Однажды, в давние-давние времена, жили да были две маленькие девочки. Жили они по соседству, можно сказать, в двух шагах, но очень, очень далеко от других. Случилось все это, наверное, вскоре после прибытия первых посадочных шлюпок, когда народу здесь было всего ничего и здешние земли еще не успели заселить как следует. Одна из девочек была очень хорошей, добросердечной, зато другая – лгуньей, мошенницей и воровкой. Однако ж, несмотря на все это, играли они вместе чуть ли не каждый день: куда денешься, если играть больше не с кем?

С прибытием новых шлюпок народу вокруг поприбавилось, но к тому времени девочки уже привыкли друг к дружке. Привыкли и по-прежнему играли вдвоем, малость подросшие, однако сдружившиеся еще крепче, хотя никто не мог в толк взять, отчего, если одна такая хорошая, а другая – сквернее некуда.

Казалось бы, такие разные, а вот поди ж ты…

Между тем крохотное поселение где-то у демонов в пазухе… то есть настолько далекое, что и соседним не назовешь, заметно разрослось. Разрослось и тут же ударилось в политические дрязги – без этого в поселениях, похоже, совсем никак. Отца хорошей девочки тоже угораздило в них ввязаться, однако победа осталась за другой стороной, и поселение наложило лапу на его земли, а ему с семейством велело убираться вон. Хорошая девочка повела себя так храбро, держалась с таким достоинством, что даже отцовские ненавистники восхищались ею, толковали насчет «благородства ее духа» наперебой.

Однако скверная девочка расплакалась горько и безутешно. Помогла семейству подруги собрать вещи, трудясь усерднее всех, и всех ее родных завалила подарками. Правда, немало подаренных им красивеньких безделушек на самом-то деле вернула обратно, потому что сама же когда-то все это из дома подружки перетаскала к себе, но и собственных вещей, даже самых для нее дорогих, раздарила немало. А когда они отправились в путь, горько плача, шла за повозкой, а с наступлением ночи, как только уезжающие начали готовиться к ночлегу у обочины, обняла напоследок подружку и назад пошла, к дому.

Устала она порядком, так что шагала медленно. Вот и ночь уже миновала, и солнце взошло, а до дома еще далеко. Тут одна старуха, знавшая обе семьи, вышла на двор подоить корову, увидела, что скверная девочка еле ноги волочит, зазвала ее к себе, усадила за стол, завтраком с ней поделилась.

Поболтали они о том о сем, а после старуха и говорит:

– Я тебя, Мора, сызмальства знаю, и такой скверной, себялюбивой девчонки в жизни еще не видела. Скажи-ка мне, будь добра, что на тебя такое нашло?

– Ну да, верно, – отвечает скверная девочка, – я вправду себя люблю больше всех… а она мне единственной подругой была.

– Я уже слышала эту историю, – заявила Фава.

– Сквер-рная! Др-рянь!

– Только наоборот. Ты все перепутала.

Мора отрицательно покачала головой:

– Нет, я по правде все рассказала. Бывает, правду говорят даже врушки вроде меня.

Самую середину ее левой щеки украшает то ли родинка, то ли бородавка, и, потеряв бдительность, заглядевшись на нее, а выражение лица упустив из виду, можно здорово просчитаться.

– А мне нравится, как Мора все это рассказала, – объявила мать хозяина дома. – Люди из сказок да притч обычно либо скверны во всем, либо во всем хороши, а у Моры говорится, что даже самый скверный человек порой способен на добрые чувства, и я с ней согласна полностью.

Очевидно, о подлинном смысле рассказа внучки она даже не подозревала.

– Кто следующий? Может, ты, Фава? – спросил Инклито, однако, заметив ее неохоту, пожал плечами. – Ладно, если уж так, давай я сам продолжу.

Фава энергично, истово закивала.