Слово дня: Lethologica (греч. забвение)

Определение: состояние, когда не можешь вспомнить нужное слово — «вертится на языке», а не приходит в голову.

В итоге мы снова оказываемся в том самом итальянском ресторанчике. Это даже не обсуждается вслух, просто Флетчер каким-то шестым чувством знает, как сильно я люблю грибы.

Приносят еду, и официантка медленно пятится назад, будто это способ хоть немного развеять неловкость.

— Ты в порядке? — шепчет Флетчер. Его глаза не отрываются от моего лица, словно он надеется, что слова из моей головы проступят на коже, если он будет смотреть достаточно пристально.

— Я… я не уверена. — Я поднимаю взгляд, и этот контакт бьет в самое сердце. — Я совсем не знаю, как со всем этим быть прямо сейчас.

— Я последую за тобой. Как ты решишь. Хочешь знать больше — я расскажу всё. Если тебе нужно пространство — я попробую дать его. Думаю. Просто хочу, чтобы ты знала… — Он тяжело выдыхает и тянет дрожащую руку через стол, переплетая пальцы с моими. — Я…

— Думаю, тебе лучше просто всё выложить. Расскажи мне всё, а там… может, мы разберемся, что дальше.

— Правда?

Я киваю и он не скрывает ни одной детали.

Флетчер всегда ненавидел запах больниц. Когда его бабушка болела и неделями, а то и месяцами лежала в реанимации, родители тащили его туда между уроками фортепиано и шахмат, усаживали на стерильный пластиковый стул — навещать женщину, которая уже не помнила его имени. Все воспоминания, что он копил с ней годами — воспоминания, которых у него было с ней гораздо больше, чем с собственными родителями, — медленно стирались из ее памяти, а он сидел и смотрел, как это происходит. С того самого дня, когда ее не стало, он поклялся держать больницы на расстоянии вытянутой руки.

Но жизнь, со своей жестокой иронией, не слишком-то уважала его клятвы.

Слово «неподготовлен» даже близко не описывало, насколько Флетчер был не готов снова посвятить всего себя больничным стенам — еще одному человеку в своей жизни. В тот вторник в 17:06 Райан вошел в квартиру Флетчера и Леннон, плюхнулся на диван рядом с сестрой, с пустым, мертвым взглядом, каким могут похвастаться только зомби, и сказал, что ему отвели примерно год жизни.

Флетчер в тот момент понял, что ни за что не бросит его — каким бы ни оказался этот последний год. Райан рассказал медицинские подробности — слова вроде «агрессивный», «уже метастазировал». Жесткие методы лечения — гормональная терапия, лучевая, химиотерапия, если станет хуже. А Флетчер уже в ту же секунду составлял списки, искал лучших онкологов штата, рылся в статьях и исследованиях. Когда Леннон устроила Райана у себя, Флетчер без колебаний переехал в квартиру прямо напротив.

А когда Леннон сказала, что они уберут шторы с окон, на случай чрезвычайной ситуации, он пообещал себе следить за своим лучшим другом, как только сможет. Даже если не рядом, он все равно с ним. Поездки туда и обратно — на приемы, обследования, процедуры — он был везде.

Прошел первый месяц, и стало ясно — Райан угасает куда быстрее, чем все они ожидали. Однажды вечером, в жестких больничных простынях, Райан попросил Флетчера наклониться и достал серию вордовских документов — планы, описания персонажей, сюжетные ветки — все вокруг имени, которое тогда ничего не говорило Флетчеру: Седрик Брукс.

Один поиск в Google — и Флетчер понял: это имя имеет вес. Известный писатель с преданной фан-базой и наследием в пять десятилетий. И без колебаний, когда Райан попросил его взять на себя роль нового «Седрика Брукса», Флетчер согласился. Его опыт ограничивался написанием статей, материалов для сайтов, интервью. Чтение художественных книг было его страстью, но писать самому… это всегда казалось чем-то из другой вселенной. И все же каждое утро Флетчер заходил в больничное кафе, покупал Райану черничный маффин, и они делили его, обсуждая все, что связано с Седриком.

Когда Райан ушел, у Флетчера остался только план романа, который нужно было дописать. И он решил — это будет лучшая книга за все пятьдесят лет «карьеры» Седрика Брукса.

Одна проблема: никто не был достаточно хорош для этого. Ни редактор, ни агент, ни издательство — никто не был достоин последнего желания его лучшего друга. Эта книга жаждала совершенства. И уж точно ни один иллюстратор не подходил.

Флетчер выбрал Флору из-за того, что знал о ее тяжелой ситуации. А потому, что знал ее саму. Знал, какая она упрямая и целеустремленная. Он видел это на викторинах, в том, как она настойчиво расспрашивала друзей, искала чего-то большего в жизни. Как, даже когда ее сердце рвали в клочья, она не переставала верить, что любовь существует. Стальная решимость под нежностью.

Флетчер сам в любовь едва ли верил. А она — верила. И ум у нее был особенный. Красивый. Добрый, прощающий, заботливый и при этом где-то глубоко внутри жила яростная жажда становиться лучше. Внутренний критик, который шептал, что она «слишком много». Шептал голосом мужчины, которого Флетчер мечтал стереть с лица земли и из ее головы.

И если для того, чтобы Флора Андерсон увидела, какая она невероятная, ему пришлось стать Седриком Бруксом с его «ненавистью к восклицательным знакам», пусть так. Не из жалости. Не потому, что он хотел пожалеть одинокую прекрасную душу. А потому, что он не мог жить в мире, где Флора Андерсон не научилась любить саму себя.