С тех пор как Ёсихару Миура устроился работать учителем, находить время на себя стало для него практически непосильной задачей. По будням его расписание было забито уроками, кроме того, во второй половине дня приходилось проводить клубные занятия и профориентационные консультации. Только после этого Миура мог наконец приступить к бумажной работе, за которой засиживался до позднего вечера.
А в выходные он, невзирая на усталость, устраивал вылазки на природу с семьей: ставил палатку, разводил костер, готовил барбекю. Но и это еще не все. Попав в неприятности, друзья всегда обращались за советом к Миуре: он часами выслушивал их проблемы, помогал найти работу или раздобыть денег. Ученики, семья, друзья… Он делал все, чтобы они были счастливы, и ничего не просил взамен.
Но было несколько дней в году, которые Миура посвящал только себе: тогда он поднимался на гору недалеко от дома и рисовал открывающиеся оттуда виды. Этими моментами он дорожил как бесценным сокровищем. И сегодня был как раз один из таких дней.
Только… в этот раз перед глазами Миуры разверзнулся настоящий ад. Душераздирающий пейзаж, который заставил мужчину отречься от всего, во что он верил. Он достал из кармана ручку. Ему нужно рисовать. Он должен зарисовать эту картину.
Ради…
21 сентября 1992 года на склоне горы К в префектуре Л был обнаружен труп мужчины. Им оказался местный житель, сорокаоднолетний мужчина по имени Ёсихару Миура, работавший учителем ИЗО в старшей школе.
На теле жертвы обнаружили многочисленные ножевые ранения и следы побоев. Было заведено дело об убийстве. Полиция установила, что Миура ушел на гору К в двухдневный поход: он собирался провести там 20 и 21 сентября.
На месте преступления был обнаружен рисунок, предположительно сделанный самим Миурой.
Свидетель, первым обнаруживший труп
«Я лесничий горы К. Утром двадцать первого числа я поднимался наверх, чтобы проверить состояние туристической тропы. И вдруг заметил: на земле лежит человек… Простите… Как только вспоминаю об этом, сразу мутить начинает. Картина была жуткая… Да, я сразу спустился к подножию горы и позвонил в полицию. Я слышал, тот мужчина работал школьным учителем? Совсем молодой был… И жена с ребенком как теперь без него?.. Жалко их».
Ученица Ёсихару Миуры
«Да, я президент художественного клуба, который курировал покойный господин Миура. Он много нам помогал. Что я могу о нем сказать?.. Честно говоря, мне он не нравился. Точнее, я его терпеть не могла. Да и не только я… Не думаю, что хоть кто-то из ребят в нашей школе хорошо к нему относился. Понимаете, он был очень вспыльчивым… Наверное, он хотел казаться темпераментным, но мы все считали его просто неуравновешенным. Во время дополнительных уроков, которые учитель Миура проводил для членов клуба, на меня он тоже постоянно кричал и ругался… Мне каждый раз становилось не по себе… Да, его смерть – это, конечно, большое потрясение… Но… не могу сказать, что мне будет его не хватать…»
Жена Ёсихару Миуры
«У вас есть вопросы относительно… смерти моего мужа? Мне все еще тяжело поверить, что это случилось на самом деле. Честно говоря, у нас с мужем были натянутые отношения. Мы часто ссорились, потому что по-разному смотрели на воспитание сына. Например, наш мальчик любит проводить время дома за книгой, а муж вечно таскал его с собой в походы или на барбекю на природе. Сыну никогда все это не нравилось. Муж исходил только из собственных интересов, при этом хвастал, какой он внимательный отец. Хотя желания собственного сына его совершенно не волновали… Простите. Я не хотела жаловаться… Думаю, мне нужно немного времени, чтобы почувствовать скорбь. Мне многое в нем не нравилось, но все-таки это был мой муж и отец моего ребенка».
Друг Ёсихару Миуры
«Мы с Миурой дружили со студенческих времен. Он много раз выручал меня, даже после выпуска. Миура предложил мне приходить раз в неделю в школу, где он работал, и вести занятия в художественном клубе в качестве внештатного преподавателя. Да, именно он устроил меня на подработку. Хотел помочь, потому что знал, сколько я получаю на основной работе. Так и сказал: „Соглашайся, дополнительные деньги тебе не помешают“. Да, за это я, конечно, ему благодарен. Но… Нравился ли он мне как человек?.. Трудно сказать. Миура был очень наглым, мог, например, ни с того ни с сего позвонить и сказать „айда завтра в поход“ или „пошли в бар“. Ему даже в голову не приходило, что у меня могут быть другие дела. Хотя я мог и отказаться… Миура действительно много для меня сделал; наверное, с моей стороны некрасиво говорить, что он был мне неприятен».
Источник: ежедневная газета префектуры Л «Вестник Л», Исаму Кумаи
Префектура Л, главный офис редакции ежедневной региональной газеты «Вестник Л»
Девятнадцатилетний Сюнскэ Ивата судорожно сглотнул, глядя на массивную папку перед собой. На обложке значилось: «Материалы по делу об убийстве учителя ИЗО на горе К (1992 г.)». Внутри были собраны данные о зверском убийстве, которое произошло три года назад.
Рядом раздался голос его начальника Кумаи:
– Ну что, Ивата, готов?
– Д-да…
– Тогда поехали.
С этими словами Кураи распахнул папку.
Сюнскэ Ивата устроился в редакцию газеты «Вестник Л» только в этом году. Три года назад под влиянием определенных обстоятельств он загорелся идеей стать журналистом и, окончив школу, тут же пришел на порог редакции газеты «Вестник Л». На собеседовании он с жаром заявил: «Я хочу добиваться правды и рассказывать о ней людям». Кадровику Ивата понравился, – извещение о приеме на работу он получил моментально. «Теперь я смогу стать журналистом!» – обрадовался было Ивата, но счастье его было недолгим – оказалось, юношу определили в административный отдел, не имевший никакого отношения к журналистике.
Только позднее Ивата узнал: среди более трехсот сотрудников редакции газеты «Вестник Л» журналистов – меньше половины. Это так называемый творческий коллектив, элита редакции, в которую входят только самые выдающиеся сотрудники. И все они – люди с высшим образованием. Ивату взяли на работу не за его пламенную страсть к журналистике. Нет, просто-напросто в этот год редакция получила мало резюме от выпускников школ, а им можно платить меньше, чем тем, кто отучился в университете.
Конечно, Ивата понимал: административный отдел очень важен, от него зависит работа всей редакции. Но это его мало утешало. В душе он сокрушался: «Я ведь устроился сюда, чтобы заниматься расследованиями…»
Наставником новоиспеченного сотрудника административного отдела Иваты назначили Исаму Кумаи, проработавшего в редакции двадцать два года кряду. Раньше он входил в творческий коллектив и активно занимался журналистикой.
В те времена он пользовался псевдонимом Медведь-детектив[14]. Кумаи освещал самые сенсационные уголовные дела, и в этом ему не было равных. Но отличал его от коллег вовсе не талант. Трудолюбие и готовность рисковать – вот в чем заключался секрет его успеха. Во всяком случае, так, самодовольно ухмыляясь, утверждал сам Кумаи.
Стоило ему только прознать о новом преступлении, он пулей мчался на место происшествия, даже если на дворе стояла глубокая ночь. Когда Кумаи собирал информацию, ни проливной ливень, ни изнуряющая жара не могли его остановить.
Со временем у него сложились тесные отношения с некоторыми полицейскими, иногда Кумаи удавалось выудить у них сведения, не предназначенные для широкой общественности. На работе он выкладывался на сто процентов и гордился своими успехами. Но три года назад все резко изменилось.
Кумаи занимался очередным расследованием, когда у него обнаружили рак пищевода. Впервые за всю свою карьеру ему пришлось уйти в долгосрочный отпуск. Кумаи был подавлен, когда вынужденно прервал расследование, не доведя его до конца. В то время он занимался делом об убийстве учителя ИЗО на горе К. На склоне горы К убили местного школьного учителя ИЗО Ёсихару Миуру.
Мечтая как можно скорее поправиться и продолжить работу над делом Миуры, Кумаи всерьез принялся за лечение. Его усилия не прошли даром – он смог вернуться в редакцию через два месяца. Только в первый же рабочий день его вызвал к себе директор. Слова начальника прозвучали для Кумаи как гром среди ясного неба.
– Кумаи, ты отлично работал все эти годы. Но ты ведь и сам знаешь, быть журналистом – значит постоянно подвергать себя опасности. Тебе, в твоем нынешнем состоянии, не следует так рисковать. С сегодняшнего дня я перевожу тебя в административный отдел. Тебе пора начать думать не только о работе, но и о себе.
Его вывели из игры… Кумаи, неспособный после болезни на прежнюю самоотверженность, стал как журналист бесполезен. По сути, директор сказал ему именно это.
Кумаи пытался возражать. Он настойчиво просил позволить ему хотя бы довести до конца дело об убийстве на горе К. Но все было тщетно.
С тех пор прошло три года.
Весной 1995 года в административном отделе появился новый сотрудник. Это был молодой парень, выпускник школы по имени Сюнскэ Ивата. Изначально он хотел стать журналистом, но желанию молодого человека не суждено было сбыться: его распределили в административный отдел. Обычная история. Кумаи, конечно, знал: такова участь подчиненных – мириться с самодурством начальников… но все равно искренне сочувствовал парню. Ивата хотел заниматься журналистикой, но не мог… Точно так же, как и сам Кумаи.
Тем не менее в рабочих вопросах он не делал Ивате никаких поблажек. Скрепя сердце Кумаи муштровал своего подопечного, обучая всем премудростям работы административного отдела.
Ивата оказался прилежным учеником: он впитывал знания как губка и меньше чем за полгода превратился из новичка в незаменимого сотрудника.
Только как-то раз в конце рабочего дня к Кумаи, понуро опустив голову, подошел Ивата и сказал:
– Можно с вами посоветоваться?
– Да, а что такое?
– Знаете… Я думаю увольняться.
Кумаи не удивился. Он догадывался, что рано или поздно этот момент настанет.
– И что будешь делать потом?
– Стану журналистом-фрилансером.
– Ах да, ты ведь изначально и хотел заниматься журналистикой…
– Да… Работать в административном отделе интересно, и вам, господин Кумаи, я искренне благодарен. Но есть одно дело, в котором я обязательно должен разобраться. Провести свое расследование как журналист.
– Что за дело?..
– Дело об убийстве учителя ИЗО, которое произошло три года назад на горе К.
– Что?!
Кумаи остолбенел. То самое убийство, мысли о котором до сих пор не давали ему покоя… Почему им интересовался Ивата?..
– Ивата… Ты что, имеешь какое-то отношение к этому делу?
– Да… Ёсихару Миура вел у меня ИЗО в десятом классе. Он был моим любимым учителем.
– Вот как?..
Кумаи не догадывался об этом, хотя проработал с Иватой почти полгода. Возможно, парень специально избегал этой темы… Пожалуй, мало приятного обсуждать, как не стало твоего школьного преподавателя.
– Понятно… Он был хорошим учителем?
– …
– Он был хорошим учителем?
Услышав вопрос Кумаи, Ивата замешкался. Миура имел свои недостатки, и вряд ли его с полной уверенностью можно назвать «хорошим учителем».
– Если честно… Ребята в школе сторонились учителя Миуру. Он строго следил за поведением и дисциплиной, раздавал затрещины нарушителям школьного устава, с криками отчитывал тех, кто разговаривал с ним недостаточно почтительно. Поговаривали, что участникам художественного клуба, который он курировал, доставалось особенно. Господин Миура не был плохим человеком. Да, он относился к работе чересчур ответственно, легко выходил из себя, но… мне кажется, в глубине души он был очень добрым. Он готов был часами общаться с учениками, которые приходили к нему обсудить свои проблемы, а если видел, что над кем-то из ребят издеваются, всегда первым вмешивался и ставил обидчиков на место… У меня у самого в семье была очень непростая ситуация… Учитель Миура много раз меня выручал.
Оказалось, Ивата – сирота, оба его родителя скончались от болезней. Маму он потерял в одиннадцать, а папу – в пятнадцать. Когда не стало отца Иваты, дедушка забрал внука к себе домой. Но его пенсии не хватало на двоих, поэтому мальчику постоянно приходилось где-то подрабатывать. Больше всего в этот период ему помогал его классный руководитель Ёсихару Миура.
– Ивата, знаешь, что это? Премиальный бэнто[15] из супермаркета у станции. Мой любимый, каждый день только его и беру. У меня тут пара лишних упаковок осталась, на, забери домой, поедите с дедушкой.
С этими словами Миура чуть ли не каждый день давал Ивате по две коробки готовых обедов. Благодаря этому Ивате, жившему в нищете, не приходилось голодать.
А как-то раз Ивата извел себя переживаниями: он плохо находил общий язык с людьми и не знал, чем хочет заниматься в будущем. Задержавшись после уроков, парень излил душу Миуре. Наверняка у учителя были и свои дела, но в тот день он провел два с лишним часа, сидя напротив Иваты и обсуждая его проблемы. Под конец Миура сказал:
– Ивата, знаешь, я люблю подниматься на гору К и рисовать. С восьмой станции[16] открывается прекрасный вид на горную гряду. Давай-ка в следующий раз вместе сходим, я тебе покажу. Там ты мигом забудешь про все проблемы!
Миура был суровым учителем. Упрямым, часто несправедливым. Но в то же время он искренне любил своих учеников. И очень серьезно относился к проблемам ребят, которые решались открыть ему свою душу.
Ивата с нетерпением ждал, когда они с Миурой пойдут в горы. Только его желанию не суждено было сбыться. Миура погиб в самом начале осеннего триместра[17], когда Ивата учился в десятом классе.
На протяжении нескольких дней во всех СМИ трубили только об этом убийстве. Ивата пристально следил за расследованием, но найти преступника полиции никак не удавалось. Со временем новости о расследовании стали появляться все реже, а потом и вовсе прекратились.
Ивата не мог смириться с тем, что люди забудут о существовании Ёсихару Миуры, так и не узнав правды о его смерти. Он хотел во что бы то ни стало выяснить, что произошло в тот день на горе К, и понять, почему Миуру убили. Так в 16 лет Ивата и решил стать журналистом. Он подумал, раз СМИ ничего не сообщают об этом деле, он должен сам докопаться до истины.
– Понятно… Ты устроился в газету «Вестник Л», чтобы добиться справедливости для своего учителя? Да, в административном отделе сделать это вряд ли получится…
– Конечно, эта работа мне тоже нравится. Но я… я обязательно должен стать журналистом и выяснить правду об убийстве учителя Миуры.
– Тебя можно понять. Только имей в виду, фрилансер без опыта в журналистике и без связей вряд ли сможет далеко продвинуться в расследовании. К тому же ты останешься без стабильного заработка. На что ты собираешься жить?
– …
– Ну и самое главное… По-моему, журналист из тебя не выйдет.
– Что?! Почему?!
– Ты слишком скованный.
Услышав это, Ивата моментально вскипел:
– Господин Кумаи! Вы что, смеетесь надо мной?! Я же серьезно!
– Почему ты никогда не спрашивал меня об этом деле?
– В смысле?..
– Раньше я работал журналистом, а в административный отдел попал только три года назад. Ты же слышал об этом?
– Да.
– Я никогда этого не упоминал, но тогда я как раз занимался расследованием убийства на горе К.
– Что?! Не может быть!
– Ага. И у меня сохранилась куча материалов по этому делу. За полгода тебе ни разу не пришло в голову, что я могу что-то знать. Раз ты в курсе, что я бывший журналист, почему ни разу даже не попытался ничего у меня узнать об этом деле?
– Просто…
– Постеснялся, потому что я твой начальник? Об этом я и говорю, тебе не хватает уверенности. Настоящий журналист, охотясь за нужной информацией, не остановится ни перед чем, не спасует ни перед одним начальником. Если ты уйдешь во фриланс сейчас, то ничего не добьешься, только обречешь себя на голодную смерть.
Ивата не знал, что ответить.
– Ивата, послушай моего совета. Раз уж ты устроился сюда, не надо все так резко бросать. Тем более что работа тебе не в тягость. А если хочешь узнать больше об убийстве Миуры, я расскажу тебе все, что знаю. Погоди минуту.
Кумаи достал из выдвижного ящика своего стола массивную папку. На обложке значилось:
– Меня и самого это дело очень заинтересовало. Журналистикой уже три года не занимаюсь, а все не могу выкинуть его из головы. Хорошо, что я сохранил папку!
– Вы дадите мне ее посмотреть?
– Да. Только никому не говори!
– Понял.
– И еще… Я должен тебя предупредить. В этой папке во всех деталях описано, как именно убили Миуру. Какие-то вещи ты, возможно, предпочел бы не знать.
В новостях Ивата не раз слышал, что убийство Миуры было совершено с особой жестокостью, но не знал подробностей и был бы рад оставаться в неведении. Но он уже решил для себя, что должен выяснить всю правду о смерти учителя, так что отступать нельзя. Ивата судорожно сглотнул.
– Ну что, Ивата, готов?
– Д-да…
– Тогда поехали.
Листая материалы, Кумаи принялся рассказывать о деталях дела:
– 20 и 21 сентября 1992 года Миура планировал провести на горе К. 20-е число было воскресеньем. А 21 сентября – годовщина основания вашей старшей школы. Тебе, как выпускнику, это наверняка хорошо известно. Так вот, Миура решил воспользоваться тем, что у него выдалось два выходных подряд, и пойти в горы. Хотя перед этим, утром воскресенья, ему предстояло еще поработать.
Ему предстояло провести занятие художественного клуба. Похоже, Миура собирался отправиться в поход сразу после этого урока.
Он вышел из дома примерно в 07:40 и на машине поехал в школу. С собой он взял рюкзак с походным снаряжением: по словам его супруги, Миура сложил туда быстросборную палатку, спальный мешок, фонарик, флягу и еще какие-то мелочи, которые могут пригодиться в горах. А также карандаши и альбом для рисования.
В школу Миура прибыл в 07:50. Не заходя в учительскую, он направился сразу в кабинет ИЗО и провел индивидуальный урок для ученицы двенадцатого класса[18] по фамилии Камэйдо.
– Индивидуальный урок? У него же планировалось занятие с художественным клубом?
– Да, но из-за жестокого нрава Миуры ряды членов клуба сильно поредели.
– А… Да, я, кажется, слышал историю, как в клуб записалось десять человек и никто из них не продержался и месяца… и что-то еще в этом духе.
– Да, на тот момент в клубе вообще не числились десятиклассники: был ученик из одиннадцатого класса и еще один из двенадцатого, та самая Камэйдо.
– Художественный клуб из двух человек…
– В тот день одиннадцатиклассник не пришел на урок, потому что был на похоронах кого-то из родственников. Так и получилось, что в воскресенье присутствовала только Камэйдо.
– И Миура все равно решил не отменять занятие…
– Да, порядки в клубе были спартанские. Миура говорил, что готов проводить уроки даже с одним человеком. Я как-то раз общался с Камэйдо, она рассказывала, что на дух не переносила Миуру. Похоже, он держал членов клуба в строгости. Расшифровка моего разговора с Камэйдо тоже есть в папке, можешь потом почитать.
«Что я могу о нем сказать?.. Честно говоря, мне он не нравился. Точнее, я его терпеть не могла. Да и не только я… Не думаю, что хоть кто-то из ребят в нашей школе хорошо к нему относился. Понимаете, он был очень вспыльчивым… Наверное, он хотел казаться темпераментным, но мы все считали его просто неуравновешенным. Во время дополнительных уроков, которые учитель Миура проводил для членов клуба, на меня он тоже постоянно кричал и ругался… Мне каждый раз становилось не по себе…»
– Между делом Миура рассказал Камэйдо, что во второй половине дня собирается подняться на гору К.
– Занятие клуба закончилось в час дня. После него Миура сразу же сел в машину и поехал к ближайшей станции, которая находилась между школой и горой К. Из школы можно доехать до горы и напрямую, но у Миуры была пара дел на станции. Во-первых, ему нужно было закупить продукты в супермаркете. А во-вторых, встретиться с неким Тоёкавой, который жил неподалеку от станции.
– С Тоёкавой?.. Это еще кто?..
– Университетский друг Миуры. Ну, то есть как – друг… Сам он о Миуре отзывался неприязненно.
«Мы с Миурой дружили со студенческих времен. Он много раз выручал меня, даже после выпуска. Миура предложил мне приходить раз в неделю в школу, где он работал, и вести занятия в художественном клубе в качестве внештатного преподавателя. Да, именно он устроил меня на подработку. Хотел помочь, потому что знал, сколько я получаю на основной работе. Так и сказал: „Соглашайся, дополнительные деньги тебе не помешают“. Да, за это я, конечно, ему благодарен. Но… Нравился ли он мне как человек?.. Трудно сказать. Миура был очень наглым, мог, например, ни с того ни с сего позвонить и сказать „айда завтра в поход“ или „пошли в бар“. Ему даже в голову не приходило, что у меня могут быть другие дела».
Накануне… То есть в субботу вечером Миура позвонил Тоёкаве и позвал его вместе сходить в двухдневный поход на гору К. Обычно Тоёкава поддерживал все затеи Миуры, но именно в этот раз отказался. Оно и неудивительно: Тоёкава работал в обычной компании, выходного в понедельник у него не было, так что пойти в поход с ночевкой он никак не мог. Но, узнав об этом, Миура продолжил стоять на своем.
– Да ладно?
– Вот что он придумал: они вместе начнут подниматься на гору, а Тоёкава в тот же день, не доходя до вершины, развернется обратно.
– Значит, Миура хотел, чтобы Тоёкава составлял ему компанию хотя бы половину пути?.. Как-то это… эгоистично.
– В итоге Тоёкава согласился сходить на гору в воскресенье. Миура с Тоёкавой встретились у станции и вместе пошли в магазин закупить еды для похода. Миура взял булочку с начинкой из сладкой бобовой пасты, сэндвич со свиной отбивной в панировке и премиальный бэнто.
07:40 – Выезд из дома
07:50 – Прибытие в школу
08:00 – Начало занятия
13:00 – Отъезд из школы
13:10 – Встреча с Тоёкавой у станции
Покупки в супермаркете
13:30 – Прибытие на гору К
Начало восхождения
Закончив с покупками, мужчины сели в машину и направились к горе К. Прибыв на место в половине второго, они оставили машину на стоянке у подножия и начали свое восхождение по тропе. Кстати, Ивата, а ты сам когда-нибудь бывал на горе К?
– Да, давно, с отцом. Мы тогда дошли до четвертой станции. Маршрут несложный даже для ребенка.
– Согласен. Я сам несколько раз на нее поднимался, пока собирал материалы для расследования. Склон пологий, идти одно удовольствие. К тому же вдоль тропы натянут трос, с пути не собьешься. Где-то до середины дорога хорошо обустроена, поэтому среди местных гора К очень популярна, людей там всегда встречается довольно много. Впрочем, она полюбилась туристам не только благодаря простоте маршрута.
На четвертой и восьмой станциях расположены зоны отдыха, которые называют «площадями». Та, что на четвертом уровне, оборудована столами, там можно устроить привал и поесть. А площадь на восьмом уровне идеально подходит для того, чтобы разбить палатку.
В 14:30 Миура с Тоёкавой добрались до первой площади и пообедали. Миура съел премиальный бэнто, который купил в супермаркете. Запомни, это важно. После еды они взялись за рисование на площади, а закончили к 15:30. Затем Тоёкава двинулся в обратный путь, а Миура продолжил восхождение: в тот день он планировал дойти до восьмой станции.
После этого несколько туристов, спускавшихся с вершины, видели Миуру, поднимавшегося вверх по склону. В последний раз он был замечен неподалеку от шестой станции около 16:00. От шестой до восьмой станции идти не меньше часа – там подъем достаточно крутой. Так что можно предположить, что Миура добрался до восьмой станции после семнадцати часов.
13:00 – Отъезд из школы
13:10 – Встреча с Тоёкавой
Покупки
13:30 – Прибытие на гору К
Начало восхождения
14:30- Прибытие на четвертую станцию
Обед и рисование на пленэре
15:30 – Прощание с Тоёкавой
Продолжение восхождения
16:00 – Замечен около шестой станции (последний раз, когда Миуру видели живым)
09:00 – Обнаружение трупа
А на следующий день примерно в девять утра мужчина, поднявшийся на восьмую станцию, обнаружил тело Миуры на площади.
– Как этот мужчина оказался там в такую рань?
– Он был лесничим горы К. Ему сообщили о неполадке на восьмой станции, вот он и пришел посмотреть, в чем дело. Как я уже говорил, вдоль горной тропы натянут трос. Он крепится к деревянным столбикам, и один из них накануне сломался… В воскресенье днем студенты из университетского кружка альпинистов дурачились во время подъема, и кто-то из них нечаянно пнул столбик ногой, отчего тот треснул.
– Ничего себе дурачились!
– Спустившись, ребята быстро поняли, что поступили нехорошо, поэтому позвонили в администрацию горного комплекса и извинились. К телефону подошел как раз лесничий. Разговор состоялся в одиннадцатом часу, поэтому лесничий решил осмотреть поломку завтра утром. В итоге именно ему не повезло первым обнаружить тело Миуры.
«Утром двадцать первого числа я поднимался наверх, чтобы проверить состояние туристической тропы. И вдруг заметил: на земле лежит человек… Простите… Как только вспоминаю об этом, сразу мутить начинает. Картина была жуткая… Да, я сразу спустился к подножию горы и позвонил в полицию».
Мужчина спустился с горы и связался с полицией. Днем начался осмотр места происшествия: на площади обнаружили рюкзак с удостоверением личности на имя Миуры, а на стоянке у подножия – его машину. Из этого полиция и заключила, что найденное на горе К тело принадлежит именно ему.
– Заключила?
– На тот момент невозможно было однозначно что-либо утверждать. Тело убитого страшно изуродовали. Говорят, нельзя было не то что черты лица разобрать, а даже определить пол. Да что там… То, что увидела полиция, лишь отдаленно походило на тело человека.
– Ого… его убийство было настолько жестоким…
– Я слышал, судмедэксперты насчитали более двухсот ножевых ранений и ушибов от ударов камнями.
– Более двухсот…
– Я знаю только две причины, которые могут толкнуть убийцу на такое зверство: либо это желание сделать невозможным опознание трупа, либо лютая ненависть. Как ты думаешь, что в данном случае более вероятно?
– Если б убийца не хотел, чтобы труп опознали, он бы не стал оставлять на месте преступления удостоверение личности господина Миуры. Тогда… Мне кажется, дело в ненависти…
– Именно. Скорее всего, убийца всей душой ненавидел Миуру.
Ивату пробил холодный пот. Ненависть, которая заставила убийцу нанести более двухсот ударов… Чем Миура заслужил такое?!
– Кстати, а когда именно убили учителя Миуру?
– О, это следствию удалось установить довольно точно. Ввиду тяжких телесных повреждений проводить вскрытие оказалось крайне сложно, но, к счастью, если можно так выразиться, в желудке обнаружили непереваренные остатки пищи. Это было содержимое премиального бэнто. На переваривание пищи нашему организму требуется три часа, после этого в желудке ничего не остается. Но если человек умирает до того, как процесс переваривания завершился, работа желудка прекращается, а остатки пищи остаются лежать в нем.
По степени расщепления пищи можно определить, через сколько времени после еды наступила смерть. Что касается Миуры, предположительно он скончался через два с половиной часа после последнего приема пищи. Премиальный бэнто он съел около 14:30. Прибавляем два с половиной часа… Получается, его убили где-то в 17 часов.
– Понятно… Что?.. Погодите! Но ведь когда учитель Миура пришел на восьмую станцию, был уже шестой час.
– Да. Выходит, Миуру убили сразу после того, как он добрался до восьмой станции.
07:40 – Выезд из дома
07:50 – Прибытие в школу
08:00 – Начало занятия художественного клуба
13:00 – Конец занятия и отъезд из школы
13:10 – Встреча с Тоёкавой у станции
Покупки в супермаркете
13:30 – Прибытие на гору К
Начало восхождения
14:30 – Прибытие на четвертую станцию
Обед и рисование на пленэре
15:30 – Прощание с Тоёкавой
Продолжение восхождения
16:00 – Замечен около шестой станции (последний раз, когда Миуру видели живым)
~ 17:00 – Прибыл на восьмую станцию
Был тут же убит
09:00 – Обнаружение трупа
– Ивата, теперь, когда ты узнал подробности этого дела… Что ты можешь сказать об убийце?
– Хм-м-м… Он сильно ненавидел учителя Миуру, судя по состоянию трупа. А значит, преступник был с ним знаком.
– Верно. Конечно, иногда и перепалка со случайным прохожим может закончиться убийством, но более двухсот ударов с этой версией не вяжется. Нет, Миура и преступник были знакомы. Причем достаточно близко.
– А еще преступник должен был знать, что в воскресенье учитель Миура собирается на гору К. Получается, из названных лиц под подозрение попадают… Супруга Миуры, Камэйдо из художественного клуба и Тоёкава.
– Точно. Возможно, конечно, изначально были и другие подозреваемые, но, поскольку полиция была уверена, что Миура и убийца состояли в близких отношениях, они сосредоточили свое внимание именно на этих троих. Когда их алиби проверили, подозреваемый остался только один.
– Что?!
– Подожди, обо всем по порядку. Тоёкавой, который сопровождал Миуру до четвертой станции, мы займемся чуть позже. Сначала обсудим алиби двух других подозреваемых. От города, где они обе жили, до восьмой станции на горе К добираться три часа, не меньше.
– Раз убийство совершили в пять вечера, выходит, обеим подозреваемым достаточно было иметь алиби на любое время в промежутке с двух часов до восьми, чтобы доказать свою невиновность.
– Ах да, в этом деле есть еще одна зацепка. Из рюкзака Миуры пропало несколько вещей: спальный мешок, булочка с бобовой пастой и сэндвич со свиной отбивной в панировке. Булочку и сэндвич Миура купил в магазине у станции вместе с премиальным бэнто. Скорее всего, он планировал съесть их на ужин в воскресенье и завтрак в понедельник, но умер, так и не успев этого сделать. На вскрытии остатки булок и сэндвича в желудке обнаружены не были. Выходит, их забрал с собой преступник.
– Убийца украл спальный мешок и еду… Он что, провел ночь на горе и спустился вниз уже утром?
– Логично предположить, что да. Но тогда вот что странно: Миура взял с собой и фонарик, и флягу с питьевой водой, и палатку, и еще какое-то походное снаряжение. Однако ничего из этого преступник не забрал. Получается, эти вещи у убийцы были с собой. Так тщательно подготовиться и при этом забыть взять с собой спальный мешок и еду, без которых в походе никак не обойтись, – это очень странно, тебе не кажется?
– И правда… Тогда почему…
– Думаю, чтобы сбить с толку полицию. Вот и ты попался на крючок преступника. Наверняка он украл у Миуры еду и спальный мешок только затем, чтобы заставить всех думать, будто провел на горе К всю ночь, а вниз спустился следующим утром.
– Вот как? То есть преступник хотел убедить следствие в том, что переночевал на горе К, найти себе алиби на это время и тем самым отвести от себя подозрения?
– Ага. Но такие дешевые уловки полиция видит насквозь. Следствие разгадало замысел преступника и выделило два промежутка времени: «период А» – с 14 до 20 часов, и «период Б» – с 20 часов и до следующего утра. При этом наличия алиби в период А было достаточно, чтобы признать подозреваемого невиновным. В то время как алиби только на период Б, наоборот, вызывало подозрение: оно могло оказаться прикрытием настоящего преступника. В итоге следствие пришло к выводу, что супруга Миуры и Камэйдо не могли совершить убийство.
В день убийства около восемнадцати часов супруга Миуры ходила вместе с одиннадцатилетним сыном за продуктами в местную овощную лавку. Кроме того, следующим утром, где-то в седьмом часу, соседи видели, как она прибирается на своем крыльце. Далее, Камэйдо. Она в день убийства в шестнадцать часов звонила подруге из дома по стационарному телефону. Это подтверждают показания подруги и история звонков.
– Тогда выходит, что убийца… Тоёкава.
– Да, полиция активно отрабатывала эту версию и выяснила кое-что интересное. Не нашлось ни одного свидетеля, который бы видел, как Тоёкава спускается с горы после того, как он попрощался с Миурой на четвертой станции.
– Что?!
– Так что вполне возможно, в воскресенье Тоёкава остался на горе К.
– И он пошел вслед за господином Миурой, так получается?
– Не-е-ет, этого тоже никто не видел. Тоёкава, так сказать… Просто исчез с четвертой станции. Полиция предполагает, что, попрощавшись с Миурой, он направился к восьмой станции, но двигался не по туристической тропе, а каким-то другим маршрутом.
– Там есть другие маршруты?
– Вдоль склона тянется крутая звериная тропа, впрочем, для взрослого человека подняться по ней на составит особого труда. Насколько я знаю, если постараться, по ней можно дойти до восьмой станции примерно за то же время, которое займет подъем по туристической тропе. В общем, вырисовывается такая картина: попрощавшись с Миурой, Тоёкава сошел с туристического маршрута и добрался до восьмой станции, следуя по звериной тропке, там убил Миуру, забрал его спальный мешок и еду и в тот же день спустился с горы. А следующим утром, около семи утра, уже желал соседям хорошего дня.
– Наличие алиби только в период Б… вызывает дополнительные подозрения, да?
Все в рассказе Кумаи указывало на то, что убийцей был именно Тоёкава. Однако…
– Господин Кумаи… Но ведь по этому делу так никого и не задержали. Почему полиция не арестовала Тоёкаву?
– Не смогла. Все, что я тебе рассказал, – это предположения следствия. Насколько мне известно, ордер на арест полиции так и не выдали, оснований оказалось недостаточно.
– Несмотря на все подозрения в отношении Тоёкавы?
– Лишь подозрений недостаточно. Будь у следствия хоть одна серьезная улика, дело другое. Но, к сожалению, никаких доказательств виновности Тоёкавы найти так и не удалось. К тому же есть и другая загвоздка. Мотив. Да, мы знаем, что Тоёкава относился к Миуре с неприязнью. Но разве этого достаточно, чтобы совершить жестокое убийство?.. Вряд ли.
– Подозреваемых было только трое?
– Точно не знаю… Пока шло расследование, я лег в больницу, поэтому не в курсе подробностей, но раз никого в итоге не арестовали… значит, было некого…
Листая папку, Кумаи бормотал себе под нос:
– Конечно, можно решить, что тут поработал очередной маньяк. Если бы не еще одна любопытная деталь.
На странице, которую открыл Кумаи, виднелось два изображения.
– Что это?..
– В рюкзаке, обнаруженном на месте преступления, лежал исписанный альбом для рисования. Вот фотографии двух рисунков из этого альбома, которые, как предполагает полиция, Миура сделал в день своей смерти на площади у четвертой станции.
– Но… Что в них необычного?
– В них – ничего. А вот последний рисунок Миуры, который он сделал на восьмой станции, вызывает вопросы.
Кумаи перелистнул станицу. Взглянув на новое изображение, Ивата не сразу поверил своим глазам. Перед ним была фотография неаккуратного, кривоватого наброска. Было сложно поверить, что его автором мог оказаться такой опытный художник, как Миура.
– Это точно… работа учителя Миуры?
– Да, вне всяких сомнений… Видимо, он изобразил вид на горную гряду, который открывается с площади у восьмой станции.
Как ты, я уверен, хорошо знаешь, гора К расположена на границе между территорией города и горной местностью. Если подняться на нее, как раз с восьмой станции открывается вид на горную гряду. Миура очень любил этот пейзаж, он много раз поднимался на гору К, чтобы его нарисовать.
«Ивата, знаешь, я люблю подниматься на гору К и рисовать. С восьмой станции открывается прекрасный вид на горную гряду».
– Да, учитель мне говорил. Но все же… этот рисунок…
– Странно, да? Он совсем не похож на остальные работы Миуры. А еще он сделанна обратной стороне чека.
– В кармане штанов Миуры нашли кошелек: внутри оказался чек из магазина у станции, куда он заходил днем воскресенья, с рисунком на обороте. По отпечаткам пальцев на чеке и некоторым другим признакам криминалисты установили, что рисунок выполнил сам Миура, пользуясь шариковой ручкой, которую он всегда носил в кармане. Набросок получился не особо аккуратным, но небрежным назвать его тоже нельзя. Когда я поднялся на восьмую станцию, чтобы посмотреть на пейзаж своими глазами, оказалось, он выглядит примерно так же, как на наброске Миуры.
Высота каждой из гор, их взаимное расположение, углы наклона, даже антенны, установленные на нескольких вершинах, – все это Миура скрупулезно перенес на свой рисунок. Видимо, он хотел запечатлеть этот пейзаж как можно точнее. Он даже использовал метод сетки.
– Метод сетки… Что это?
– Посмотри на фотографию внимательно. Видишь линии сгибов?
– И правда… Похоже, учитель несколько раз сложил этот листочек пополам.
– Я в живописи не специалист, поэтому раньше и сам не знал, но оказывается, когда художнику нужно сделать копию некоего объекта или изображения, он прежде всего размечает лист вертикальными и горизонтальными линиями. Получается сетка, которая помогает сделать ровный, точный рисунок.
– То есть, несколько раз сложив листик пополам, учитель Миура таким образом сделал разметку?..
– К такому выводу пришла полиция. Вообще, если внимательно рассмотреть рисунок, можно заметить, что он сделан четко по этим линиям.
– Но почему на обороте чека?..
– Хороший вопрос, у Миуры ведь был с собой альбом для рисования. Тем не менее он им не воспользовался. Как думаешь, по какой причине?
У Иваты возникло жуткое предположение.
– Потому что не был в состоянии достать его из рюкзака?..
– Именно. Я думаю, вот как все было: когда Миура поднялся на восьмую станцию, на него напали и приставили к телу какое-то холодное оружие вроде ножа. Некоторое время преступник и жертва молча смотрели друг на друга. В это время Миура достал из кармана чек с ручкой и, дрожа от ужаса, начал рисовать пейзаж за спиной нападавшего… Пейзаж горной гряды. А когда закончил, его убили.
Действительно, как еще можно объяснить наличие рисунка на месте убийства? Но все же версия Кумаи звучала крайне неубедительно. Почему, когда к телу Миуры приставили нож, он начал рисовать горы вместо того, чтобы попытаться убежать? Ивату осенила догадка.
– Учитель Миура точно сделал этот рисунок незадолго до смерти?
– В смысле?
– Он ведь много раз бывал на восьмой станции. Что, если он носил в бумажнике набросок, который сделал когда-то давно?
– Нет, это невозможно. Я ведь уже говорил, помнишь? Рисунок выполнен на обороте чека с покупками, которые Миура сделал в магазине у станции в тот самый день.
– Эх… Понятно…
– И еще… Присмотрись. Видишь на переднем плане три столбика? Это те самые, к которым крепится трос, натянутый вдоль туристической тропы. Ты заметил, что центральный столбик погнулся?
– Да… А! Получается…
– Вспомнил? Днем в день смерти Миуры студенты из кружка альпинистов поломали столбик на восьмой станции. Это он и есть. Столбик накренился за несколько часов до убийства Миуры.
– Раз на рисунке столбик сломан… Значит, учитель и правда сделал его в последние минуты жизни.
– Да. Причем времени у него было катастрофически мало: Миуру ведь убили почти сразу после того, как он поднялся на восьмую станцию.
Миура начал рисовать горную гряду, когда на него напал убийца. Что он хотел этим сказать?!
– Может, этот набросок – намек на личность убийцы?..
– Как знать. Но лучше бы Миура изобразил его портрет. Хотя от такой улики преступник бы, скорее всего, избавился.
– Это точно…
Получается, Миура специально сделал свое послание неочевидным – он надеялся, что в таком случае преступник его не тронет. Но возникает вопрос: почему убийца вообще решил оставить набросок Миуры на месте преступления? Да, там не было ни имени, ни портрета, но тем не менее. Если твоя жертва перед смертью делает странный рисунок, разве не разумнее уничтожить его на всякий случай?
Кумаи прервал размышления Иваты:
– Это в целом все, что мне известно по делу Миуры. Ну, уже поздно, нам пора по домам.
Вернувшись в корпоративное общежитие, Ивата тут же растянулся на полу своей унылой тесной комнатушки. У него никак не шел из головы рисунок Миуры, и особенно метод сетки.
На рисунках в альбоме никаких линий не было. Значит, обычно Миуре не требовалась разметка. Так почему она понадобилась ему именно для этого наброска? Почему ему настолько важно было точно изобразить очертания гор?
Момент со складыванием листочка пополам несколько раз тоже очень любопытный. Раз Миура хотел сделать разметку, гораздо проще провести линии ручкой. К чему мучиться, несколько раз складывая маленький клочок бумаги?.. Чем больше Ивата размышлял, тем меньше понимал, что к чему.
Он тихонько вздохнул и повернулся на другой бок. Тут ему на глаза попался календарь, висевший на стене. Оказалось, до сентября оставалось всего несколько дней. А значит, со смерти Миуры прошло почти три года.
«Ивата, знаешь, я люблю подниматься на гору К и рисовать. С восьмой станции открывается прекрасный вид на горную гряду. Давай-ка в следующий раз вместе сходим, я тебе покажу. Там ты мигом забудешь про все проблемы!»
«Может быть, подняться в сентябре на гору К?» Ивате захотелось своими глазами увидеть пейзаж, который так полюбился Миуре.
20 сентября (воскресенье)
07:40 – Выехал из дома
07:50 – Прибыл в школу
08:00 – Начал занятие художественного клуба
13:00 – Закончил занятие и выехал из школы
13:10 – Встретился у станции с Тоёкавой
Закупился в супермаркете
13:30 – Приехал к горе К
Начал восхождение
14:30 – Прибыл на четвертую станцию
Пообедал
Рисовал на пленэре
15:30 – Попрощался с Тоёкавой
Продолжил восхождение
~ 17:00 – Прибыл на восьмую станцию
Изобразил горный пейзаж на обороте чека
Был тут же убит
21 сентября (понедельник)
09:00 – Тело Миуры обнаружено лесником
Более двухсот ударов → мучительная смерть?
Исчезновение спального мешка и еды → ложное алиби?
Горный пейзаж на обратной стороне чека → зачем?
На следующий день, сидя за рабочим столом, Ивата раскрыл свою записную книжку. В ней он коротко записал основные сведения об убийстве Миуры, которые узнал от Кумаи накануне. Как ни крути, больше всех подозрений вызывал Тоёкава. Но веских улик против него полиция не нашла, к тому же, по словам Кумаи, мотива убивать Миуру у него не было.
Мотив… Ивата вчера думал о нем. Что, если Тоёкаву втайне снедала злоба к Миуре? Миура с Тоёкавой познакомились, будучи студентами художественного университета, и поддерживали дружеские отношения больше двадцати лет. За это время в сердце Тоёкавы могла зародиться ненависть. Она росла и крепла, пока, наконец, не дала плоды… Нужно поговорить с Тоёкавой и как следует расспросить его.
Тут сзади подошел Кумаи и похлопал Ивату по плечу.
– Работа кипит?
– Да вот, пытаюсь разобраться во всем, что вчера от вас узнал.
– Ясно-о-о… Кстати, а что насчет твоих планов? Все также думаешь увольняться?
– А… Нет, пожалуй, еще немного поработаю.
– Ага… Это правильно. От стабильной зарплаты в наше время не стоит отказываться. Фрилансом заняться ты всегда успеешь, куда спешить.
– Я как раз об этом хотел с вами посоветоваться. Я ведь все равно могу заниматься журналистикой по выходным, как вы считаете?
– Что?
– Моей работе в редакции это не помешает. Я хочу довести до конца расследование убийства учителя Миуры. Буду заниматься этим только в свободное от работы время. Не от лица газеты «Вестник Л», а как частное лицо.
– Довести до конца… Как именно ты планируешь действовать?
– Думаю, нужно поговорить с Тоёкавой. Узнать, что он на самом деле думает про господина Миуру. Я хочу лично расспросить его и понять, мог ли у него быть мотив.
Кумаи немного помолчал, а потом с серьезным видом ответил:
– Можешь, конечно, с ним встретиться, главное – в редакции никому об этом не говори. Но лично я против.
– Почему?..
– Посуди сам. Да, Тоёкаву так и не арестовали, но все же именно он может оказаться убийцей. А ты хочешь прийти к нему и сказать: «Я расследую убийство Миуры. Вы его ненавидели?» Вдруг он испугается, как бы ты не узнал лишнего? Тогда твоя жизнь окажется под угрозой.
– …
– Журналистам приходится регулярно подвергать себя опасности, поэтому они должны уметь себя защищать. Этот навык не появляется сам собой, тут нужен опыт, а у тебя его пока нет – ни журналистского, ни жизненного. Тебе лучше не ввязываться в такие авантюры.
– Я понимаю… Но…
– Если уж так приспичило поговорить с Тоёкавой, не подавай виду, что тебя интересует дело Миуры.
– Не подавать виду?..
– Раньше Тоёкава по приглашению Миуры вел в школе субботние занятия художественного клуба в качестве внештатного преподавателя. Вероятно, он и сейчас продолжает заниматься тем же. Ты ведь эту школу закончил? Если ты зайдешь в гости в свою альма-матер, это никого не удивит. Завяжи разговор с Тоёкавой как-нибудь невзначай, не представляясь журналистом. И аккуратно выведай у него все, что тебя интересует.
– Понял…
– Обычный разговор – вот лучший способ собрать информацию. Начинать всегда следует именно с него.
– Хорошо. Спасибо большое!
В следующую субботу Ивата сел на электричку и после получаса езды в трясущемся вагоне вышел на станции рядом со своей старой школой. В детстве он жил с дедушкой и обычно добирался на учебу на автобусе, поэтому на этой станции практически не бывал. Но все равно, сойдя на платформу, Ивата почувствовал, как соскучился по родному городку.
Он направился к школе. Минут через пятнадцать показалось хорошо знакомое ему деревянное здание. Со школьного двора доносились громкие крики: там проходила тренировка спортивной секции. Ивата не был в школе с выпускного полгода назад. На охране он взял гостевой пропуск и тапочки[19] и направился в учительскую.
Лестницы, туалеты, кабинеты с окнами, выходящими в коридор… Все осталось как прежде. Но отчего-то на сердце у Иваты было неспокойно. Место, где еще полгода назад он находился практически постоянно, теперь казалось ему совершенно чужим. Он вырос, и школа больше не принимала его за своего. Она будто хотела сказать: «Тебе здесь не место».
Впрочем, в учительской молодого человека ждал очень теплый прием. Несколько бывших учителей Иваты бросились ему навстречу.
– Ивата! Ну, здравствуй! Как ты?
– Я слышал, ты устроился в редакцию газеты? Стало быть, работаешь журналистом?
– Ого?! И на пресс-конференции небось ходишь?
Ивату осадили вопросами. Охотно делясь своими последними новостями, он направился к женщине, которая сидела за столом в дальней части кабинета. Эта была Маруока, она вела ИЗО с тех пор, как не стало Миуры. Насколько было известно Ивате, курировать художественный клуб также поручили ей.
Внешний вид, нетипичный для школьной учительницы, – кудрявые волосы, джинсовый полукомбинезон – и непринужденная манера общения помогли ей добиться расположения учеников, которые по-свойски называли ее Мару. Ивата пересекался с ней только на уроках ИЗО, но все равно хорошо помнил ее твердый характер.
– Госпожа Маруока, здравствуйте! Я Сюнскэ Ивата, вы в прошлом году вели у меня ИЗО.
– О! Давно не виделись! Я краем уха услышала, ты теперь у нас журналист, да?
– Нет, но я работаю в редакции газеты.
– Ого, какой ты молодец! Какими судьбами к нам?
– Хотел узнать кое-что… Кажется, в художественном клубе раньше был внештатный преподаватель по фамилии Тоёкава… Он еще тут работает?
– Нет, уволился. Давно уже.
Выходит, он опоздал… Ивата понурился.
– Вы не знаете почему?
– Ему пришлось переехать в другой город из-за основной работы.
– Он не рассказывал, куда именно?
– Хм-м-м… не помню… Камэ, наверное, знает.
– Камэ?..
– Она теперь ведет занятия в клубе вместо Тоёкавы.
– Вы имеете в виду Камэйдо? Которая раньше сама ходила в художественный клуб?
– Так ты ее знаешь? Да, это она. Камэ теперь учится в художественном университете, а у нас раз в неделю подрабатывает внештатным преподавателем. У нее сейчас должно закончиться занятие, так что можешь сходить с ней поговорить.
– Спасибо, так и сделаю!
Какое невероятное везение. Пусть Ивате и не удалось встретиться с Тоёкавой, зато он сможет пообщаться с одним из членов художественного клуба! Молодой человек в сопровождении Маруоки направился к кабинету ИЗО. Они подошли как раз к концу занятия – из класса им навстречу вышла толпа учеников. Похоже, теперь, когда спартанские порядки Миуры ушли в прошлое, художественный клуб пополнился новыми членами. Ребята во весь голос закричали Маруоке:
– О, Мару! Привет!
– Да, всем привет! Вы домой? Счастливо.
Это больше походило на разговор добрых приятелей, а не учителя с учениками. Вздумай кто так фамильярно обратиться к Миуре, тот бы еще час сотрясал воздух нотациями. Представив эту картину, Ивата прыснул.
Войдя в кабинет, он увидел девушку, занятую мытьем кистей. Маруока направилась к ней и окликнула:
– Камэ! Пришел наш выпускник, он теперь работает журналистом. Хочет задать тебе пару вопросов!
Она произнесла это так быстро, что Ивата не успел ее остановить.
– Ну, вы разговаривайте, а я пойду. – С этими словами Маруока вышла из кабинета.
Когда Ивата с Камэйдо остались наедине, в воздухе повисло напряжение. Камэйдо с недоверием смотрела на Ивату. Ничего удивительного: любой насторожится, если с ним вдруг захочет побеседовать какой-то журналист. Чтобы успокоить девушку, он улыбнулся как можно более дружелюбно и сказал:
– Госпожа Камэйдо, простите, что побеспокоил вас без всякого предупреждения. Меня зовут Сюнскэ Ивата, я выпускник этой школы.
– Выпускник?..
– Да. Сейчас я и правда работаю в редакции газеты, но хочу поговорить с вами не как журналист, а как частное лицо. Не могли бы вы уделить мне немного своего времени?
– Да, хорошо. Присаживайтесь.
Ивата и Камэйдо сели за большой деревянный стол друг напротив друга. Ивата вновь взглянул на девушку и заметил, что она довольно привлекательна: большие, черные, выразительные глаза, белая полупрозрачная кожа, черные волосы, собранные в пучок, – наверное, длинные, если их распустить. Раньше они не пересекались, потому что Ивата был на два класса младше, и только сейчас он с удивлением для себя обнаружил, что в их школе когда-то училась настолько красивая девушка.
– Я бы хотел задать вам несколько вопросов о господине Тоёкаве, который раньше преподавал в художественном клубе. Вы ведь были с ним знакомы?
– Да, он вел занятия каждую неделю, когда я училась в этой школе.
– Я слышал, ему пришлось переехать из-за основной работы. Может быть, вы в курсе, куда именно?
– Слышала, что в префектуру Фукуи… Но точный адрес не знаю. А что такое?
– Я бы хотел с ним поговорить…
– Случайно… не про учителя Миуру?
У Иваты екнуло в груди. Конечно, если приходит сотрудник газеты и начинает расспрашивать про Тоёкаву, несложно догадаться, что это как-то связано с делом Миуры. Но по интонации и по выражению лица Камэйдо Ивата понял: девушке что-то известно. Он решил, что, чем никудышно притворяться, лучше поговорить с ней начистоту.
– Да… Миура был моим любимым учителем.
– Что?!
– Именно поэтому я взялся за расследование его убийства. И в школу приехал, потому что надеялся лично поговорить с господином Тоёкавой: он ведь имеет к делу учителя Миуры самое непосредственное отношение.
– Вот как…
– Не могли бы вы рассказать мне все, что вам известно о господине Тоёкаве?
– Не уверена, что можно так говорить, но… – Камэйдо понизила голос, словно боялась, что кто-то может их подслушивать, – я думаю, учителя Миуру убил именно он.
Ивата остолбенел.
– Почему вы так считаете?..
– Мне кажется, Тоёкава… На дух не переносил учителя Миуру.
– На дух не переносил?..
– Да. Я поняла это после того, как он погиб… Тогда на своих субботних занятиях Тоёкава учил нас разрабатывать дизайнерские эскизы. И вот, когда господина Миуры не стало, он вдруг начал отпускать очень нелестные комментарии в его адрес. Говорил: «Лучше поскорее забудьте все, чему вас учил Миура», «Да был просто бездарем – только и мог, что вести уроки по методичке». В общем, глумился над покойным как только мог.
– Я даже не знал… Только слышал, что Тоёкаву в глубине души раздражало упрямство учителя Миуры. Но чтобы так отзываться о его способностях…
– Корнями эта неприязнь уходит далеко в прошлое. Насколько я знаю, Тоёкава с детства великолепно рисовал, он сдал вступительные экзамены в художественный университет на высший балл и произвел такое сильное впечатление на приемную комиссию, что ему предложили выступить с речью на торжественной линейке первокурсников. Господин Миура, наоборот, еле-еле прошел отбор, его имя было в самом низу списка зачисленных студентов. Он сам часто со смехом припоминал эту историю. Они учились на одном курсе, но при этом господин Миура брал уроки рисования у Тоёкавы и считал его своим наставником.
– Надо же.
– А когда они закончили вуз, то будто поменялись ролями. Тоёкава устроился в дизайнерское бюро в Токио, но работа там оказалась совсем не такой интересной, как он себе представлял. Отношения с коллегами у него не складывались, так что через несколько лет он уволился. Когда у него были трудности с поиском новой работы, его выручил учитель Миура. Он не только помог Тоёкаве трудоустроиться, но и предложил подрабатывать внештатным преподавателем художественного клуба. По натуре Тоёкава – человек гордый, и, как я понимаю, ему было тяжело принимать помощь от человека, которого он когда-то сам обучал. Но это только мое предположение.
– Нет-нет, спасибо, что поделились! Вы так много знаете о Тоёкаве… Может быть, вам случалось общаться с ним и за пределами художественного клуба?
– Да… Мы часто виделись с ним в доме семьи Миуры.
– Что?! Как?
– Когда учитель Миура погиб, я стала часто навещать его жену. После смерти мужа на нее столько всего свалилось, поэтому я приходила помогать ей с готовкой или присмотреть за ребенком.
Ивата был в недоумении. Да, будучи куратором художественного клуба, Миура многому научил Камэйдо, но все равно трудно представить, чтобы школьница стала так стараться ради родственников своего погибшего учителя. Тем более она говорила, что терпеть не могла Миуру…
– Там я часто пересекалась с Тоёкавой. Он постоянно приносил мясо, рыбу и другие продукты.
– Ого! Значит, хоть он и ругал учителя Миуру на уроках, семье его все-таки помогал.
– Нет… не совсем… Он кое-чего добивался…
– Добивался?
– Я замечала, что он бросает на жену учителя Миуры сальные взгляды, и несколько раз видела, как он к ней пристает.
– Правда?!
– Да. Она очень его боялась… А я не знала, как ей помочь…
Из рассказа Камэйдо становилось все очевиднее, насколько гадким человеком был на самом деле Тоёкава. Ивата укрепился в своих подозрениях на его счет. Впрочем, к Камэйдо у него тоже появились вопросы.
– Спасибо, что поделились, для меня эта информация очень важна. И если можно… у меня остался последний вопрос. Как вы относились к господину Миуре?
– То есть?..
– После того как его не стало, с вами общался один журналист… И вы сказали ему, что терпеть не могли учителя Миуру. Тем не менее вы помогали его семье… Переживали за его жену… Почему?
Камэйдо опустила глаза и, смешавшись, ответила:
– Он был мне дорог.
– Что?
– Учитель Миура был мне очень дорог. Но… я не врала, когда говорила, что терпеть его не могу… Мне многое в нем не нравилось, он постоянно на меня срывался… Но вместе с тем он стал для меня очень близким человеком… Кроме него, у меня никого не было.
Удивительные признания срывались с уст Камэйдо одно за другим.
– С родителями мы не ладим. Делаем вид, что не замечаем друг друга… Поэтому я тянулась к учителю Миуре. Мы часто с ним спорили, иногда я страшно на него обижалась, но… когда он погиб… Мне было так больно, будто вместе с ним умерла частичка меня. Я прорыдала несколько дней… Настолько сильная была привязанность.
– Вы хотите сказать, что испытывали к нему чувства?
– Возможно. Но я стыдилась этого и не хотела, чтобы кто-то узнал… Поэтому и ответила на вопрос журналиста так резко: мол, терпеть его не могла. Мне казалось, что, если я скажу что-то другое, тут же нахлынут эмоции и я не смогу держать себя в руках. Даже сейчас, когда я думаю об учителе…
Лицо Камэйдо налилось краской, из глаз потекли слезы. Ивата смутился, но вместе с тем почувствовал облегчение. Он вспомнил, что, когда погиб Миура, никто из его одноклассников не плакал. Уже из этого понятно, как они относились к своему учителю ИЗО… Один из ребят даже сказал: «Теперь больше никто не будет на нас орать». Остальные промолчали, но было видно, что многие с ним согласны.
Ивата чувствовал, что в своем горе он одинок. Ему даже казалось, будто… будто во всем мире больше никто не скорбит о смерти Миуры. Поэтому теперь, видя слезы Камэйдо, он обрадовался, что впервые встретил родственную душу.
– Госпожа Камэйдо, спасибо, что согласились со мной поговорить. Для меня учитель Миура тоже был очень важным человеком. Я рад, что смог поговорить с кем-то, кто так же тяжело, как и я, переживал его смерть.
– И я рада…
– Кстати. Двадцатого числа я собираюсь подняться на гору К. Хочу почтить память учителя в годовщину его смерти. Не хотите присоединиться? Конечно, если вы не заняты в этот день.
– Спасибо за приглашение… Но в этот день у меня будет лекция, которую никак нельзя пропускать.
– Ох, ладно.
– Простите, что не смогу составить вам компанию. Но… Если вдруг вы соберетесь совершить новое восхождение через год, я с радостью пойду вместе с вами.
– Хорошо, договорились. Ах да… Вот, возьмите мою визитку. Если что, звоните.
– Спасибо. Тогда, наверное, и мне стоит вам дать свою визитку?..
– У вас уже есть? Вы же еще студентка.
– Да. Нам на учебе дали такое задание – придумать себе визитки. Не уверена, что у меня хорошо получилось, но… Вот, держите.
Камэйдо протянула Ивате красиво оформленную визитку. Рядом с красочным изображением цветка были написаны ее имя и фамилия: сначала иероглифами, а ниже – латиницей.
亀戸 由紀
YUKI KAMEIDO
Ивата поблагодарил ее и встал из-за стола. Вдруг он обратил внимание на картину с изображением кошки, стоявшую на деревянном мольберте в углу кабинета: вся поверхность холста была испещрена маленькими отверстиями, расположенными на одинаковом расстоянии друг от друга.
– Что это такое?
– Вас, наверное, заинтересовали отверстия? Это холст, на котором могут рисовать незрячие.
– Незрячие?
– Да. У нас в клубе появилась слепая девушка, и госпожа Маруока придумала делать для нее такие холсты. Вы когда-нибудь рисовали с закрытыми глазами?
– Нет… никогда.
– Делать что-то руками вслепую очень тяжело. Вспомните, к примеру, детскую забаву фукувараи[20]. С рисованием все еще сложнее: не видя холст, практически невозможно понять, где следует расположить какую линию. Но если проделать в холсте отверстия, то ориентироваться в рисунке можно на ощупь.
Например, если соединить точки в левом нижнем углу, правом нижнем углу и вверху посередине, то получится треугольник. Благодаря такой разметке даже слепой человек сможет изобразить на холсте все, на что ему хватит фантазии. Например, эта незрячая девушка у нас клубе, пользуясь холстами с отверстиями, учится рисовать самые разные объекты, в том числе людей и животных.
– Понятно… Выходит, она рисует на ощупь?
Сознание Иваты молнией пронзила догадка. «Холсты с отверстиями» напомнили ему об одной необычной детали в деле Миуры, которая все никак не шла у него из головы: о сгибах на предсмертном рисунке учителя. Может быть, они играли такую же роль, как отверстия на холстах для незрячих? Пересечения линий сгибов дают «точки». Вдруг целью Миуры было как раз расставить на листке такие точки, а не сделать разметку сеткой? Только если он использовал ту же идею, что и Маруока, которая хотела облегчить процесс рисования для незрячей студентки… Выходит, ему требовался способ сделать рисунок вслепую? Если Ивата прав, значит, рисуя горную гряду, Миура ничего не видел перед собой.
Хотя выходит нелогично. Если бы преступник, скажем, завязал Миуре глаза, тот, не глядя на горную гряду, не смог бы перерисовать ее на листочек. Значит, пока он рисовал, горы находились у него перед глазами. И при этом свои руки он не видел… Как же это могло выйти?.. Поломав голову, Ивата нашел объяснение.
Что, если руки Миуры были связаны у него за спиной? «Преступник связал Миуру. Руками, заведенными за спину, тот достал из кармана чек и ручку и попытался сделать рисунок. Но у него ничего не выходило – он ведь не видел, что делает. Тогда Миура несколько раз сложил листочек и, на ощупь ориентируясь по линиям сгибов, нарисовал горную гряду».
Впрочем, у Иваты оставались сомнения насчет этой версии. Возможно ли физически сделать рисунок со связанными за спиной руками? И даже если допустить, что возможно, – как Миуре удалось нарисовать рисунок тайком от преступника? Ну и главный вопрос: зачем Миуре вообще понадобилось рисовать горную гряду со связанными руками? Вопросов без ответов оставалось целое множество, но Ивата чувствовал, что он уже близок к разгадке.
20 сентября. Утро. Ивата сложил в рюкзак новенькие палатку и спальный мешок, сверху запихнул альбом для рисования и вышел из общежития. Сначала он планировал однодневный поход, но потом передумал и решил, раз уж ему дали два дня отгула, подняться на гору К с ночевкой.
Он поставил себе задачу: воссоздать все события дня, когда был убит Миура. То есть, пользуясь графиком его перемещений, пройти тем же маршрутом и в те же отрезки времени. Ивате было интересно узнать, что видел вокруг себя его учитель в последний день своей жизни.
Примерно в час дня он прибыл на станцию и закупил в ближайшем супермаркете продукты: булочку с бобовой пастой, сэндвич и премиальный бэнто. Затем поймал такси и доехал до горы К.
Когда Ивата оказался у подножия, на часах было почти половина второго – он добрался до места как раз вовремя.
В тот день взбираться на гору собралась куча туристов. Оно и неудивительно: в безоблачном небе ярко светило солнце. Для середины сентября такая погода – большая редкость. Ивата проверил время по наручным часам и начал восхождение. Через час ходьбы по пологому склону он прибыл на станцию четыре – там находилась первая база отдыха на пути к вершине. Все шесть столиков на площади оказались заняты, поэтому Ивата, не найдя свободных мест, расположился под деревом и принялся за премиальный бэнто, который незадолго до этого купил в супермаркете.
20 сентября (воскресенье)
07:40 – Выехал из дома
07:50 – Прибыл в школу
08:00 – Начал занятие художественного клуба
13:00 – Закончил занятие и выехал из школы
13:10 – Встретился у станции с Тоёкавой
Совершил покупки в супермаркете
13:30 – Приехал к горе К
Начал восхождение
14:30 – Прибыл на четвертую станцию
Пообедал
Рисовал на пленэре
15:30 – Попрощался с Тоёкавой
Продолжил восхождение
16:00 – Замечен около шестой станции (последний раз, когда Миуру видели живым)
~ 17:00 – Прибыл на восьмую станцию
«Ивата, знаешь, что это? Премиальный бэнто из супермаркета у станции. Мой любимый, каждый день только его и беру. У меня тут пара лишних упаковок осталась, на, забери домой, поедите с дедушкой». С этими словами Миура регулярно вручал Ивате две коробочки готовых обедов. Тефтельки, политые сладковатым уксусом, овощная тэмпура, рис с квашеной сливой умэбоси… За прошедшие годы вкус ни одного из продуктов ничуть не изменился.
Закончив обедать, Ивата достал из рюкзака альбом для рисования и карандаш. В день своей смерти Миура сделал несколько зарисовок на этой площади. Сам Ивата не мог похвастаться выдающимися художественными способностями, но он уже настроился повторить все действия учителя в тот роковой день и теперь решил, что ни на шаг не должен отступать от первоначального плана. Он попытался изобразить цветок, распустившийся у корней дерева, однако, как ни старался, ничего путного не выходило. Ивата промучился больше получаса, но в конце концов, взглянув на бесформенную мазню на листе бумаги, тихонько вздохнул:
– Все-таки рисование – не мое… – и закрыл альбом.
На часах было чуть больше трех двадцати. В тот день Миура ушел с площади на четвертой станции примерно в половине четвертого, а значит, Ивате нужно подождать еще десять минут, чтобы не опережать график. Только кое-что его беспокоило. В отличие от Миуры, он не увлекался горным туризмом и в последний раз поднимался на гору К, будучи ребенком. Вдруг он не успеет подняться на восьмую станцию за полтора часа, как Миура? Наверное, ему лучше на всякий случай выйти пораньше: если времени останется много, он просто замедлится по пути. Ивата убрал альбом в рюкзак и продолжил восхождение.
Он оказался прав. Когда Ивата дошел до шестой станции, стоял уже пятый час, а выйди он, как и Миура, в половине четвертого, совсем бы выбился из графика. Все-таки подъем в гору давался ему сложнее, чем учителю. Когда он остановился сделать глоток воды из фляги и поднял глаза, то увидел, что на западе небо постепенно приобретает рыжеватый оттенок. Близился закат. Чтобы добраться до восьмой станции вовремя, ему надо было поторопиться. Ивата прибавил шагу.
После шестой станции начиналась необорудованная дорога, а склон становился более крутым. Трос помогал не сбиться с пути, но подниматься в гору по грунтовой тропе оказалось очень тяжело: под ноги постоянно попадались шершавые камни размером с кулак, так что любой неосторожный шаг мог закончиться падением. Со всех сторон недовольно роились мушки.
Ивата, несмотря на усталость, продолжал двигаться вперед. Спустя примерно час наконец показалась табличка: «8-я станция». У него отлегло от сердца – до пяти оставалось лишь несколько минут. Значит, он не зря торопился и все-таки смог прийти вовремя. Площадь на восьмой станции была размером с детскую площадку. Тут, в отличие от площади на четвертой станции, не стояли столы и лавки, так что туристы могли спокойно, никому не мешая, разбивать свои палатки. Место идеально подходило для ночевки, но, кроме Иваты, на площади никого не оказалось. Оно и неудивительно: в конце концов, несколько лет назад здесь произошло убийство.
Ивата снял с плеч тяжелый рюкзак и потянулся, а затем вынул из кармана чек, который ему выдали в супермаркете у станции за несколько часов до этого. Почему-то, стоя на этом самом месте, Миура за считаные минуты до смерти нарисовал изображение горной гряды. Может, чтобы разгадать замысел учителя, ему нужно самому сделать такой же рисунок? Ивата достал карандаш и повернулся на запад. Прекрасная горная гряда, любимый пейзаж учителя Миуры… не открылся его взору. Вместо него перед Иватой предстала поразительная картина. «Это совсем не похоже… на его рисунок».
В лучах закатного солнца горы походили на угольно-черные глыбы. Ивата на секунду оторопел, но тут же понял, в чем дело. Он смотрел на горную гряду против света. В сентябре солнце заходит примерно в половине шестого, а сейчас на часах было пять. До захода оставалось полчаса, а значит, как раз в этот момент солнце постепенно опускалось за горизонт.
Горная гряда расположена на западе: на закате солнце медленно скрывается за ней, яркими лучами освещая склоны горы К. Если в этот момент человек посмотрит на гряду с восьмой станции, для него горы окажутся в тени – все потому, что он будет стоять против света. Днем, когда солнечный свет падает сверху, очертания каждой из гор наверняка отчетливо видны. Но на закате все они сливаются в одно черное пятно.
Ивата вспомнил рисунок Миуры. На нем были прорисованы не только очертания отдельных гор, но и две антенны, установленные на их вершинах. На закате такие мелкие детали разглядеть просто невозможно. Миура погиб ровно три года назад, 20 сентября. Закат, скорее всего, был примерно в такое же время. Получается, и пейзаж Миура видел перед собой тот же самый, что и Ивата сейчас.
«Может быть, учитель пришел немного пораньше… Вдруг он добрался до восьмой станции засветло?» – на секунду задумался Ивата, но сразу понял, что это невозможно. Он сам вышел с четвертой станции на десять минут раньше, чем Миура, к тому же прибавил шагу на половине пути. Чтобы добраться до восьмой станции еще быстрее, ему пришлось бы бежать. Миура был, конечно, бывалым туристом, но и он не стал бы мчаться вверх по склону с рюкзаком за спиной. Особенно на участке после шестой станции, где начинается грунтовая дорога, а подъем резко становится крутым. Там лучше даже не пробовать бежать – тут же оступишься и упадешь. Нет, все-таки Миура прибыл на восьмую станцию примерно в пять, может, чуть позже. Но как тогда он сделал этот рисунок?
Спустя некоторое время солнце скрылось за горами; все вокруг окутал полумрак. Ивата отвлекся от своих размышлений и принялся ставить палатку, а когда закончил, забрался внутрь и достал из рюкзака купленные в супермаркете булочку с бобовой пастой и сэндвич. Интересно, чем из этого Миура собирался поужинать? Ивата проверил срок годности сэндвича: на упаковке значилось «до 22:00 20.09». До десяти часов этого вечера. Булочка же могла спокойно храниться до конца недели. Тогда, скорее всего, сэндвич учитель планировал съесть на ужин, а булочку с более длительным сроком годности оставить на утро.
Ивата открыл упаковку, достал половинку сэндвича и сделал первый укус. Оказалось не очень вкусно. Может, дело было в том, что на большой высоте вкусовые рецепторы становятся более чувствительными?
Ивата с жадностью набросился на флягу с водой, чтобы как можно скорее запить неудачный бутерброд. И тут… в голове у него что-то щелкнуло.
– Неужели… Так вот как все было…
Он содрогнулся словно от удара током. Сердце учащенно забилось, по коже пробежали мурашки. «Изуродованный труп», «похищенная еда», «рисунок на обороте чека…» Отдельные детали наконец стали складываться в общую картину преступления.
– Понятно… Так вот зачем он нарисовал горную гряду…
Ивата вылез из палатки и посмотрел на запад. Да, горы растворились во тьме и были теперь неразличимы на фоне ночного неба, но через десять часов взойдет солнце, и горная гряда снова покажется на свет. И полиция, и Кумаи, и сам Ивата – все оказались во власти рокового заблуждения. На самом деле Миура нарисовал горную цепь, освещенную лучами утреннего солнца. И сделал он это с одной-единственной целью. Видимо, этим рисунком он хотел сказать: «Я дожил до утра».
Вскрытие показало, что Миура скончался 20 сентября около семнадцати часов. Если предположить, что на рассвете следующего дня он был еще жив, значит, медики, устанавливая время смерти, ошиблись больше чем на десять часов. Но в японской полиции работают только настоящие профессионалы, вряд ли они могли допустить в работе такую халатность!
А вдруг преступнику удалось провести следствие и обставить все так, будто смерть наступила на десять часов раньше, чем на самом деле? Ивата разгадал уловку убийцы, и в этому ему помогли слова Кумаи.
«Ввиду тяжких телесных повреждений проводить вскрытие оказалось крайне сложно, но, к счастью, если можно так выразиться, в желудке обнаружили непереваренные остатки пищи. Это было содержимое премиального бэнто… По степени расщепления пищи можно определить, через сколько времени после еды наступила смерть. Что касается Миуры, предположительно он скончался через два с половиной часа после последнего приема пищи»
Поэтому полиция и предположила, что Миура погиб через два с половиной часа после того, как пообедал на четвертой станции. Но ведь преступник мог использовать себе на руку знания о физиологии человека, чтобы скрыть реальное время смерти.
Вот как все было на самом деле. Три года назад 20 сентября в пять часов вечера Миура поднялся на восьмую станцию, установил палатку и поужинал (скорее всего, сэндвичем со свиной отбивной в панировке). Потом залез в спальный мешок и уснул.
Преступник появился только на рассвете следующего дня. Он выволок сонного Миуру из палатки, вытащил из спального мешка, связал ему руки за спиной, достал заготовленный премиальный бэнто и начал запихивать его содержимое Миуре в рот, заставляя запивать водой. А само убийство совершил только два с половиной часа спустя.
В итоге в желудке покойного обнаружили непереваренные остатки бэнто, и из-за этого полиция, устанавливая время смерти, ошиблась больше чем на десять часов. Этого преступнику было вполне достаточно, чтобы обеспечить себе надежное алиби. Все в окружении Миуры прекрасно знали, что он каждый день ест премиальный бэнто из супермаркета у станции, так что преступнику не составило большого труда подготовиться к убийству.
Он использовал простую уловку. На самом деле Ивата слышал… Точнее говоря, читал о таком трюке. «Заставить жертву что-то съесть, чтобы скрыть реальное время смерти» – это один из классических ходов, к которым любят прибегать авторы детективов. Тем не менее… Нет, наоборот, именно поэтому Ивата до сих пор ни разу всерьез не задумывался о том, что убийца Миуры тоже мог прибегнуть к этому приему. «Не может быть», «это было бы безумием», – с самого начала рассудил он и отмел эту мысль.
Такая уловка может сработать в книге, но в реальной жизни полиция сразу заметит подвох. Ведь время наступления смерти определяют далеко не только по содержимому желудка.
Так, большую роль играет степень выраженности трупного окоченения: после наступления смерти мышцы по всему телу сначала медленно твердеют, а потом снова размягчаются, причем скорость, с которой это происходит, всегда примерно одинаковая. Иначе говоря, по тому, насколько затвердели мышцы к моменту вскрытия, можно определить, как давно наступила смерть.
Есть и другие методы: например, криминалисты могут многое понять по помутнению зрачков или застою крови. Давность наступления смерти определяется на основе множества признаков, и степень расщепления пищи в желудке – только один из них, не более.
И поэтому… Именно поэтому убийца изуродовал тело Миуры.
«Ввиду тяжких телесных повреждений проводить вскрытие оказалось крайне сложно, но, к счастью, если можно так выразиться, в желудке обнаружили непереваренные остатки пищи».
Иными словами, тело Миуры было настолько изувечено, что единственным способом, позволяющим судить о давности наступления смерти, оказалось исследование ЖКТ. Именно на это и рассчитывал преступник. Он нанес Миуре более двухсот ударов, искалечил его тело настолько, что оно потеряло человеческий облик – все затем, чтобы, определяя время смерти, полиции пришлось полагаться только на содержимое желудка. Полиция же ошибочно предположила, что увечья – следствие лютой ненависти убийцы к Миуре.
Если все действительно было так, как полагал Ивата, тогда понятно, почему преступнику понадобилось забрать с собой спальный мешок. Вечером двадцатого числа Миура установил палатку и забрался в спальный мешок, где проспал до утра. Полиция бы легко догадалась, что Миура устроился на восьмой станции на ночлег, если б обнаружила там его мешок и палатку, и тогда все старания преступника пошли бы насмарку. Быстросборную палатку можно просто сложить и убрать в рюкзак, а вот по мешку в любом случае будет заметно, что им недавно пользовались. Поэтому преступник унес его с места преступления.
Вероятно, с едой похожая история. Сэндвич Миура съел, по всей видимости, вечером двадцатого числа. Даже если предположить, что он ужинал примерно в полночь, все равно к утру сэндвич полностью переварился: при вскрытии его остатков в желудке Миуры не обнаружили.
Если б на месте преступления не оказалось только сэндвича, полиция бы неминуемо предположила, что Миура съел его на ужин, а убит был только утром. Поэтому-то преступник и украл булочку с бобовой пастой. Он понимал: если в рюкзаке вообще не останется еды, полиция предположит, что ее забрал с собой преступник. То есть убийца хотел пустить следствие по ложному следу.
Очевидно, Миура сделал свой рисунок, чтобы разрушить алиби преступника. Вероятно, когда его насильно заставляли есть бэнто, он догадался, что убийца замыслил… скрыть реальное время его смерти.
Тогда связанными за спиной руками Миура вытащил из кармана ручку и чек и аккуратно, чтобы убийца ничего не заметил, попытался оставить предсмертное послание.
Сначала Миуре пришлось решить, какую информацию указать на листочке. Если б преступник заметил записку со своим именем или подробным описанием метода фальсификации времени смерти, то уничтожил бы ее, не задумываясь. Но Миура придумал, как завуалировать в своей предсмертной записке информацию об убийстве таким образом, чтобы преступник ни о чем не догадался, и нарисовал горную гряду. Вероятно, этим рисунком Миура хотел сказать: «Я дожил до утра».
Непонятно, то ли убийца, как и рассчитывал Миура, решил, что ничем не рискует, оставляя этот набросок на месте преступления, то ли просто его не заметил. Так или иначе чек попал в руки полиции. Впрочем, никто там так и не смог разгадать истинный смысл рисунка.
Но кто же, собственно, преступник? В конце сентября светает примерно в 05:30, а тело Миуры обнаружили в девять утра, следовательно, убийство произошло где-то в этот промежуток времени. Если учитывать время на дорогу от города до горы К, выходит, что жена Миуры, у которой было алиби на шесть утра, и Тоёкава с алиби на семь утра никак не могли совершить преступление. Тогда остается… только один человек.
По коже Иваты пробежал мороз. У него перед глазами возникло заплаканное лицо молодой девушки, с которой он недавно разговаривал в школьном кабинете ИЗО.
«Учитель Миура был мне очень дорог». Выходит, она врала ему? А честно о своем отношении к Миуре рассказала в интервью Кумаи?.. Неужели она так ненавидела Миуру, что решила его убить?.. Нет, не обязательно. Может быть, на преступление ее толкнула как раз любовь. Учитель и ученица… Безответное чувство… Ей было нечего терять… Это больше напоминало сюжет дешевой мелодрамы, но Ивата слышал, что порой преступниками могут двигать самые абсурдные мотивы…
Однако он до сих пор не мог понять одну вещь: как у такой миниатюрной девушки, как Камэйдо, могло хватить сил, чтобы связать взрослого мужчину, насильно затолкать ему в рот еду, а потом жестоко убить, нанеся более двухсот ударов? Тем более что три года назад она была еще школьницей.
Как бы то ни было, здесь, на горе К, Ивате делать больше нечего. Он должен как можно скорее спуститься вниз и рассказать все полиции! Но солнце уже скрылось за горизонтом, и горы погрузились во мрак. Возвращаться в темноте Ивата не решился.
Дул суровый пронизывающий ветер. После захода солнца в горах всегда холодает. К утру температура, должно быть, упадет еще сильнее… Ивата забрался в палатку, извлек из рюкзака спальный мешок и залез внутрь. Тьма сгущалась, ветер ревел. Со всех сторон гудели, издавая ни на что не похожие звуки, насекомые. Ивата и не подозревал, что ночью горы становятся такими зловещими. Он плотно закрыл глаза, стараясь поскорее уснуть.
Сколько времени прошло? Ивата, видимо, сам не заметил, как провалился в сон. Когда он открыл глаза, было темно. Снаружи по-прежнему свистел ветер и гудели насекомые. Он потянулся было к часам, лежавшим около головы, чтобы посмотреть время, но почувствовал неладное. Он не мог пошевелить руками: они были вытянуты вдоль тела по швам. Точно так же оказались вплотную прижаты друг к другу и ноги – причем раздвинуть их Ивате почему-то никак не удавалось.
«Это что, сонный паралич?..» В детстве у него часто случались подобные приступы. Только сейчас кое-что было иначе: он мог свободно шевелить кистями рук. И не только. Шею, рот и глаза Ивата тоже мог контролировать, как обычно. Обездвиженными оказались только руки и ноги. Значит, это не паралич. Тогда в чем же дело?!
После пробуждения к нему постепенно начало возвращаться ощущение собственного тела. Он почувствовал странное давление в руках и ногах. Как будто их что-то сжимало… И тут Ивата понял.
Его обмотали какой-то бечевкой поверх спального мешка. Иначе это никак не объяснить. Ивата опешил – на восьмой станции, кроме него, не было ни души! Вскоре его глаза привыкли к темноте, и он смог различать предметы внутри палатки. Ивата завертел головой, оглядываясь по сторонам. А когда посмотрел себе в ноги… у него похолодело в груди.
Там кто-то был. Кто-то сидел у него в ногах. Лицо Ивата не разглядел, но обратил внимание на невысокий рост и длинные волосы. Это была женщина. Кровь застыла у него в жилах… Он вспомнил. Вспомнил, как рассказал Юки Камэйдо, что собирается подняться на гору К в годовщину смерти учителя Миуры.
Женщина резко вскинула руки. Что-то мелькнуло в ее ладонях. Что-то шершавое, размером с кулак. Это был один из тех камней, которые попадались Ивате под ноги на грунтовой тропе после шестой станции. В следующее мгновение женщина с силой обрушила его прямо на ногу Ивате.
Тыдыщ.
Раздался глухой звук удара, голень пронзила адская боль. Из горла Иваты вырвался крик. Женщина снова подняла руки и безжалостно нанесла второй удар.
Тыдыщ.
В ноге что-то хрустнуло: это треснула кость. Ивате казалось, что он вот-вот задохнется от боли. Он извивался всем телом, что было сил, стараясь ослабить бечевку. Тогда женщина рывком оседлала его, придавив сверху своим весом. Она с ожесточением наносила новые и новые удары по его ногам.
Дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ.
Нестерпимая боль не прекращалась. Дышать больше не было сил. Ивата судорожно глотал воздух, но тот едва доходил до легких. От нехватки кислорода в глазах потемнело. Не выдержав мучительной боли, Ивата потерял сознание.
Очнувшись, он увидел над головой звездное небо. Щеки обдавало холодным ветром. Ивата понял, что лежит на площади. Похоже, пока он находился в обмороке, его выволокли из палатки. Нужно бежать… Вот только он не мог шевелиться. Ноги совсем перестали его слушаться. Боли в них он больше не чувствовал. Он вообще их не чувствовал, словно это были не его ноги, а два металлических прута, приделанные к его телу.
На ноги надежды не было, поэтому Ивата попробовал пошевелить верхней частью туловища, но ничего не вышло. В районе живота он чувствовал давление упругой плоти – верхом на нем по-прежнему восседала женщина.
Охваченный ужасом и отчаянием, Ивата начал смутно осознавать… Как миниатюрной девушке удалось убить Миуру. Все дело в том, что он находился внутри спального мешка, а значит – практически обездвижен. Чтобы справиться с ним, ей достаточно было связать его по рукам и ногам поверх мешка, большой физической силы для этого не требуется.
Тут же нашелся ответ и на еще один вопрос. Миура нарисовал свой рисунок, находясь внутри мешка. Несмотря на стягивавшие тело веревки, кистями рук он мог двигать более-менее свободно.
Когда Миура это понял, он бросился лихорадочно водить ручкой по листочку бумаги. При этом его руки скрывал спальный мешок, поэтому убийца ничего не заметил, и Миура смог оставить на месте преступления свое послание.
Вдруг над самым ухом Иваты раздался голос:
– Как тебя, Ивата?.. Прости, что так вышло.
Услышав его, юноша оторопел.
«Голос Камэйдо… звучал иначе».
– Ты ничего плохого не сделал. Просто так получилось…
Да, точно. У Камэйдо голос более высокий и звучит моложе. Тогда что за женщина сидела сейчас на Ивате?..
– Ты пытался выяснить, кто убил моего мужа…
«Мужа…» Неужели?.. Нет, не сходится. У жены Миуры было алиби на шесть утра. Она физически не могла совершить убийство на рассвете и успеть вернуться в город к этому времени. У нее не было алиби только на ночные часы, примерно на то же время, что и сейчас, когда горную гряду не видно в темноте. А значит, нарисовать ее Миура никак не мог… Тут Ивата резко задумался.
Так ли это? Разве люди способны рисовать только то, что видят перед своими глазами? Обычные люди – наверное, да. Но Миура двадцать лет проработал учителем ИЗО, он, можно сказать, был профессиональным художником. К тому же он очень любил этот пейзаж и много раз поднимался на гору К, чтобы его зарисовать. Неужто ему не под силу было изобразить его по памяти?
Но… Даже если допустить, что Миура ровно так и сделал, зачем ему это понадобилось? Почему последние минуты жизни он потратил на то, чтобы нарисовать пейзаж, который даже не видел перед собой?
Над ухом Иваты снова зазвучал голос:
– Ты угрожал нашему счастью…
Нашему?..
– Ты мог помешать нам с Такэси…
Такэси… Ивата узнал это имя. Так звали единственного сына Миуры.
– Я должна убить тебя.
Вдруг женщина дотронулась до губ Иваты. И с силой принялась раздвигать его челюсти.
– Вот… Покушай…
Что-то потекло ему в рот. Какая-то густая, липкая жижа. Ее вкус почему-то показался Ивате знакомым… Это был вкус одновременно… тефтелей, овощной темпуры и риса. Ему в рот заталкивали пюре из содержимого премиального бэнто. «Она что… Не может быть…» Ивата ни за что не должен это глотать. Он пытался выплюнуть жижу, но женщина рукой зажала ему рот.
– Ну… Ешь!
Сомнений не осталось: Женщина собиралась убить его таким же способом, как Миуру.
– Если не начнешь есть, то умрешь!
Второй рукой женщина зажала Ивате нос. Если он не сможет дышать ни ртом, ни носом, то задохнется. Ивата попытался стряхнуть с себя женщину, но чем больше усилий он прилагал, там сильнее она сдавливала его нос и рот. Ивата упорно не проглатывал пюре, но время шло, и терпеть становилось все сложнее. Через минуту он почувствовал, что уже на пределе. Голова раскалывалась. Каждая клеточка тела отчаянно требовала кислорода. Тогда женщина прошипела:
– Глотай, и я дам тебе подышать.
«Не сметь!» – приказал мозг, но тело ослушалось. Горло наперекор воле Иваты проглотило пюре. Жижа протекла по пищеводу и оказалась в желудке. Женщина отпустила руки. Ивата жадно глотал воздух. И в следующее мгновение ему снова зажали нос и залили в рот новую порцию жижи. Ее Ивата проглотил, почти не сопротивляясь. Но это не значит, что он сдался.
Он решил на время подчиниться женщине, перевести дух, восстановить силы и при первом удобном случае бежать. Женщина не могла соперничать с ним, мужчиной, по физической силе. А значит, у него оставалась надежда на спасение.
Видимо, женщина догадалась, о чем думал Ивата, – она взяла в руку камень и ударила прямо ему в глаза. Голову прорезала невыносимая боль, все вокруг залило красным. Зрение постепенно угасало. Ивата заморгал. Он чувствовал, как кровь вытекает из глаз и струится по щекам.
Его положение становилось все более отчаянным: он не мог пошевелиться и больше ничего не видел. Однако Ивата по-прежнему не сдавался. Он все еще надеялся сбежать. Надеялся найти выход. Но вместе с тем отдавал себе отчет: на случай, если его убьют, он, как журналист, обязан оставить после себя сообщение. Внутри спального мешка Ивата начал яростно, до боли, дергать запястьями, пока ему наконец не удалось достать из кармана чек и карандаш. Первым делом он в несколько раз сложил бумажку, затем, ориентируясь на ощупь по линиям сгиба, принялся медленно выводить очертания горной гряды. Ивата сомневался, что у него получится такой же аккуратный рисунок, как у Миуры. Несмотря на это, он все равно должен его сделать, чтобы намекнуть на личность убийцы тому, кто найдет этот клочок бумаги…
21 сентября 1995 года на восьмой станции горы К в префектуре Л было обнаружено тело офисного работника Сюнскэ Иваты. Также на месте преступления нашли рисунок горной гряды.
26 сентября 1995 года
В квартире многоквартирного дома в префектуре Фукуи был найден труп мужчины. Следствие установило личность покойного: им оказался сорокатрехлетний Нобуо Тоёкава, проживавший в данной квартире. В ходе судмедэкспертизы в организме мужчины обнаружили большое количество снотворного, поэтому полиция объявила причиной смерти самоубийство. Кроме того, в квартире Нобуо Тоёкавы нашли письмо, похожее на предсмертную записку.
Прости.
Это я убил Ёсихару Миуру и Ивату Сюнскэ. Чтобы искупить свою вину, я должен умереть. Прощай.
Нобуо Тоёкава
Письмо было напечатано на текстовом процессоре[21].
Шестой этаж многоквартирного дома в Токио, квартира 602
Наоми с недоумением разглядывала загадочного мужчину, распластавшегося в ее прихожей. Лицо, которое выглянуло из-под серого капюшона, показалось ей знакомым. Когда-то давно Наоми уже встречалась с этим человеком. Только при каких именно обстоятельствах, вспомнить ей никак не удавалось.
– Кто вы?
Мужчина, зажимая рукой рану на животе, ответил, с трудом шевеля губами:
– Не помните меня? Естественно… С нашей прошлой встречи прошло больше двадцати лет… Я брал у вас интервью…
– Интервью?..
– Я… Бывший журналист… Кумаи. Здравствуйте, Наоми Миура. Хотя нет… Вы же вернули себе девичью фамилию… Теперь вас надо называть Наоми Конно, правильно?.. Вас было непросто отыскать…
Она выудила из глубин памяти нужное воспоминание. Кумаи… Журналист, с которым она виделась лишь однажды… После того инцидента.
– Кумаи?.. Но почему… Вы?..
– Однажды вы от души позаботились о моем подчиненном… Помните?.. Его звали Ивата.
Перед внутренним взором Наоми возникло видение: изодранная в клочья плоть, тонущая в непроглядной тьме.
– Наоми… Хватит… Вы должны расплатиться за свои преступления… Время пришло… Эй! На помощь!
Дверь распахнулась, и в квартиру ворвался другой мужчина. Он закричал, обращаясь к Наоми:
– Наоми Конно! Это полиция! Вы задержаны с поличным по обвинению в нападении.