? – встревоженно окликнула меня Мора.

– Да? Что?

– Что с тобой?

– Ничего особенного, – заверил ее я. – Его мать… понимаешь, мать Крайта… была из них. Из них самых. Жили мы бедно… ты-то всю свою недолгую жизнь прожила в богатстве и нашей бедности наверняка не сможешь даже представить…

– Но попробовать-то могу.

– Приземлившись здесь, мы все разделили между собой – мы, выходцы из Старого Вирона, и новые люди, спящие… проспавшие три сотни лет в подземельях Круговорота. Известно тебе, Мора, о таковых? Память им всем, как Мамелхве, подправили, исказили, и посему они часто путались, многое понимали с трудом…

Вне всяких сомнений, тут Мора подумала, будто я тоже из них (и упрекнуть ее в этом трудно), однако лишь учтиво кивнула.

– Инструмент, семена, замороженные эмбрионы, хотя их-то оставалось – всего ничего. А человеческих эмбрионов не осталось совсем: разобрали все до единого. Понимаешь, особые дарования – неукротимые, непредсказуемые способности, предназначавшиеся нам в помощь, однако их разграбили те, кто нарушил печати. Давным-давно разграбили и распродали.

– Р-резать – нет! – посоветовал мне Орев. – Шелк… Хор-роший!

– Одним из таких был Шелк. Шелк, наш предводитель. Таков был его дар – дар возглавлять. Указывать путь. Люди ему доверяли и шли за ним, а он старался… я изо всех сил – изо всех сил, Мора! – старался не обмануть их доверия, не сбиться с верного пути. Однако Шелк не полетел сюда вместе со всеми, остался в Круговороте, с Гиацинт, и это за малым не погубило нас всех.

– Понятно, – протянула Мора, хотя, очевидно, не поняла ничего.

– Скотину – овец, лошадей, ослов – предстояло вынашивать нашим женам, на тот же точно манер, что и внучке майтеры Мрамор. Крапива выносить эмбрион не могла, так как носила под сердцем Жилу, и потому мы отдали тот, что выпал на нашу долю, женщине, знакомой Крапиве с детства, пообещавшей вернуть родившееся животное нам. Только слова она не сдержала. Не отдала. Сказала: родился-де мертвым, и все тут. Такое случалось нередко, только с нашим все оказалось в порядке. Та женщина прятала его, пока не решила, что мы ничего не узнаем, да и родился у нее всего-навсего какой-то небольшой зверь с длинной шеей, вроде карликового верблюда без горба. Плуг он тянуть не мог, и эта женщина с сожителем заморили его, пытаясь заставить пахать… вот мы с Крапивой и обеднели – можно сказать, обнищали, а все потому, что Шелк с нами не полетел. Продали мы тогда часть выделенной нам земли, купили осла, а осел возьми да издохни. Со временем продали мы и оставшуюся землю, полученные за нее крохи проели да истратили на молоко для Жилы, после того как свое у Крапивы иссякло, и поселились в шатре на острове Ящерицы, небольшом таком, сшитом из шкур горных козлов, добытых мной на охоте. Тут-то к нам и явилась она, мать Крайта, и Жила едва не погиб… Крайтом звали моего сына, об этом я говорил?

Бедняжка Мора отрицательно покачала головой.

– Ты сказал, что твоего сына звать Жилой.

– Да. Да, так и есть. Однако когда он умер… когда Крайт умер там, в джунглях, иллюзия умерла последней. По-моему, это уж как закон. Иллюзия принадлежности к роду людскому… видишь ли, она сродни духу, а значит, причастна к бессмертию, а дух, Мора… дух есть дыхание.

Мора снова кивнула, но очень уж неуверенно: я не смог бы сказать, поняла она, о чем речь, или, напротив, окончательно перестала что-либо понимать.

– Они способны менять обличье. Это… животные, понимаешь? В животном состоянии они жили, плодились, пока их не отыскали прибывшие на Зеленый Соседи… а ингуми, в свою очередь, не открыли для себя их. Изначально же они, повторюсь, лишь животные. В особах химических, во всякой женщине наподобие майтеры Мрамор, заключена половина планов, схем, чертежей, необходимых для сборки нового хема, а вторая половина заложена во всякого хема, в любого мужчину наподобие Молота. Известно ли тебе об этом? Соединив обе, они начали сооружать Оливин. Впрочем, ты ведь, наверное, ни разу в жизни не видела хема…

За неимением более наглядных примеров я показал Море глаз, раздобытый для майтеры Мрамор.

– С животной сущностью все просто. У нас на родине имелись ящерицы, способные менять окраску, придавая шкуре вид человеческой кожи, а некоторые насекомые умеют принимать вид других насекомых, или прутиков, или голов ядовитых змей. Ингум, умирая, со стороны кажется человеком… и Крайт там, в джунглях Зеленого, казался мне юношей до самого конца. И умер юношей, и оставался им некоторое время даже после смерти… ну а затем, когда время вышло, я увидел его таким же, как при первом знакомстве, посреди моря, на борту шлюпа.

С этими словами я поднялся, подошел к комоду и, неудержимо дрожа, остановился перед висевшим над ним зеркалом.

– Видишь это лицо, Мора? Да, разумеется, видишь. Только это лицо и видишь. Однако оно не мое. Иди сюда, посмотри поближе.

– Вот уж нет!

– Бедная девочка! – каркнул Орев, перепорхнув к ней с явным намерением по возможности успокоить, утешить хозяйскую дочь.

– Послушай, Мора. Допустим, Фава вот-вот расстанется с жизнью, а ты ждешь, сидишь у ее смертного ложа, как я сидел возле Крайта. Понимаешь, я должен был остаться с ним: ведь он бился за нас. Меня тогда тоже ранило, но я пробовал приказать своим, чтоб понесли его на руках… а они отказались. Отказались, Мора. Выслушали приказ, покачали головами и отвернулись – все, даже Жила, а в конце концов и меня отказались нести. Оставили меня под деревом, как и его, а я заставил себя подняться и вернулся к нему. Допустим, ты выслушаешь последние слова Фавы, как я выслушивал последние слова Крайта. Возможно, перед смертью она откроет тебе некую тайну, величайшую из тайн ингуми, всеми силами оберегаемую от нас. Представь, что в словах ее, в хрипах, слышится стрекот погремушки Иеракса – той самой, которой он не дает поиграть младшим сестрам. Еще секунда-другая, и Фава испустит последний вздох, понимаешь, Мора? Понимаешь, о чем я?

Мора кивнула.

– И все-таки… все-таки перед тобою в кровати так и останется лежать девочка, та же прекрасно знакомая тебе Фава. Конечно, лицо ее осунулось, сморщилось, щеки побледнели, утратив прежнюю полноту… однако это все та же, прежняя Фава, человеческое существо примерно твоих лет.

– Перед самым уходом она стала намного старше, – не слишком уверенно заметила Мора. – Совсем как бабушка.

– Естественно, поскольку долгое время питалась от твоей бабушки, пока та спала. Люди глупые считают, будто непременно заметят следы укуса, не говоря уж о простынях, перепачканных кровью. На самом же деле отметины от клыков совсем крохотны, бледны и не кровоточат. Клыки ингума, видишь ли, округлы, а ранки, оставляемые подобными предметами, закрываются сами собой, если, конечно, не чересчур велики. Вдобавок, Фаве, на мой взгляд, хватало ума кусать твою бабушку там, где ранок не разглядеть – к примеру, меж лопаток или в сгиб под коленом. Итак, ты видишь лежащую замертво Фаву, в точности такую же, какой знала ее при жизни. Но, стоит тебе сморгнуть слезы либо на минутку отвести в сторону взгляд, снова взглянув на нее, ты увидишь в кровати существо, нисколько не походящее на человека, переодетого девочкой зверя в чешуе под слоем румян и пудры, а волосы – всего лишь парик… В окрестностях Нового Вирона крестьяне наподобие твоего отца ставят посреди полей чучела, чтобы отпугивать птиц. Здесь такое в обычае?

Мора снова кивнула.

– Не доводилось ли тебе, увидев одно из них издали – например, когда скачешь верхом – принимать его за живого, настоящего человека?

– Кажется, понимаю… другого до сих пор в толк не возьму: как ты незадолго до завтрака перенес нас всех на Зеленый.

– Благодаря иллюзии, причем иллюзии необычайно стойкой. Глядя на Фаву, я видел перед собою девчонку, хотя и знал, кто она такова. Фава внушала, навязывала мне собственную действительность примерно так же, как дюко хочет навязать Бланко порядки собственного поселения. Однако нечто, обретающееся в моем сознании, перехватило связи, установленные Фавой между собой и нами троими, во весь голос вопя, внушая нам свою – то есть мою действительность, Мора! Над дорогой взревели горны, запели трубы, загремел шаг марширующих штурмовиков с пулевыми ружьями за спиной – в точности, как и задумывала дюка Фава, вот только штурмовики подчинялись отнюдь не ей.

– Кажется, понимаю, – протянула Мора.

– Надеюсь, что понимаешь. По-моему, объяснить сколь-нибудь лучше, еще понятнее, мне не под силу.

– А о жертвоприношении спросить можно? О том, что ты разглядел в брюхе бычка?

– Разумеется, можно, только я вряд ли сумею сообщить тебе что-либо сверх того, что сказал сразу же после церемонии.

– Ты сказал, что один из двоих не отправится в путь. Как это понимать? Только одно из двух писем… или…

– Видимо, да.

– Или ты просто имел в виду, что либо Римандо, либо Эко собирается остаться здесь?

– Вопрос интересный…

Несколько растерявшийся, я умолк и задумался, стараясь в точности вспомнить откровения, явленные мне во внутренностях бычка.

– Видел ты там, попадут ли письма по адресу?

Я отрицательно покачал головой:

– Насчет писем я не увидел ничего. Правду сказать, вершащему жертвоприношение вообще крайне редко удается увидеть что-либо касательно предмета самого по себе, в отдельности от человека. Во внутренностях я разглядел знаки, принятые мною за олицетворение имен гонцов – другими словами, шипастую ветку, которую принял за символ имени Римандо, в куполе, который принял за символ имени Эко. Линия от них отходила только одна, в направлении кружка или же буквы «О», принятой мною за символ Ольмо.

– В Ольмо с письмом едет Эко, а у Римандо письмо для Новелла-Читты. Может, он нынче ночью напугается, а? Так напугается, что никуда не поедет?

– Этого мне знать неоткуда. Если тебе интересно, увидел ли я что-либо подобное в чреве жертвы, – нет, не увидел. А как насчет тебя самой? Ты разговаривала с ним с глазу на глаз и вдобавок, повторюсь, без малого женщина. Что думаешь ты?

– По-моему, вряд ли. Он сказал: на самом деле опасности там, мол, никакой, только скакать очень уж долго да трудно. А еще хотел, чтоб я предложила папке оставить ему коня навсегда. В награду.

– Понятно… и ты собираешься предложить?

– Вряд ли, – повторила Мора. – И вот ты говоришь, я с Римандо разговоры вела… только я, говоришь, да он… а сам небось тоже с Тордой хотел точно так же поговорить.

– Я вовсе не намекал на нечто дурное – просто отметил, что ты разговаривала с ним, а если так, весьма вероятно, разобралась в его характере гораздо лучше, чем я.

– А ты же не только объяснил Торде, что надо делать, принося в жертву нашего бычка? Что ты еще ей сказал?

– Хор-рошая девочка! – объявил Орев. – Птичка… слышать!

Мора заулыбалась.

– По-моему, он советует рассказать тебе все то же самое, что и Торде, – пояснил я, – и, вполне вероятно, абсолютно прав. Надеюсь, ты понимаешь, что услышанного от нее я пересказать не могу?

– Ну и ладно.

Я с тяжким вздохом откинулся на спинку кресла. Как ни жаль, едва завязавшаяся дружба с Морой рушилась на глазах.

– Что ж, повинюсь: я, если угодно, действовал вопреки твоим интересам.

– То есть хочешь, чтоб папка на ней женился.

– Если он сам того пожелает.

– И тогда не видать мне нашей фермы. Не бывать богатой и хозяйкой этого дома не стать никогда. Знаю, ты думаешь, что я уже богачка, но проку мне с этого нет никакого.

– Это ты так считаешь…

– Не считаю, а знаю. Знаю наверняка. Я же не только самая большая девчонка в классе. Вовсе не только…

– Да, понимаю.

– А знаешь, чего я больше всего боюсь? Вправду боюсь, без шуток? Сказала бы «всю свою жизнь», да врать не хочу… Вот как по-твоему, чего я уже год боюсь жутко?

– Ну, очевидно, не Фавы. И не войны. Новой волны ингуми? Тоже, пожалуй, нет, – покачав головой, рассудил я. – Чего же?

– Что встречу человека, подумаю, будто он меня любит, а поженимся мы, и окажется: не меня он любит, а все вот это. Наше хозяйство. Расчет свой, что придет время, папка умрет, и станет он тогда богачом.

Необычайно широкие для девочки таких лет, ее ладони дрогнули, стиснули ноги чуть выше коленей.

– Началось у меня нынче вечером, я видела… ну да, впервые в жизни, но я же знаю… знаю…

Глубоко посаженные глаза Моры заблестели, по щекам к подбородку скатилась пара крупных слезинок, и я, встав с кресла, подошел к ней, присел рядом на корточки, обнял ее за плечи.

– Я же знаю, это теперь надолго… и каждый месяц… каждый месяц…

Внезапно она повернулась ко мне, сверкнула глазами, будто едва оперившийся соколенок.

– Убью я его! Какие хочешь обещания с меня требуй, все равно убью. Что ты сказал Торде?

– Все то же, что сказал бы на моем месте любой.

Поднявшись, я вернулся к прочному обитому кожей креслу, в котором сижу и пишу.

– Что, на мой взгляд, она любит твоего отца, а он любит ее, однако, хмурясь да дуясь, его сердца не завоюешь, а требованиями взять ее в жены не заставишь жениться на ней. Что, держись она бодро, весело, ни о чем не прося, он наверняка даст ей многое… возможно, даже то, чего ей так хочется.

– А мне все это поможет?

Я только пожал плечами.

– Отчего бы нет? Главное – найти человека нужного, подходящего склада, и заручиться возможностью проводить с ним как можно больше времени. Впрочем, в случае Торды мой совет вполне может и не помочь. А с человеком другого, не того склада, не поможет вообще. Ни одной женщине во всем круговороте.

– Однако ж идти мне пора, – меланхолично пробормотала Мора. – Поспать надо бы хоть немного, вот только без Фавы уснуть будет тяжело.

– Да уж, самое время, – согласился я, – особенно если ты собираешься подняться пораньше и проводить гонца.

– Всего одного?

– Думаю, да, – кивнув, подтвердил я.

– Ну, провожать я никого не собиралась, но спать все равно пора. А когда вы с женой… и маленьким сыном, верно, да? Когда вы жили на… как ты сказал?

– Сказал я, вероятнее всего, «на Ящерице». На острове Ящерицы, у побережья.

– И ты жил охотой на горных козлов?

– Да. И рыбалкой.

– Так вот, я б лучше так и жила, охотой да рыбалкой, в шатре из козьих шкур, с человеком, который меня вправду любит, чем здесь, сама по себе, или с тем, кто не любит меня. Чего ты так улыбаешься?

– Видишь ли, долгих четыре дня прокопавшись в памяти, я наконец понял, кого мне напоминаете вы с отцом. Знал же… точнее, чувствовал, что когда-то уже встречал вас обоих! Однако кто это, рассказывать незачем: имена тебе все равно ничего не скажут.

– Но люди-то это были хорошие?

– Очень, очень хорошие, – с неожиданной для себя самого мягкостью в голосе подтвердил я. – Понимаешь ли, Мора, меня постоянно просят предсказать грядущее. Обычно я отвечаю, что не могу, поскольку удается мне нечто подобное крайне редко. Стараюсь, конечно, сама видела, однако мои предсказания весьма сомнительны, как и последнее, касательно Эко с Римандо.

Мора, кивнув, поднялась на ноги.

– Однако порой – в крайне, повторюсь, редких случаях – я действительно прозреваю будущее. И когда это – вновь повторюсь – в кои-то веки случается, мне обычно стоит колоссальных трудов убедить людей в собственной правоте. Вот я сейчас расскажу кое-что. Поверишь ли ты, если я поклянусь, что все это – святая истина, правда о будущем?

– Если смогу…

– Вот именно. Если сможешь. В твою голову, Мора, с детства заложен целый набор допущений, неявных посылок, и все они неверны. Пару минут назад ты сказала… только, пожалуйста, не начинай снова плакать: не стоит оно того… что впервые почувствовала, каково это – подвергаться преследованиям охотников за богатой невестой.

– Он начал спрашивать, сколько… сколько м-м-мне л-л-лет…

Пока Мора не осеклась, в ее голосе не слышалось ни намека на какие-либо чувства.

– Я и ск… сказала: пятнадцать, чтоб поглядеть, к чему он… к чему он…

Закусив губу, она не без труда взяла себя в руки.

– Чтоб поглядеть, к чему он ведет, и поверит ли. И он поверил. В Бланко раньше шестнадцати выходить замуж нельзя. Там, откуда ты к нам пришел, так же?

– Наверное, нет, – ответил я. – Точно не знаю, но вряд ли. По-моему, там ограничений на сей счет нет вообще.

– Ну а в Бланко шестнадцати нужно дождаться, потому я и сказала «пятнадцать»: дай, думаю, погляжу, что получится. А он взглянул на меня, отвел взгляд в сторону, и все его мысли – вот они, как на ладони. О матери начал расспрашивать, да сколько у меня сестер с братьями, я отвечаю, а он с каждым ответом все скучней да скучней.

– Понимаю. Знаешь, мне нынче вечером тоже довелось увидеть кое-что в первый раз. Вполне возможно, до меня этого не видел еще никто. Когда…

Тут пришлось сделать паузу, чтобы собраться с мыслями.

– Когда мальчишка становится мужчиной… как бы это понятнее выразиться… рано или поздно мальчишка непременно исчезнет окончательно и бесповоротно. Но перед тем в нем – быть может, всего раз-другой, а может, счет пойдет и на десятки раз – нет-нет да промелькнет будущий мужчина… мужчина, ждущий своего часа.

– Ну я-то не мужчина, что бы ни болтали эти, из академии. И даже не мальчишка.

– Знаю, знаю, потому-то это и застало меня врасплох. Я, понимаешь ли, наблюдаю подобное не впервые, только прежде не сознавал, что сие в равной мере применимо к девочкам. Даже в то время, как это произошло у меня на глазах, я, с первого взгляда узнав женщину, которой тебе в скором времени предстоит стать, настолько увлекся ее изучением, что не сразу задумался о возможных выводах. Ты только что говорила о поисках человека, который полюбит тебя…

Миг – и Мора вновь превратилась в едва оперившегося соколенка.

– Так, может, и не найду еще… однако, клянусь всеми богами в круговороте, постараюсь найти!

– Найдешь, разумеется, и даже не одного, причем без труда, – заверил ее я. – Только прошу тебя, будь осторожна – предельно осторожна. Ищи того, кого сможешь полюбить сама.

– Человек… идти, – пробормотал Орев.

– К нам идет твой отец, – пояснил я Море. – Отчего бы тебе не открыть ему дверь?

– Но как ты узнал?..

– По походке.

Тут Инклито постучал в дверь.

– И стук его узнаю. Будь добр, входи, Инклито! Не заперто.

Войдя, Инклито с удивлением уставился на дочь.

– Понимаешь, Мора будет скучать без Фавы, – объяснил я, – вот ей и захотелось поговорить со мной… и об этом, и кое о чем еще. Она ведь – как, несомненно, и ты сам – понимает, что ее детство вот-вот подойдет к концу, и, подобно всем девушкам наподобие нее, все чаще задумывается о будущей жизни, а я постарался немного помочь ей, хотя какая уж там с меня может быть помощь…

– Помощь? Еще какая, – заверила меня Мора, – вот только бы вправду поверить тебе. Прощай, Инканто! Прощай, папка! – с неожиданным пылом воскликнула она, одарила нас воздушными поцелуями и выбежала из комнаты, прежде чем я успел хотя бы сообразить, каким жестом на это ответить.

Инканто затворил за ней дверь.

– Ее парень какой-нибудь, часом, в беду не втравил?

Я отрицательно покачал головой.

– За ее матерью дюжина парней волочилась, а отчего она меня выбрала, так никто и не понял, – вздохнул Инклито, усевшись на мою кровать. – Конечно, особой красотой она не отличалась, но…

– Будь я учтивее, сказал бы сейчас, что ты ошибаешься, – заметил я, – по крайней мере, отчасти.

– Но ты не настолько учтив?

Я покачал головой.

– Я тоже. Мама в детстве пыталась приучить, однако сколько все эти политесы времени отнимают! Ладно, не дюжина. Шестерых помню, и еще я сам… а, нет, не шестерых. Восьмерых.

– Но я-то имел в виду вовсе не это. Откуда мне знать: возможно, их и насчитывалась именно дюжина, или, к примеру, двадцать. Солгал ты в другом – сказав, что она не отличалась красотой.

– По лицу видишь, да? Надо же… а я-то думал, что меня не так легко раскусить. Да, ты прав, красива она была на редкость, только об этом не знал никто, кроме меня.

– Тебя и вправду не так-то легко раскусить. Обман разоблачило отнюдь не твое, другое лицо.

– Так ты ее видел, значит? Мою Дзитту? Еще до того, как покинул наш прежний круговорот?

– Нет, только что. Нынче вечером. Что тебя привело ко мне?

Подойдя к приотворенному окну, я распахнул раму настежь.

– Шпионка. Это же Фава, так?

Я кивнул.

– Повесить бы ее следовало…

– Тогда вешай меня. Это ведь я устроил ей бегство.

Инклито отрицательно покачал крупной, крупнее, чем у большинства, головой, венчавшей толстую, куда толще, чем у большинства, шею.

– Она ж всего-навсего мелюзга! Девчонка. Вешать такую – это ж… смотреть тошно. Знаешь, не стану говорить, будто ты правильно сделал, но рад. Рад, что дело так обернулось.

– Я тоже.

– А дюко что? Уже выступил? Ты вроде бы говорил, да.

– Нет, ошибаешься. Я сказал, что так думаю. И что, если он еще не выступил, то, наверное, выступит в течение дня. Точнее я ничего сказать не могу.

– А нам в холмах его нужно встретить, – пробормотал Инклито, поднявшись на ноги и машинально отирая о рубашку огромные, вдвое больше, чем у собственной дочери, ладони. – Не то выберется в низины, на пойменные луга, где кавалерию развернуть можно, и дело кончено. А ты ведь вовсе не штурмовик? Не боец? Помнится, сам так сказал… однако повоевал, было дело, и даже – вон, под пулю попал.

С этим он точно указал пальцем на мою рану, хотя ее и прикрывали ризы с рубашкой.

– Вон она, рана, в боку. Навылет. Не беспокоит?

Я лишь неопределенно пожал плечами. Если уж писать правду – Крапива, тебе сего не стоит читать вовсе, – я вслушивался в пение Взморник, разносившееся над волнами в сотне лиг от меня.

– А тот человек, из поселения к югу? Которого тамошние звали раджаном? Похоже, из него полководец вышел прекрасный. Эко говорит, у другого поселения было куда больше людей, а он все равно побил их. За счет мозгов и волшбы.

Главным образом, за счет везения.

– А-а, так ты тоже об этом слышал? Что ж, может, оно и так, но я бы, знаешь, от такого везения не отказался. Говорят, у него, у дюко, шесть сотен конных в строю.

Должно быть, мой скепсис отразился в глазах яснее, чем в зеркале.

– Ну он же шпионку к нам подослал? Вот и я к нему тоже послал кой-кого. Сообщают, шесть сотен. Да еще Новелла-Читта. Да еще Ольмо. А знаешь, сколько мне собрать удалось? Сколько лошадей? До сих пор бьюсь, две сотни наскрести стараюсь. Видел моих работников тут, на ферме? Всех троих на упряжных лошадях с собой заберу. После этого раздобыть еще несколько – как раз две сотни и наберется.

– А я тем временем отослал двух твоих конных с письмами…

– И правильно сделал. Не настолько мы лошадьми бедны – уж пару-то выделить можем. Допустим, оба прорвутся. Доедут. Каковы шансы, что они встанут на нашу сторону?

– Уверен, твоя оценка окажется куда как точнее моей.

– Что кто-то один – один к десяти, не больше. Что оба – выходит, один к двадцати. Пожалуй, конных каждое сможет выставить сотни так полторы. А то и вовсе не больше сотни. Получается, стоит им перевалить холмы, и восемь сотен конных, считай, обошли нас с флангов.

Я ответил, что главная цель отправки этих писем вовсе не в привлечении на свою сторону Ольмо либо Новелла-Читты (хотя, буде любое из них решит поддержать нас, помощь нам вовсе не помешает), а обойти нас с флангов противник вполне может и среди холмов.

– Ясное дело, может, но там-то оно затруднительнее, да и без боя с нами, пожалуй, не обойдется. А вот подобравшись поближе, они смогут двинуться прямо на Бланко, а там… ты сам видел. Река да стены. И долго ли они – мальчишки, бабы да старики – продержатся против восьми сотен бойцов?

– Возможно, с месяц, если ими грамотно распорядиться, – поразмыслив, рассудил я.

– Ха! «Месяц»… День! Самое большее, полный день. Два уже не получится. А бойцы, узнав, что поселение в тылу пало… – Инклито весьма красноречиво взмахнул рукой. – В строю ведь кто? Сапожники, лавочники да крестьяне вроде меня. А боги, стало быть, победы нам не сулят?

– Но и поражения не сулят тоже.

– Встретим их в холмах и разобьем. По-другому никак. Среди холмов… – Оборвав фразу, он кивнул в сторону моего кресла: – Сядь, а? А то я из-за тебя как на иголках. Будь добр, сядь.

Я послушно сел в кресло, и Инклито вновь опустился на кровать.

– Среди холмов не так уж важно, сколько у тебя людей. Куда важнее, насколько они хороши. Так-то, конечно, у дюко люди лучше наших… однако мы превзойдем их. Должны, обязаны превзойти, иначе нам конец. Выступаем завтра. Я еще после обеда в поселение весть послал. Конечно, общие сборы – это возня на целое утро, но всех дожидаться мы и не станем. Выступим, пока изморозь на траве не растаяла.

– Хочешь, чтоб я поехал с тобой?

Инклито приподнял густую бровь.

– Это ж не твоя схватка.

– Да, и проку там от меня, уверен, будет не много. Скорее, наоборот, мешать буду. Однако отправиться с вами в бой, по-моему, много лучше, предпочтительней, чем пробираться к побережью в одиночку, зимой, через охваченные войною земли.

– А я вот думаю: может, останешься здесь? За мамой и Морой присмотришь?

– Можно и так, если хочешь. Либо могу вернуться с известиями о тебе, если по пути будет.

Сейчас я сожалею об этих словах всем сердцем, но, увы, сказанного не воротишь.

За трудами я засиделся так долго, поскольку уверен, что, пока Взморник поет, уснуть не сумею. Отправил Орева упросить ее помолчать, хотя на самом деле не верю в его способность долететь до нее, в такую-то даль.

Не долетит, явно не долетит, бедолага, пусть даже проведет в воздухе всю эту ночь и весь завтрашний день.

Отложил перо, затворил окна и ставни: Орев, вне всяких сомнений, вернется лишь через несколько дней, если вернется вообще. Едва-едва, через силу заставил себя это сделать, хотя холод в комнате зверский, и все без толку. Не помогает нисколько, при том, что грохот копыт окна со ставнями заглушили исправно. Сейчас помолюсь, улягусь в постель, и (если уснуть не смогу) буду грезить о том, как в первый раз лег со Взморник под фордеком неуклюжего, тесного, однако построенного собственными руками и посему горячо любимого по сию пору шлюпа, и о том, как в нашу первую брачную ночь, в гостинице Горностая, впервые лег с Гиацинт.

Как сладки, как же, должно быть, сладки подобные грезы!

А остальных всадников – хоть одного, хоть обоих, уж как там получится, – пускай провожает Инклито. Сими словами я довел свою повесть до настоящей минуты и далее намерен спать. Спать, и как можно дольше. Головы от подушки не оторву, пока будить не придут.