Инканто отправил героя своей истории на Зеленый. Печальная вышла история – думаю, в этом со мной согласятся все. Мне самым грустным в ней показалась смерть сына вожака, Крайта. Жаль, Инканто не рассказал, как им случилось познакомиться и отчего он усыновил ингума. Уверена, история эта прекрасна, вот только мне ее, к сожалению, послушать уже не удастся.

Что ж, воспользуюсь теми же декорациями. Из нас там никто не бывал, а значит, воображению можно дать полную волю – пусть играет, как ему заблагорассудится, да и для такой сказочной истории, как моя, Зеленый подойдет превосходно.

Так вот, была на Зеленом маленькая девочка, жившая счастливо в каком-то теплом и темном месте. Конечно, видеть она в темноте ничего не могла, но и о способности такой, о способности видеть, даже не подозревала, а потому обделенной себя вовсе не чувствовала. Вот слышать кое-что слышала – звуки какие-то слышала иногда и порой даже гадала, откуда они могли взяться. Пищи ей там, в темном и теплом месте, хватало вполне: проголодается – попьет, и снова сыта.

Однако пища со временем убывала, а темное и теплое место становилось все тесней и тесней, все неприятней давило на плечи, и на спину, и на затылок, и это еще не все. Чем сильнее сдавливали ее стенки темного и теплого места, тем яснее ей становилось: да, это место и есть весь ее круговорот, но там, снаружи, есть другой, еще один круговорот – чужой, холодный, страшный. Уши ее, как я уже говорила, слышали не так уж много, однако разум слышал намного больше, слышал неведомо чью похоть и голод, и то и другое пугало – словами не передать как.

Но вот допила она остатки пищи и почувствовала голод сама – поняла, что это не звук извне, а нужда, потребность внутри. Та женщина из истории Салики, которую бурей втянуло в дымоход, многие годы ела, сколько захочет, и не желала сдвинуться с места. С нашей маленькой девочкой вышло в точности наоборот. Проголодавшуюся, ее в скором времени потянуло еще куда-нибудь, в другое место, где для нее снова найдется еда.

Так, понимаете ли, устроен весь круговорот. Сытый предпочитает до последнего сидеть сиднем, голодного гонит вперед нужда…

Нет, не подумайте, я вовсе не намекаю, что меня, собирающуюся назавтра уехать и вместе с отцом повидать множество чужеземных поселений, плохо кормили за твоим столом, Салика! Ты неизменно была ко мне более чем щедра, не обделяя меня пищей и не скупясь на любовь, а сын твой все время, пока я у вас гостила, заменял мне отца. Однако я изголодалась по обществу тех, кто со мной одной крови… надеюсь, все вы понимаете и, может статься, даже разделяете мои чувства.

– Уж я-то – вполне! – воскликнула мать хозяина дома.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! Твар-рь… летать! – подал голос Орев с моего плеча.

В скором времени терпеть голод девочке стало невмоготу. Сжавшись в комок, напрягла она все свои невеликие силы, нажала ладошками, пятками, лбом на стенку темного теплого места, служившего ей домом, сколько она себя помнила, а когда из этого ничего не вышло, отчаянно впилась в стенку ногтями, рванула что было сил, и…

Стенка подалась тут же, и девочку завалило грудой подгнившей листвы пополам с тростником. Однако что это такое, она, сами понимаете, не знала – не знала даже, как что назвать, кроме своей собственной персоны. Ей то и другое показалось просто еще одной стенкой, продолжением темноты и тепла, так долго окутывавших ее со всех сторон. Принялась она расшвыривать и эту, новую преграду, и в итоге, усталая, обессилевшая от голода, выбралась, вывалилась на берег озаренной ярким солнцем реки.

Как я уже объясняла, кто она такова и откуда взялась, девочка знать не знала. Знала только одно, что голодна. Увидев зеленую воду, она почуяла: это жидкое, совсем как ее еда. Крепко впиваясь пальцами в ил, поползла она к кромке воды и плюхнулась в реку.

Вскоре она обнаружила, что кроме нее в воде резвятся сотни других малышей. Как веселились они, как играли! Время от времени то тот, то другой пробовал ее укусить, либо она сама пробовала укусить кого-то из них, но все это неизменно заканчивалось благополучно. С каждым днем малыши набирались сил и убывали в числе, так как питались рыбой, но и сами нередко попадали какой-нибудь рыбине в пасть.

Словом, жилось там девочке вполне счастливо, но вот однажды…

Тут Фава, прервав рассказ, повернулась ко мне:

– Инканто, позволь воспользоваться твоим вожаком? Тем человеком, побывавшим на Зеленом. Обещаю, ничего страшного я с ним не сделаю.

Я согласно кивнул, втайне надеясь, что моего смятения не заметит никто, кроме Орева.

Но вот однажды она, спасаясь от особенно крупной, воинственной рыбины, выпрыгнула из воды и увидела вожака людей из рассказа Инканто, шагавшего куда-то вдоль берега реки в полном одиночестве. Увидела и с первого же взгляда поняла, что вся их с товарищами по играм речная жизнь никуда не годится. Выбравшись на берег, она побежала следом за ним – на четвереньках, будто собака, но это тоже показалось ей делом никуда не годным.

Целыми днями плавая и кормясь в спокойной, согретой солнцем воде, девочка изрядно окрепла. Встав прямо, как он, она заковыляла за ним, оставляя в мягком иле отпечатки крохотных детских ножек.

Шагать она старалась как можно быстрее, однако поспеть за ним не могла, и вскоре из густой листвы в ее сторону, растопырив когти наподобие когтей крупного филина, только в десять раз больше, прыгнул зеленый хапун. Хапуны – звери страшные: без перьев, без шерсти, и цвет умеют менять так, что их очень трудно заметить. Представьте себе скверную девчонку со взрослого человека величиной, с длинным хвостом и с руками, как у филина лапы, и тогда сразу поймете, какие они на вид. Долго пришлось девочке прятаться от хапуна в воде, а вожак тем временем шагал да шагал вперед.

Слушая Фаву, я представлял в уме все, о чем она вела речь, и к тому времени как ее маленькая девочка, выпрыгнув из воды, заметила на берегу меня, ее история обрела невыносимую, мучительную отчетливость.

Мы хапунов прозвали хамелекошками – из-за когтей и морды, несколько схожей с кошачьей, и хамелекота я в тот момент мог представить себе куда лучше, явственнее, чем Мору, Инклито и его мать, или, скажем, тесаный камень округлой стены, сложенной многие сотни лет тому назад, и огонь в огромном камине из плитняка: вот он, хамелекот, зеленый, точно трава, весь в буграх мускулов, с осторожностью, высоко задирая лапы, бродит по мелководью, раздраженно машет зеленым, глянцевитым наподобие сорванной с ветки лианы хвостом, вглядывается в воду, разворачивается, вновь сверлит взглядом дно и, наконец, прыгает, устрашающе растопырив когти, но в награду ему достается лишь охапка зловонного жидкого ила… Рука сама собой потянулась к поясу, за мечом, которого я более не носил, и нащупала рукоять.

Пожалуй (с недоумением на лице продолжила Фава), девочка, о которой я веду речь, безнадежно отстала бы от вожака, не поверни он обратно. Очевидно, вожак заметил искавшего ее хапуна или, скорее, услышал плеск и фырканье, сопровождавшие поиски. Вряд ли, конечно, он понял, что зверь охотится за маленькой девочкой, но, видно, решил спасти от него ни в чем не повинное живое создание, кем оно ни окажись. Едва увидев хапуна, он выхватил меч и бесстрашно пошел на него, а у хапуна при виде решимости на его лице и смертоносного черного меча сердце в пятки ушло!

– А этот вожак, Фава? – не в силах более сдерживаться, перебила ее мать хозяина дома. – Он же…

– Бабушка! – с укоризной воскликнула Мора. – Перебивать же нельзя – нельзя, сама знаешь! Сама замечания делаешь, если мы с Фавой встреваем!

– В подобных случаях перебивать рассказчика вполне позволительно, – непреклонно объявила мать хозяина дома. – Фава, мне настоятельно необходимо расспросить тебя об этом вожаке из истории Инканто, поскольку сам Инканто так и не удосужился его описать. Скажи-ка, ростом он был высок? Настолько же, как Инканто?

Фава отрицательно покачала головой:

– Вот забавно… нет, не настолько, но почти так же высок, хотя, во-первых, со стороны вовсе не казался высоким, а во-вторых…

* * *

Во-вторых, был довольно-таки коренаст. Плотен. Мускулист, если хочешь. И вообще с виду казался человеком достаточно сильным, чтоб драться и лазать по деревьям и всякое прочее, однако героического в нем не было ничего. Ничего, кроме взгляда.

Конечно, девочка, о приключениях которой я веду рассказ, ничего не знала о героях, мечах и тому подобном, однако в любопытстве могла бы посостязаться с мартышкой, и как только сообразила, что происходит, подняла над водой головку, а как только хапуну настал конец, одолела природную стеснительность, заговорила с убившим зверя вожаком, робко поблагодарила спасителя, а после не без колебаний отважилась заметить, что облика лучше, чем у него, на ее взгляд, не сыщешь.

Убитый хамелекот лежал у самого берега, наполовину в мутной от ила воде, а из раны, зиявшей чуть ниже его челюсти, хлестала, толчками выплескивалась алая кровь, на вид нисколько не отличавшаяся от человеческой либо свиной. Ясное дело, на свежую кровь слетелись дюжины юных ингуми. Войдя в воду, я изловил одного за шкирку и, трепыхающегося, сучащего лапами, без толку хлещущего хвостом, вынес на берег.

– Говорить умеешь? – встряхнув его, спросил я.

Тварь помотала головой, но после кивнула. Змеиная морда ее на глазах размягчилась, оплыла книзу, словно воск.

– Дерево видишь? – продолжил я, театрально ткнув пальцем в сторону ближайшего из деревьев. – Так вот, делай, что говорю, не то возьму за хвост и шмякну о ствол. Как тебя звать?

– Я-а…

– Обличье меняешь? Дело хорошее, только сейчас чересчур на ребенка походишь, а мне надо кого постарше, так что давай-ка, Я-а, отращивай ноги длинней. Ты у нас кто, самец или самка?

– Девочка.

– Тоже неплохо, – рассудил я. – Пожалуй, оставлю я тебя при себе. Мне помощь кое-какая потребуется. Пойдешь со мной, сделаешь, что велю, – сам тебя не обижу и никому другому в обиду не дам.

Содрал он для девочки (продолжила Фава) с хапуна большой кусок кожи, выскоблил, так что стала она гладкой, тонкой да мягкой, насколько уж кожа хапуна мягкой сделаться может. Закуталась девочка в кожу, и принялись они для нее, чтобы украсить волосы, цветы и листья покрасивее собирать.

Вожак из истории Инканто хотел всего-навсего расстроить планы, которые строили в одном из человеческих поселений его сын с той девушкой. Но, кроме того, он, даже не помышляя ни о чем подобном, с того самого дня превратил маленькую девочку из моего рассказа в маленькую девочку, причем на свой лад очень хорошую, обожающую красивые платья и приятные, милые игры с другими маленькими девочками.

Ну все. Устала я жутко, ужин вы все закончили, а мне завтра предстоит долгий путь, так что на этом я и закончу. Пускай моя история кончится счастливо.

* * *

Наверное, здесь рисовать три круговорота не стоило, поскольку я всего-навсего заткнул пробкой склянку чернил, вытер перо, потянулся и перекинулся парой слов с Оревом. Теперь я снова здесь – все тот же я, все в том же месте, с теми же самыми чернилами и бумагой, с тем же пером в руке… только очин, как видишь, успел слегка заострить.

Сам же я вижу, что вчера вечером прервал повесть на том, как ко мне явились Фава с Морой в ночных рубашках, а после пустился пересказывать новую порцию застольных историй. Надеюсь еще вернуться к этому, но прежде должен отметить, что Фава ферму покинула, а нынче вечером с нами ужинали два молодых человека, которым предстоит доставить по адресу письма, составленные мной для Инклито.

Один из них – наверняка тот самый наемник, с которым Инклито разговаривал в поселении: войдя в комнату, я заметил, как он, переглянувшись с Инклито, кивнул. Зовется он Эко, собою хорош, с виду изрядно храбр, а смуглым лицом, белозубой улыбкой и взглядом напоминает Хари Мау.

Разумеется, я тут же постарался припомнить его в группе тех, с кем разговаривал во дворце. Кажется, он стоял слева, в задних рядах. Ростом он довольно высок, и я более-менее уверен, что помню его, взиравшего на меня поверх голов стоявших впереди. Только в тот раз не улыбавшегося. Помнится, видя перед собой юношу, которого вот-вот пошлют в бой, я невольно задумался, хватит ли ему храбрости, чтоб держаться достойно, и, судя по рассказу Инклито, уверен: в бою он держался на зависть любому.

Впрочем, в этом я нисколько не усомнился бы, даже если б Инклито не сказал о нем ничего.

Как раз перед давешним появлением Моры с Фавой я послал Онорифику за второй служанкой, Тордой, той самой хмурой, но симпатичной с виду девушкой, что принесла нам с Инклито меховые полости тем вечером, когда он отвозил меня назад в Бланко.

– У меня есть к тебе разговор, – начал я. – Ты в опасности. В серьезной, смертельной опасности, однако я, если сумею, спасу тебя. Не хотел, правда, говорить обо всем этом при Море…

С этим я украдкой покосился на Мору. Выражение ее мясистого, грубоватого лица не сообщало почти ни о чем… разве что губы сжались куда сильнее обычного.

– Но, может статься, так оно даже лучше. И если Фава тоже послушает, вреда это не принесет никакого – возможно, напротив, на пользу пойдет.

– Думаешь, будто с постели меня поднял? – заговорила Торда, метнув в меня осуждающий взгляд. – Думаешь, я…

– Напротив, вижу, что это не так, – возразил я, – иначе Онорифика не привела бы тебя так быстро. Она же застала тебя на ногах, одетой либо за одеванием.

– Мне воду для купания сударыне согреть нужно. Она принимает ванну каждое утро… и в ярость придет, если что не так.

– Значит, греть для нее воду придется Онорифике.

– А ей с утра полагается стол накрывать к завтраку.

Фава прыснула со смеху.

– Со столом и Дечина справится, – отмахнувшись от ее возражений, объявил я. – Накрыть стол на пятерых – дело не такое уж хлопотное.

– Думал, я испугаюсь, запутаюсь, да? Но я…

Я отрицательно покачал головой.

– Вижу, вижу, сейчас ты ничего не боишься (впрочем, это-то было ложью: страх ее я видел прекрасно) – однако надеюсь тебя напугать. Как следует напугать, причем для твоего же блага. Женщины, Торда, боятся смерти ничуть не меньше мужчин. Сумею я доказать – а мне кажется, сумею, – что Длань Иеракса тянется к тебе сию минуту, пока мы с тобой тут беседуем, тогда ты и напугаешься в надлежащей мере, и расскажешь мне правду. В таком случае для тебя, может статься, все обернется не так уж скверно. А замешательство твое мне ни к чему. Совсем ни к чему. Мыслить ты сейчас должна ясно и четко, куда ясней, чем когда-либо мыслила бедняжка Онорифика. Опасность должна осознать от и до, если хочешь спастись.

– Бедная девочка! – склонив голову на сторону, каркнул Орев.

Мора энергично закивала.

– Уж это точно! Если б не… словом, не стыдно тебе ее этак запугивать? Я отцу обо всем расскажу!

Фава, не в силах сдержать улыбки, прикрыла губы ладошкой.

– Вообще-то, Инканто, мы пришли поговорить с тобой совсем о другом, и пришли первыми.

– О чем хотите поговорить со мной вы, мне известно, – с не большей уверенностью в голосе, чем на сердце, отвечал я, – и это одно и то же. Вот ты говоришь, будто у вас ко мне разговор о вещах совершенно других, но ведь не знаешь, о чем я говорю с Тордой… или, может быть, знаешь?

Фава отрицательно покачала головой.

– Торда – шпионка, – пояснил я, как можно пристальнее следя за переменами в лице Фавы. – Инклито уже какое-то время знает, что в его доме орудует шпионка, и попросил меня указать ее. Да-да, именно «шпионка» и именно «ее», поскольку обоим нам ясно, что ею могут оказаться только Дечина, Онорифика, Торда и ты, Фава. Так вот, это Торда, и сейчас она, признавшись во всем, могла бы сберечь нам толику времени.

– Шпионка?! Вовсе я не шпионка!

– Сквер-рная девочка! Др-рянь! – выпалил Орев.

– По-моему, твоя история здесь всем известна, – сказал я Торде, – а стало быть, несколько перекроив ее, я не рискую тебя уязвить. Сюда ты пришла как бедная родственница – причем признанная таковой лишь из учтивости. Твоя мать – якобы троюродная сестра хозяина, и то по мужу, или что-то в том же роде. Что-то столь же расплывчатое, а главное, в принципе недоказуемое. Пришла… откуда?

Торда, покачав головой, опустила взгляд к полу.

– Не из Бланко, иначе твою историю не рассказывали бы на подобный манер. Живи ты с родными здесь, в поселении, Инклито и его мать – особенно его мать! – знали бы о тебе все. Всю подноготную. Перебралась ты сюда из Сольдо, а для чего и кем послана – сие вполне очевидно.

– Да нет же!

– Возможно, с хозяевами ты вправду в каком-то далеком родстве по линии матери… какое кому до этого дело? Родство столь дальнее граничит с несуществующим. Как бы там ни было, Инклито принял тебя, обошелся не хуже, чем с родной дочерью… и всем нам, всем четверым, известно отчего.

Сделанной мною паузой Торда не воспользовалась.

– На вид ты действительно хоть куда, – продолжил я, не дождавшись ответа, – особенно в профиль. Я бы сказал, лицо у тебя чуточку узковато, но ничего дурного в этом, разумеется, нет, и сложена ты восхитительно. А если улыбнешься, наверняка станешь очень мила, и, я уверен, поначалу улыбалась Инклито при всякой возможности… не так ли?

Тут Торда вскинула на меня взгляд. Глаза ее полыхнули огнем.

– А это уж не твое дело!

– Затем между вами что-то не заладилось. Быть может, он застал тебя с другим? Или ты посмеялась над его внешностью? Он ведь отнюдь не симпатичен с виду и, кажется, принимает это близко к сердцу.

Торда, нахмурившись, поджала губы.

– Я же сказала: не твое дело.

– Он действует… либо считает, что действует в интересах отца, – ровно (возмущение в ее голосе уступило место смирению) заметила Мора.

– По-моему, тебе просто захотелось чересчур многого. Драгоценностей, нарядов, так? Поначалу Инклито обошелся с тобой хорошо, а зря. Может статься, ты даже пыталась окрутить его, выйти за него замуж, но он не желает снова жениться. Надеется оставить все нажитое дочери и ее мужу.

Торда взглянула на Мору. Взгляд ее оказался куда выразительнее всяких слов.

– После этого он дал тебе отставку, и пришлось тебе в самом деле, без прежних притворств, становиться обычной прислугой. Любая другая девушка после такого ушла бы…

– Некуда мне было деться!

Мора тяжко вздохнула.

– Орать прекрати, а то и нам всем сейчас деваться некуда будет.

Я согласно кивнул.

– Отчего же ты не ушла? Очевидно, оттого, что дюко Ригольо остался бы тобой недоволен. Ты ведь нужна ему здесь до тех пор, пока в состоянии разузнать…

– Я из Новелла-Читты. Вправду из Новелла-Читты.

Несмотря на небрежность тона, по щеке Торды скатилась слеза.

Я равнодушно пожал плечами.

– Если это действительно так, возможно, мне удастся устроить отправку туда твоего тела. Во всяком случае, я постараюсь, да и в Бланко наверняка не захотят хоронить тебя там же, где обретают покой свои, местные обыватели.

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев.

– Ну, завтрака-то ждать недолго, но рыбу тебе, по-моему, с утра не подадут. Мора, не будешь ли ты так любезна сходить на кухню и распорядиться, чтоб Онорифика принесла твоей бабушке воды для купания, или, возможно, приглядеть за этим сама? С твоей стороны это было бы крайне…

Мора мотнула головой.

– Что ж, как пожелаешь.

Вздохнув, я вновь повернулся к Торде.

– Повторюсь: то, что одна из вас четверых – шпионка, было вполне очевидно. Инклито, подозревая в шпионаже Фаву, изо всех старался не упоминать при ней о чем-либо существенном с точки зрения подосланной врагами особы. Предосторожность разумная, и он к ней прибег, однако ничто не изменилось. Казалось, дюко узнавал обо всех его новых замыслах едва ли не в тот же день. Из этого следовало, что шпионит не Фава, однако Инклито – и я, после того как узнал от него обо всем, – окончательно списывать ее со счетов, разумеется, не спешили. Во-первых, она с ним не в родстве, во-вторых, семьи, можно сказать, не имеет, зато вольна на правах гостьи распоряжаться здесь, в его доме. Поговорив с нею и с Морой, я намекнул, что ее визит, сколь бы радушно ее ни принимали, подошел к вполне естественному завершению. Мора расставаться с ней не пожелала, однако сама Фава охотно согласилась уехать как можно скорей, о чем ты, вне всяких сомнений, слышала. Вот тут-то я и убедился: шпионит вовсе не Фава. Мора, не знаешь ли ты, как в Бланко принято казнить изобличенных шпионов? У меня на родине их попросту расстреливают, но, говорят, кое-где четвертуют… разрывают на части четырьмя лошадьми.

– А у нас, кажется, вешают.

– Ингуми у нас жгут, – сообщила Фава, – а с остальными – смотря кто что натворил.

Я кивнул.

– Одним словом, тебя мы из подозреваемых вычеркнули. Остались Дечина, Онорифика и вот она, Торда. А кто у нас Торда? Отвергнутая любовница, а значит, ответ довольно-таки очевиден. Тем не менее насчет двух оставшихся я навел справки тоже. Дечина работает у Инклито и его матери с самого детства Моры и, мало этого, крайне редко покидает кухню. Ее я из подозреваемых также вычеркнул сразу, как поступил бы на моем месте любой разумный человек. Родные Онорифики живут здесь же, неподалеку, да и ума у нее для шпионки, откровенно говоря, маловато… либо она – непревзойденная лицедейка.

Объяснив все это, я вновь обратился к Торде:

– Если ты не сознаешься, тебя все равно отдадут на суд Корпо и казнят. Будь выбор за мной, я решил бы дело иначе, однако дом этот – не мой, а Бланко – не мое поселение. Что можешь сказать?

– Я ничего такого не сделала! Я… я люблю его, – осекшись, прошептала Торда.

– Бедная девочка!

– Верно, Орев, однако изрядно разбогатела бы, сумев убедить его в искренности чувств. А тебе, Торда, могу лишь сказать, что любовь твоя проявляется весьма, весьма странным образом. Признайся здесь и сейчас, и я всеми силами постараюсь избавить тебя от суда и казни.

Торда отчаянно замотала головой.

– Не очень-то мне удобно говорить за другого, но, полагаю, то же самое постарается сделать Инклито. Кто-кто, а он наверняка предпочтет сохранить твои прежние связи в тайне. Ну как? Признаешься?

– Я не шпионка!

Я шумно, устало перевел дух.

– Что ж, тогда тут ничего уже не поделаешь. Мора, не будешь ли ты любезна сообщить отцу, что нам нужно увидеться с ним, как только он встанет и оденется?

– Нет, – отрезала Мора и повернулась к Фаве: – Сходи, скажи той, второй, насчет воды для бабушки.

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, вправду, Мора, – начала Фава, – я…

– Я серьезно. Ступай.

Фава, поднявшись, кивнула, вышла из комнаты и притворила за собой дверь. Провожая ее взглядом, я невольно подивился совершенству иллюзии. По-моему (пусть Орев и не согласился бы с этим), она ничем не отличалась от девочки тринадцати-четырнадцати лет, довольно хрупко сложенной, русоволосой, хотя я точно знал, что ее волосы – всего лишь парик.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! Р-рыбьи головы? – напомнил о себе Орев, дернув за волосы меня.

– Нет, завтрак еще не готов. Уверен, Онорифика в свое время нас позовет.

– Я, – начала было Мора, – вот что хочу…

– Знаю, – оборвал я ее, – но вначале позволь мне отослать Торду.

Мора отрицательно покачала головой.

– Это все я. Это я – шпионка.

– Ну, как пожелаешь, – проворчал я и повернулся к Торде: – Да, это Мора шпионила за отцом, а узнанное передавала дюко Ригольо. А тебя я обвинил в шпионаже, надеясь на ее признание, понимаешь?

– Да он же… он же такого не переживет! – ахнула Торда, переменившись в лице.

– Вполне возможно, если узнает. Пару минут назад ты утверждала, будто любишь его. Уж не намерена ли ты рассказать ему обо всем?

Торда энергично замотала головой.

– Так, может быть, ты, Мора? Может быть, ты расскажешь отцу, что да как?

– Нет, – ответила Мора. – Не смогу я.

– В таком случае и я ничего ему не скажу. Если мы трое умеем хранить тайны, отчего бы не сохранить и этой?

Мора раскрыла было рот, но я вскинул кверху ладонь, веля ей помолчать.

– Прежде чем сказать что-либо о Фаве, учти: возможно, больше мы ее не увидим, понимаешь? Потому-то я и не хотел, чтоб ты ее отсылала.

Мора обмякла, повесила голову.

– Надеюсь, она ушла. Так оно было бы легче.

– А по-моему, тяжелее, и уж точно куда менее убедительно. Это ведь она завербовала тебя, не так ли?

Кивнула Мора лишь после весьма долгой паузы.

– Значит, на самом деле шпионка дюко – Фава? – подала голос Торда.

– Вот именно. Одна из двух, – ответил я. – Мору помогать уговорила, а сама, полагаю, доставляла донесения в Сольдо.

Стоило мне закрыть рот, дверь отворилась и в комнату вошла сама Фава.

– Так и есть, только Мору я просто упросила рассказывать мне всякое, вот и все. Ни о шпионстве, ни о донесениях дюко не сказала ни слова. Что бы она тебе ни говорила.

– Да, разумеется, именно так я и думал. Однако со временем она наверняка догадалась, осознала, что делает. Если и не догадывалась, пока Инклито не сообщил ей о подозрении, что в дом пробрался шпион, то после этого – уж точно. И тем не менее не хотела, чтоб ты ушла.

Мора кивнула.

– И, надо думать, очень боялась, как бы ты не нашла способа после ухода известить обо всем ее отца… при помощи, например, письма, обнаруженного в ее комнате, или еще чего-то подобного. Конечно, писать подавляющее большинство ваших неспособны, но ты, знаю, выучилась. Что и неудивительно, раз уж ходишь с Морой в палестру.

– Не стала бы она, – буркнула Мора.

– Да-да, сейчас-то, вне всяких сомнений, будет утверждать, что не стала бы, – ответил я, не сводя глаз с Фавы, снова усевшейся на мою кровать. – Скажи-ка, Фава, что смог предложить тебе дюко? Золото да серебро? Карточки для починки посадочной шлюпки? Пропитание? Ну это вряд ли: пропитание ты, похоже, без труда добываешь сама…

Фава покачала головой.

– Нет? Что же тогда?

– Не скажу!

– Скажешь, и еще как, – старательно выдерживая непреклонный, безжалостный тон, возразил я. – Сейчас я даю тебе возможность убраться отсюда живой, но, если что, могу и передумать.

Мрачное молчание.

– В скором времени я собираюсь поговорить с Тордой без лишних ушей, поскольку хочу услышать от нее кое-что личное. Ну а твое дело отнюдь не из личных. Ответ ты должна дать немедля, причем нам всем, всем троим. Особенно Море.

– И Торде тоже?

– Да. Думаю, да. Исключать из беседы Торду, знаешь ли, чуточку поздновато.

Отвернувшись, я устремил взгляд за окно. Короткое Солнце, поднимавшееся над горизонтом, озарило обширные поля и тучные стада Инклито. (Кстати, сегодня я видел, как он, нагнувшись, поднял из-под ног пригоршню черной земли, только что вспаханной под озимую пшеницу.)

– Взгляни и ты, Мора, – продолжил я, указав вдаль. – Не сомневаюсь, он сам не раз говорил тебе: однажды все это перейдет к тебе. К тебе и твоему мужу.

– Хор-рошее место! – заверил всех нас Орев.

Мора молча кивнула.

– Так чем же дюко расплачивается с тобой, Фава, за доставленные сведения? Чем же вознаграждает тебя?

– Ничем! – отрезала Фава, но тут же запнулась, поежилась. – Обычно драгоценными безделушками. Драгоценностями и карточками. А я их раздаю либо выбрасываю.

– Могу себе представить: золото – штука увесистая. Вот только что же тебе нужно от дюко, если не драгоценности с карточками? Ведь что-нибудь да нужно, наверняка.

– Ничего, – ответила Фава, покачав головой.

– Видишь ли, ответ мне известен. Да, думаю, известен. Ответь ради Моры, иначе я расскажу ей обо всем сам. Причем куда жестче, нелицеприятней, чем ты.

– Похоже, ты вообще все знаешь!

– Отнюдь. Знаю я куда меньше, чем нужно, и твердо решил вновь посоветоваться с богами, если, конечно, отец Моры снизойдет к просьбе предоставить мне агнца…

– Р-резать – нет!

– Тебя, птицу безмозглую, резать никто и не станет. Так вот, если Инклито согласится предоставить мне агнца или еще какую-нибудь подходящую для жертвоприношения живность, я обращусь за наставлениями к Иносущему. В первую очередь к Иносущему и, может быть, к Матери, морской богине Прежнего народа, хотя, насколько я могу судить, с морем грядущую войну ничто не связывает.

– А после сделаешь вид, будто боги рассказали тебе обо всем, – заявила Фава.

– Ничего подобного. Вершащим жертвоприношения боги не рассказывают ни о чем вообще.

– А мы все ждали, когда ты проделаешь что-то этакое, – безучастно заметила Мора. – Волшбу какую-нибудь, чародейство… боялись жутко, но посмотреть хотели.

Я, кивнув, признался, что в ее годы наверняка чувствовал бы то же самое.

– Кстати, Мора, мы говорить с ним о том, ради чего пришли к нему, будем? – вспомнила Фава. – После всего этого вроде бы уже смысла нет.

– Мне плевать, – ответила Мора. – Делай как знаешь.

– Тогда не стоит и начинать.

– По-моему, нам прежде всего нужно завершить разговор о твоих шпионских делах, – напомнил я. – После этого и у Моры на сердце легче станет, и у меня тоже. Пока ты отсутствовала, я сказал всем оставшимся: если мы трое, Мора, Торда и я, умеем хранить тайны, более обо всем этом незачем знать никому. Не считаешь ли ты нужным посвятить в эту тайну еще кого-либо?

– Если ты не считаешь, то и я тоже.

– Прекрасно. Ты – девушка вовсе не глупая. Скорее, наоборот. Сумеешь изложить мне все, о чем сообщила дюко? Только как можно короче: со временем у нас небогато.

– Постараюсь. Во-первых, трудности с боеприпасами. С прошлой войны в Бланко осталась уйма пулевых ружей, но патронов к ним не так уж много. Кое-что Инклито удалось закупить в Асписе, а еще он привез сюда тамошних ремесленников, чтоб научили наших делать патроны, так что теперь в Бланко есть своя патронная мастерская, и поселение сразу же выкупает у них все выпущенное. Еще множество разговоров велось об укреплениях. Некоторые требовали сделать стену вокруг поселения выше и толще и башен добавить, но деньги-то на это откуда взять? Естественно, Инклито выступил против всех этих затей, и остальные крестьяне тоже. Деньги, сколько найдется, он предложил истратить на наемных бойцов, а уж те пусть защищают всех. На том все и согласились, стоило только крестьянам завести разговор, не начать ли им возить продовольствие куда-либо еще.

– Отец всех соседей объехал, уговаривая сделать, как он, вот некоторых и уговорил, – вставила Мора.

– Понятно.

– И о тебе я сообщила тоже, – продолжила Фава, – сразу же после того, как ты впервые здесь появился. Инклито считает тебя человеком по имени Шелк, о котором в какой-то книжке…

– Шелк… Хор-роший! – заверил нас Орев.

– О котором в какой-то книжке читал. Только, по-моему, люди из книжек на самом деле… не существуют.

– По-моему, тоже, – заметил я.

– И все. Тот раз, две ночи тому назад, был последним. Я сообщила, что ты – будто бы жутко могущественный ведун и собираешься наслать на него и на Сольдо чары, чтоб победа осталась за Бланко, и что, по-моему, в этом даже может найтись доля истины. А все из-за той истории, рассказанной тобой в первый вечер. А прошлым вечером ты еще одну рассказал, а потом еще влез в мою, менять ее по-своему принялся… Я сегодня с утра рассказала об этом Море, а она и говорит: надо сходить к нему да спросить просто, по-дружески, как у него это вышло. А я ответила: он ведь твой друг, не мой, но, если хочешь, ладно, давай сходим вместе.

– Он отпустить тебя думает, – напомнила ей Мора, – а мог бы уже сколько раз папке, на казнь выдать, так что друга лучше него тебе, знаешь ли, не найти.

– Еще как найти. Сама знаешь.

– Прежде чем начинать разговор об историях…

– Тр-реп, тр-реп, р-разговор-ры, – каркнул Орев с моего плеча.

– Прежде чем обсуждать истории, я хотел бы узнать кое-что о твоих донесениях. Скажи, Фава, сколько раз ты побывала в Сольдо, у дюко Ригольо?

Фава забормотала что-то себе под нос, загибая пальцы.

– Девять.

– Инканто, да она ж только что говорила, будто была там позавчерашней ночью! – выпалила Торда. – Вранье это все: когда вы с хозяином в город поехали, она здесь была, и на следующее утро тоже дома была, к завтраку вышла!

– Верно, – кивнул я, – но давай пока что, на время, примем это за правду.

– Да ведь так быстро ни один конь не поскачет!

– Твар-рь… летать! – взвившись в воздух и облетев комнату, пояснил Орев. – Др-рянь!.. Сквер-рная!

– Вернись, безмозглая птица. Так вот, Фава, бывая у дюко, ты наверняка разузнала немало полезного для Инклито, а каким образом сообщала все это ему?

– Никаким… ну, почти. Как я могла бы?.. Он ведь узнал бы обо всем.

– Как? Это прекрасно понимаем мы оба. Тебе же не обязательно постоянно прикидываться Фавой. В каком виде ты являлась к дюко?

– В этом же. Как сейчас.

Ни в коей мере того не желая, я представил себе, как она должна была выглядеть той ночью: на голове все тот же светло-русый парик, удлиняющиеся, прибавляющие в ширине руки туго натягивают свободные хлопчатобумажные рукава платья, обращаясь в крылья…

Торда, подавшись вперед, впилась в Фаву пристальным взглядом.

– Под ярким солнцем ты, пожалуй, сумела бы разглядеть чешую, оттого она носит с собою зонтик, – пояснил я. – Здесь, в комнате, думаю, не разглядишь ничего – ну, разве что глаза у тебя гораздо зорче среднего.

– Ни разу еще так близко их не видела…

– И сейчас не видишь. Фава, не желаешь ли ты показаться Торде – а заодно и Море – в природном обличье?

– Если ты требуешь, надо думать, придется.

– Нет, вовсе не требую. Только спросил, не желаешь ли.

Фава отрицательно покачала головой.

– Как видишь, они способны придавать себе изрядное сходство с нами, – продолжил я, обращаясь к Торде, – и даже мыслить по-нашему. Однако сердца их запятнаны злом. Хотя тут, наверное, лучше сказать, что в них есть черта, кажущаяся злом человеческим существам вроде нас, обертон черной злобы, коренящейся в природе любых пресмыкающихся.

– Нам кажется, – начала было Фава, – что…

Я поднял ладонь.

– Прежде чем говорить, подумай дважды.

Фава кивнула.

– Я только хотела сказать, что нам наши поступки кажутся правильными, справедливыми, точно так же, как и тебе или Море кажутся справедливыми ваши, даже если вы поступаете несправедливо.

– Этот-то обертон злобности в сердце и помешал тебе сообщить Инклито разузнанное о планах врага, хотя Инклито приютил тебя и обходился с тобою как с гостьей. Мало этого, именно он побудил тебя предложить дюко свои услуги. Я же надеюсь по возможности, хотя бы немного, выровнять соотношение сил.

– Я помогу тебе, – объявила Фава.

– Так это и есть вся причина? – спросила ее Мора. – Драгоценности ты, значит, выбрасывала… значит, все дело только в том, что ты не любишь нас?

– Тебя – люблю, – заверила ее Фава.

– Если это правда, – вмешался я, – тебе нужно оставить ее. Ради ее же блага. Уверен, ты сделала здесь немало добра, однако сейчас начинаешь вредить, а со временем причиняемый тобой вред только усугубится. Помни, пожалуйста: меня здесь через неделю – ну, может, через месяц – не будет, но Мора-то с Тордой останутся. Останутся, зная, кто ты. А ты Мора, пойми вот что: при всей любви Фавы к тебе я не вправе упускать из виду ее антипатию к прочим человеческим существам, с которыми ее сводит судьба, – не только к твоему отцу с бабушкой, но и к Торде, и к Онорифике, и ко всем знакомым ей жителям Бланко.

Мора неохотно кивнула.

– Отчего? Да оттого, что завидует их принадлежности к людскому роду и утоляет зависть, чиня им зло. Доказывая себе, что в ее власти погубить их… однако хватит об этом. Время у нас на исходе. Очевидный вопрос, Фава: отчего дюко не нанес удар, узнав от тебя о нехватке боеприпасов?

– Должен был нанести!

– Согласен, однако он не нанес. Отчего же?

– Сказал: прежде надо получше обучить людей и снять урожай.

Я кивнул, гадая (как и по сию пору), до каких пределов ей можно доверять.

– И, несомненно, нанять побольше бойцов.

– Вот именно, а еще получше снарядить каждого к зимней войне.

Я вновь кивнул.

– Зимы здесь снежные? Должно быть, да.

– Особенно много снега в Высоких Холмах, – сообщила Мора. – Там-то отец и хочет их встретить.

– Не сомневаюсь. Фава, узнав от тебя о влиянии Инклито, убедившего Бланко биться за стенами поселения, со стороны дюко должно было последовать вполне, на мой взгляд, естественное приказание – убить его. Со смертью Инклито Бланко наверняка значительно ослабнет. Отдавал ли дюко такой приказ?

– Да, – подтвердила Фава, – но я б не стала…

Что за сила таилась в этих словах, мне неведомо, но, стоило Фаве произнести их, я снова почувствовал неподвижность парного, напоенного влагой воздуха меж исполинских деревьев и удушливую, густую вонь гниющей зелени. Вне всяких сомнений, то же самое почуял и Орев.

– Др-рянь место! Др-рянь! Сквер-рное! – заорал он, перепуганный до полусмерти.

– Он и тебя, Инканто, убить попросит, – добавила Фава, выпустив клыки (похоже, их вид также, подобно нашему, склонен есть исключительно удовольствия для). – Вернись я к нему нынче ночью – знаю, попросит наверняка. Но я и тебя убивать не стану.

Мора с Тордой уставились на нее, не мигая. Отвисшая челюсть и приоткрытый рот придавал Море особенно непривлекательный вид.

– Мне нужно, чтоб ты вернулась к нему, – сказал я.

Казалось, мы с нею сидим на влажной плодородной земле. К разделявшей нас темной луже стоячей воды спорхнула бабочка с крыльями не меньше суповых тарелок. На миг явив нашим взорам круглые, жутко вытаращенные глаза, украшавшие ее крылья, она вновь устремилась наверх и вскоре скрылась из виду, слилась со сводчатым потолком, образованным нижними ветвями близстоящих деревьев.

– Ты сказала, что хочешь помочь мне выправить положение дел, – напомнил я Фаве. – Вот как это может быть сделано. Сообщи дюко Ригольо, что Инклито вот-вот возьмет в жены невесту из Новелла-Читты и что Новелла-Читта с Ольмо согласились поддержать его контратаку на Сольдо, едва начнется война. Согласна? Сделаешь?

Фава кивнула и убрала с глаз клыки.

– В таком случае, если уйдешь отсюда сегодня же и навсегда, можешь рассчитывать на мою дружбу… чего бы она ни стоила. Инклито я истинной твоей природы не раскрою, и что ты едва не довела его мать до смерти от сильной потери крови, не скажу тоже.

Торда, схватив меня за плечо, ткнула пальцем в сторону голенастой твари с неописуемо идиотской мордой, свалившейся с дерева, под которым сидели мы. Сморщенная, безволосая, розовато-смуглая, ее кожа почти не отличалась от человеческой. Казалось, падение оглушило ее, однако тупоконечный хвост дрогнул, встрепенулся, ощупывая землю, словно огромный незрячий червь.

– Не бойся, – успокоил я Торду, – питаются они листьями, сами в пищу не годятся, а в общем, совершенно беспомощны и безвредны. Если б не течка, она и с дерева не спустилась бы ни за что.

Услышавшая мой голос, безволосая тварь подняла голову и тупо уставилась на меня, жуя губами.

Фава склонилась вперед, залюбовалась собственным отражением в черной блестящей, словно плита полированного гагата, воде.

– В Грандечитте, где я жила девочкой… Мора, ты не возражаешь, если я сделаюсь старше? Изображать юность за ужином с твоей бабушкой так тяжело! По дороге к дворцу дюко Ригольо либо на обратном пути всякий раз приходилось останавливаться, искать еще одного ребенка… Вот Инканто сказал, что отыскивать пропитание мне нетрудно, а еще говорил, что мы охотимся на бедняков, с таким видом, будто это страшное обвинение! На самом-то деле мы просто выбираем не слишком добротные, как можно хуже охраняемые дома.

– А это? – ахнула Мора. – Это все ты, да? Из этих самых мест ты к нам и пожаловала?

– Из этих, – кивнув, подтвердила Фава, – только я тут ни при чем.

Внезапно умолкнув, она широко-широко, насколько сие в человеческих силах, разинула рот – надо думать, в уверенности, что убирает клыки.

– По-моему, это Инканто, вот только… Инканто, как тебе удается такое проделывать?

Я отрицательно покачал головой.

– Дома, в Грандечитте, было модно верить в ведьм, гадания и прочее надувательство подобного сорта. Не посоветуешься со стрегой, по меньшей мере, хотя бы раз в месяц, когда наступают те самые дни, – сделай хотя бы вид, будто советовалась, да оберег какой-нибудь смастери, чтоб показать подругам. Сама я сколько раз так хитрила, и они, не сомневаюсь, тоже. Обереги от боли, талисманы на любовь, на удачу… вспоминаю о них сейчас, и сдается мне, никому они сроду не помогали, а вот навредить некоторым из нас могли еще как.

Лицо ее сделалось изящным, однако слегка морщинистым – лицом женщины, блиставшей красотой лет тридцать тому назад.

– Надеюсь, твои-то, Инканто, не таковы, – добавила она. – Мы ведь – все мы – друзья? Если да, все, что во вред одному из нас, идет во вред всем. Надеюсь, ты с этим согласен?

Я не ответил ни слова: отблески солнечных лучей на темной поверхности лужи прямо передо мной дрогнули, слились воедино и превратились в лицо Мукор.

– Ну вот и ты, Шелк. Вот и ты, Бивень. Я тебя где только не искала! Малыш вернулся к нам без тебя. Бабушка так взволновалась!

– Передай ей, что я нашел для нее новый глаз, – ответил я, – и постараюсь привезти его как можно скорее.

В дверь постучались. Следом за стуком из коридора донесся хриплый, приглушенный голос.

Мукор, по обыкновению скаля зубы в улыбке мертвой головы, повернулась к Торде:

– Тебе точно хочется за него замуж? Если что, Шелк охотно поможет.

В щель между приотворившейся дверью и косяком заглянула стряпуха – изрядно толстая, щекастая женщина средних лет.

– З… з… з-завтрак, – пролепетала она, цепенея от ужаса.

Исполинские деревья поблекли, исчезли из виду, вновь обернувшись небольшой, однако уютной спальней, отведенной мне хозяином дома.

– З-завтрак на столе. А… а… э-э…

Орев вмиг подобрался, будто готовясь взлететь.

– Хор-рошее место! – едва ли не по-голубиному проворковал он. – Р-рыбьи головы?