Во времена, о которых сейчас пойдет речь, была на Зеленом шайка из сотни крайне скверных людей. У нескольких имелись пулевые ружья, а ножи – так почти у каждого. Вооруженные, они отражали налеты ингуми и между собой бились тоже, причем весьма, весьма часто.

Верховодили в той шайке некий человек с сыном, считавшие себя лучше прочих, однако на самом деле оба были гораздо хуже, поскольку люто ненавидели один другого. Остальные друг к другу ненависти не питали, хотя нередко дрались – порой даже насмерть. Их в драку толкала лишь гордость да бесшабашность, а еще снедавшее каждого желание считаться отчаянным храбрецом.

Люди разумные на их месте постарались бы отвоевать посадочную шлюпку, доставившую их на Зеленый, однако умом они отнюдь не блистали, боялись ингуми и вдобавок не знали, в каком месте Града Ингуми ту шлюпку искать, а посему подобных попыток предпринимать не стали. Уверенным, что на Зеленом есть и другие люди, им очень хотелось отыскать их – особенно женщин.

Поначалу вожак их, упомянутый мной человек, пытался уговорить товарищей отбить шлюпку, однако, столкнувшись с отказом, по глупости согласился возглавить поиски поселенцев, прибывших из Круговорота Длинного Солнца. Согласился и, рассудив, что шлюпки наверняка должны подбирать для доставляемых поселенцев края с более умеренным климатом, повел шайку на север, сквозь жаркие смертоносные джунгли.

Шли они долго (по крайней мере, самим им проделанный путь показался неблизким) и наконец отыскали крохотное поселение, но поселенцы прогнали их прочь, а подвергшись серьезному нападению, разбежались. Между тем, как бы далеко они ни ушли, джунглям – царству ненасытного гнуса и изнурительных лихорадок – не видно было конца.

Наконец вожак созвал всех к себе и прямо сказал, что единственный путь к спасению – завладеть посадочной шлюпкой, доставившей их на Зеленый.

– Не пойдете, – сказал, – со мной, отправлюсь обратно один и попробую захватить ее тихой сапой, а не выйдет, погибну, и что с того? Продолжим как начали – в любом случае все здесь перемрем. Я обещал жителям нашего поселения из кожи вон вылезти, но вернуться в Круговорот, и если погибну здесь, то хоть погибну с честью.

После этого его люди пустились в долгие разговоры: человек восемь-десять поддерживали вожака, а дюжина или две противились. Спорили они не час и не два…

Тут я умолк, навострил ухо, услышав, как Гиацинт поет волнам.

– Что с тобой? – встревожилась мать хозяина дома.

– Ничего страшного. Одна женщина поет в море по ту сторону круговорота, – пояснил я. – Ты ее вряд ли услышишь, однако я слышу…

Пока они спорили этаким манером, я снова и снова подсчитывал их, но итог всякий раз получался тот же, прекрасно известный мне с тех самых пор, как погиб Ушуджаа: шестьдесят девять. В конце концов утомленные спорами люди улеглись спать, порешив с утра уладить дело голосованием.

Взмокший от пота, я, лежа во мраке, вдруг понял, что произойдет утром. Нет, то был не самообман и не озарение, ниспосланное кем-либо из богов: просто к тому времени я знал спутников как облупленных, а значит, мог оценить их скудоумие и вспыльчивость по достоинству. Проголосовав, они разделятся примерно поровну, однако в точности равным число голосов оказаться не может. Выигравшая сторона потребует, чтоб проигравшие во всем подчинились воле большинства. Проигравшие, разумеется, им подчиняться не пожелают, спор выльется в общую драку, и…

Вздохнув, я как можно тише поднялся на ноги. Огонь в костре мы поддерживали всю ночь напролет, приставляя к нему двух караульных, но на сей раз караульные, хотя и не спали, устали настолько, что костер у них едва тлел. Покинув стоянку никем не замеченным, я двинулся прочь в темноте, а огоньком, подарком Соседа, воспользовался лишь там, где его уж точно никто не смог бы заметить.

Весь первый день и весь день, последовавший за первым, я шел обратно, к Граду Ингуми, сам по себе. Пожалуй, услышав, что питался я, поедая нападавшее на меня зверье, вы можете счесть сие похвальбой, однако так оно и было. На вкус мясо этих зверей – хищников, падальщиков – оказалось неописуемо мерзким, но сил прибавляло, как и огрызки орехов да фруктов, оброненные громадными зелеными пауками, обитавшими на деревьях.

На третий день меня догнал Жила. К утру четвертого подоспели еще трое, а с наступлением ночи – шестеро – шестеро, отыскавшие нас по моему огоньку, заметному издали даже сквозь гущу джунглей. За ними подходили еще и еще, пока мой отряд не разросся до сорока шести человек.

Этим числом, числом в сорок шесть человек, мы захватили Град. Горжусь сим свершением – словами не передать. Не меньше, чем патера Ремора гордится тем, что сопровождал майтеру Мяту на переговоры с Аюнтамьенто. Да, к тому времени мы потеряли более половины изначальных сил, однако потери многому нас научили, и из людей, приведенных обратно, я не потерял ни единого.

– Бедный Шелк, – забормотал Орев с моего плеча. – Бедный Шелк!

– Нет, меня зовут вовсе не Шелком, – объяснил я сидящим за ярким белым сиянием огонька, вспыхнувшего на моей ладони, – и сроду Шелком не звали. Просто Орев когда-то принадлежал человеку по имени Шелк, потому и меня теперь зовет так же.

Тут огонек на моей ладони угас.

– Так это вправду был ты, Инканто? – выдохнул рослый, крепко сложенный человек с некрасивым, но добродушным, внушавшим желание улыбнуться лицом. – Ты вправду побывал на Зеленом? Клянусь всей мелюзгой Эхидны, так оно и есть!

Я, покачав головой, ответил, что речь о совсем другом человеке, имя коего я позабыл, о человеке, носившем на пальце колечко с белым камешком, а меня, что бы там ни утверждал Орев, с рождения зовут Бивнем.

В Град Ингуми они украдкой пробрались ночью, воспользовавшись сточной клоакой, а после двинувшись через подвалы и нижние этажи обветшавших башен, путем, разведанным сыном вожака. Однако со временем им поневоле пришлось выйти на неухоженные, сплошь заваленные мусором улицы, туда, где ингуми, принимая обличье мужчин и женщин, что ни день разыгрывают жуткие фарсы в подражание жизни людей.

Прошел час, другой. Если приходилось драться, они дрались – дрались, хитроумные, точно скверволки, свирепые, словно рыси Мукор. Так шли они вперед и вперед, пока не отыскали то самое место, где приземлилась доставившая их шлюпка. Увы, шлюпки там не оказалось, и, видя, что ее нет, все они впали в уныние.

Двоих отряд потерял в наступлении. Пробовал вожак счесть и павших на обратном пути, но не сумел: слишком уж быстро таяло их число. Наконец они снова спустились в клоаку, и бой поутих. Тогда вожак сосчитал уцелевших, и таковых вместе с ним самим и его сыном оказалось двадцать семь, однако, идя обратно узенькой скользкой тропинкой над самой водой, он обнаружил, что может назвать по имени лишь двадцать шесть. Перебрав в памяти имена погибших и тех, кто не нагнал его в джунглях, он понял: этот двадцать седьмой человек к их числу не принадлежит.

В пути он опасался, как бы враждебные им люди, рабы ингуми, не устроили засаду у выхода из клоаки, и его опасения оказались отнюдь не напрасны. На выходе им дали жаркий бой, и в том бою он получил рану. Сын оттащил его назад, во мрак подземелий Града Ингуми, а после вернулся в бой. Слегка окрепший, вожак поднял голову, сел и принялся наблюдать за схваткой, будто сидя в темном зрительном зале неподалеку от сцены. Его люди, припав на колено, вели огонь по врагу либо, вжимаясь в землю, ползли к противнику с ножами, и среди них отважнее самых отважных бился с врагами совершенно ему незнакомый юноша, вооруженный иглострелом.

С наступлением ночи им удалось уйти. Раненый, командовать отрядом вожак больше не мог, однако товарищи понесли его, прослезившегося от любви к ним, с собой. Не избежал ранения наряду со многими прочими и вооруженный иглострелом юноша, однако их раны вскоре начали подживать, а с его раной (ведь он никому не позволял ее обработать) дела день ото дня становились все хуже. Сам он сказал, что прибыл сюда с другой шлюпкой и прятался в Граде Ингуми до их прихода.

Тем временем рабы ингуми, вооруженные мужчины и женщины в цепях, с пустым взглядом, преследовали отряд по пятам, и когда юноша не смог больше идти, товарищи, дравшиеся с ним бок о бок, уложили его под исполинской аркой из серых корней, словно посреди Великого Мантейона, а бывший вожак улегся с ним рядом.

– Вижу, тебе нелегко, Инканто, – мягко заметила мать хозяина дома. – Не продолжай, если не хочется. Не нужно.

– Не завершить рассказ куда хуже, – возразил я, – однако я постараюсь изложить оставшееся как можно короче: и так уже говорю, говорю…

Итак, юношу с иглострелом уложили на голую черную землю: ведь под чудовищными деревьями джунглей Зеленого мало что может вырасти. Улегшемуся рядом бывшему вожаку почудилось, будто деревья и ползучие стебли лиан склонились над ними, заплакали, вслушиваясь в их разговор. Не стану даже рассказывать, насколько высоки там деревья и насколько толсты в обхвате их стволы: вы все равно не поверите ни единому моему слову. Скажу лишь вот что: рядом с ними любые деревья, какие вам доводилось видеть – всего лишь подлесок, а корни многих из лесных исполинов Зеленого способны вспучить землю всей этой огромной фермы из конца в конец, от края до края, превратив ровные поля в холмы и долины. Добавлю еще, что кора их источена норами, а обитатели этих нор зачастую куда больше, крупнее любого из нас.

– Не узнаешь? – заговорил умирающий.

Бывший вожак отрицательно покачал головой.

– Так я и думал. Я обещал не обманывать тебя, пока плывем по реке, но теперь-то мы уже не в твоей лодке, так? Я – твой сын, Крайт, – пояснил юноша.

Крайт был ингумом. Ингуми, если того пожелают, могут казаться нам мужчинами либо женщинами… но это вам, вне всяких сомнений, известно и без меня.

Мора с Фавой уставились на меня, будто на некое диво.

– А я еще не видал таких, которых не раскусил бы за пару минут, – объявил Инклито.

Наша хозяйка поминала о демонах, сказав, что ведьмы способны повелевать ими, а демоны – насылать на нас бури. Насколько верно любое из этих двух утверждений? Не знаю. Возможно, оба они верны, хотя я склонен в сем сомневаться. Однако мне давным-давно сделалось ясно, что демоны, о которых болтали между собой невежественные бедняки в Круговороте Длинного Солнца, злонамеренные создания, якобы пробравшиеся в Круговорот без позволения Паса, на самом деле представляли собою всего лишь ингуми под иным названием. В то время, о котором я веду речь, Крайт раскрыл мне секрет, порой позволяющий подчинять их себе, – секрет, старательно оберегаемый ими от нас, поскольку, обладая подобными знаниями, мы можем их истребить.

Я полагаю, что истребить их нам не удастся. И говорю об этом со всей откровенностью всем вам, слушающим меня сейчас, и всем тем, кто прочтет описание нашего ужина, которое мне еще предстоит написать. Однако секрет сей воистину велик. Если хотите, это – оружие ужасающей мощи. Именно так расценивают его сами ингуми и, на мой взгляд, нисколько не ошибаются. Однако это оружие чересчур тяжело для наших рук. Соседям – тем, кого вы зовете Прежним народом, – секрет этот известен, но применить его против ингуми, в свое время пивших их кровь, как сейчас пьют нашу, они не сумели… а если уж не сумели они, то и нам, роду людскому, это, скорее всего, не удастся. Так положение дел видится мне.

Далее я многое, многое пропущу, не то, чего доброго, продержу вас здесь до утра. Не раз и не два оказавшись на волосок от гибели, бывший вожак догнал тех, кого вел за собой. Вместе они проделали изрядно долгий, полный опасностей путь, в пути повидали множество дивного, хотя об этом я сегодня рассказывать воздержусь, и наконец отыскали в джунглях заброшенное поселение с разоренной посадочной шлюпкой посередине.

(Шелк принял посадочную шлюпку, показанную ему Мамелхвой, за подземную башню, а эта оказалась башней в действительности: нос ее достигал верхушек высочайших деревьев, плавные обводы лучились мощью, которой она, увы, более не обладала… Как сейчас вижу ее перед собой – слегка покосившуюся башню, тускло поблескивающую в красноватом свете удушливо-жаркого дня; сквозь дыры на месте содранных листов обшивки виднеются, навевая мысли о полуистлевшем трупе, ребра каркаса… но как завопили мы от восторга, подумав, что спасены!)

Кроме костей, в убогих хижинах обнаружилось немало карточек – тех самых карточек, служивших нам деньгами в Круговороте Длинного Солнца и чересчур, чересчур часто служащих деньгами здесь; тех самых карточек, что сообщают посадочной шлюпке способность мыслить и говорить. Вставив их по местам, мы под руководством смотрителя принялись восстанавливать саму шлюпку, совершая набеги на немногочисленные поселения, которые смогли отыскать, и порой проходя с тяжелыми частями других посадочных шлюпок на спинах по нескольку дюжин лиг. Затем сын вожака, подыскавший себе в одном из тех поселений женщину, переметнулся на сторону поселенцев, бесповоротно обратившись против отца и его людей.

А люди эти гибли, гибли один за другим. Одни становились жертвами диких зверей, других сводили в могилу гниющие раны и лихорадка, кого-то убивали поселенцы, кого-то приканчивали либо брали в плен ингуми… И всякий раз уцелевшим казалось: ну, все, еще горстка деталей, и этого хватит, еще три, две, одна – всего одна часть! – и посадочная шлюпка сможет взлететь, вернуть их в Круговорот Длинного Солнца…

Так дело и шло, пока людей с человеком, вновь ставшим их вожаком, не осталось всего-навсего двое.

Эти двое почли за лучшее бросить лежавшего при смерти вожака, прихватив оба подарка Соседа – и черный меч невиданной остроты, и невесомый, светящийся сам собой огонек. Возможно, они не потеряли надежд отыскать волноводное сочленение, необходимое для починки шлюпки. Возможно, всего лишь надеялись, что их согласятся принять в каком-нибудь поселении. Точно я знаю одно: умиравший вожак лежал в шлюпке, а смотрителю велел заткнуться, сгинуть с глаз и дать ему спокойно, в тишине, распрощаться с жизнью.

Однако, как только смотритель исчез, его охватила ужасная жажда жизни. Снял он тогда колечко, совсем недавно полученное в подарок от Взморник, сжал его меж широких, сильных ладоней и принялся молить всех богов, каких только помнил, послать к нему на помощь Соседа в надежде, что тот его исцелит.

Увы, на помощь никто не спешил. Похолодевшие ноги вожака отнялись, окончательно омертвели, и в этот миг, в преддверии смерти, он вдруг почувствовал себя жестоко обманутым: ведь в такую минуту у его смертного ложа, разумеется, должны были собраться и все его сыновья, и Крапива, его супруга, и сама Взморник. Тогда поднял он… поднял он…

Фава протянула мне носовой платок – крохотный, чуть больше перочистки, квадратик ткани, отделанный по краям жестким кружевом, а Инклито вложил мне в руку изрядно испачканную салфетку.

Тогда поднял он колечко Взморник, поднес к глазу, устремил взгляд сквозь серебристый ободок, ибо бескрайняя тьма подступала все ближе и ближе. Так удалось ему разглядеть крохотную яркую искорку круговорота, исчезающую в ночи за звездами, и в этот миг вожаком овладело странное, не поддающееся объяснению чувство: казалось, блестящему ободку колечка по силам сдержать наступление ночи.

Тут к нему, умирающему, и явилась углядевшая его сквозь колечко Соседка. Вожак рассказал ей обо всем, скопившемся на сердце, а Соседка, выслушав его до конца, сказала:

– Вернуть тебе здоровье и силы я не могу, а если б и могла, что толку? Ты все равно так и остался бы здесь. Однако, если захочешь, я могу сделать вот что. Могу переправить твой дух в кого-либо другого, в того, чей дух при смерти. Хочешь, подыщу кого-либо подходящего в твоем родном круговороте? Тогда там окажется один цельный, живой и здоровый человек вместо двух, умирающих порознь, вдали друг от друга.

Более я в тот вечер не рассказал Инклито, Море и остальным ничего, но, согласившись, обнаружил, что стою на коленях у открытого гроба женщины средних лет. Мои ладони и плечи, лицо и шея обильно кровоточили, а рядом, под рукой, лежал старый, источенный, испачканный кровью нож. Кроме меня, в убогом домишке, куда меня занесло, не оказалось никого живого и ни единой целой, не сломанной, не разорванной вещи.

Оставив умершую в гробу, я поднялся на ноги, распахнул дверь и вышел наружу, в круговорот. Судя по несколько сузившейся линии Длинного Солнца, время едва-едва перевалило за полдень.