Слово дня: Illumoria (анг. озарение)

Определение: осознание того, что у каждого человека есть скрытые стороны, которые он не показывает другим.

Я все еще держу в руках гирлянду из сушеных апельсиновых долек и палочек корицы, когда дверь звякает в сотый раз за день, а Клифф то и дело носит в магазин и обратно вывески. Аромат гвоздики и бальзамической смолы наполняет «Уголки и закоулки», словно вырвался прямо из сказки и у меня под ногтями хвойная смола, чтобы это доказать.

Я обматываю гирлянду вокруг перил у читательского чердачка и отступаю, чтобы полюбоваться. Теплые гирлянды лампочек вьются по потолочным балкам, словно ленивые светлячки. Каждый уголок магазина сияет от света разных ламп и крошечных тыкв, расставленных на полках рядом с классическими изданиями в твердом переплете. Из колонок звучит аудиозапись потрескивающего камина — идея Леннон.

Эдит решила выложиться по полной для этого вечера, а значит — дала нам с Леннон и Клиффом полную свободу в украшениях. Весь день ушел на то, чтобы превратить магазин в картинку прямо из фильма Норы Эфрон. На прилавке стоят кружки с горячим сидром, каждая слегка запотевшая, на бумажных подставках с маленькой индейкой, читающей книгу «Дом Шепота».

На центральном столе у входа я разложила копии «Сада на краю переулка» и «Тени часовщика», словно святыню. В центре — золотое юбилейное издание «Бумажных зубов», обрамленное гирляндами с искусственными веточками клюквы и латунной табличкой:

«Прощай, Седрик Брукс — спасибо за 50 лет волшебства».

Пятьдесят лет.

Вы только представьте — делать то, что любишь, целых пятьдесят лет. Знать, что твоя жизнь навсегда наполнит детские мечты шепчущими деревьями, говорящими зверями, сломанными карманными часами, пропавшими детьми и звездами, напевающими колыбельные как указатели пути. Даже если Седрику Бруксу сейчас как минимум восемьдесят, значит, он написал свой первый бестселлер в тридцать. А это как бы оставляет мне пять лет на то, чтобы создать свой первый… ну, ближайший аналог бестселлера для меня.

С учетом того, что «Потертые нити» — последний роман Седрика, возможно, я уже на верном пути. Один арт-директор даже написал мне, чтобы я спроектировала обложку ковбойского романа в начале нового года.

— Флора! — кричит Леннон из подсобки, ее голос приглушен звуком раскладываемых Клиффом стульев. — Бейджики делать в форме тыквы или листа?

Я закрепляю последнюю дольку апельсина и спускаюсь по лестнице.

— Э-э, тыквы.

Тишина.

А вдруг тыквы — глупо?

— Хотя… может, лучше листья?

— Отличная идея! — откликается она, и я улыбаюсь себе под нос.

Я снова проверяю время, пятнадцать минут до официального открытия дверей и тридцать минут до появления Седрика Брукса.

Пока я наслаждаюсь апельсинами и клубками пряжи, легкое прикосновение к бедру выводит меня из транса. Я опускаю взгляд и вижу Флетчера — его темные волосы падают на лоб, а он смотрит на меня снизу вверх.

Солнечный свет заливает мое лицо, когда я говорю:

— Ты здесь.

Я спрыгиваю на пол, звук смягчает джутовый ковер. В животе — нервное волнение. Я не знаю, стоит ли его обнимать после всего, что было прошлой ночью, но знакомый аромат его парфюма окутывает меня, и я все же заключаю его в объятия.

— Я здесь. — Он вытирает ладони о брюки, будто это он должен нервничать сегодня.

А ведь если магазин не будет в идеальном порядке через полчаса, Эдит меня просто повесит за трусы на вывеске «Телефоны запрещены».

— Ну как… выглядит? — я показываю на зал.

— О, прости, я отвлекся. — Он оглядывается по сторонам и видит весь этот «День благодарения» во всей красе. — Это невероятно, Флора. Ты — невероятна. Прости, я… — он шумно выдыхает, и только теперь я замечаю, что он вспотел.

Крошечные капли собираются у линии его волос и стекают к шее. Его руки на моей талии дрожат, пальцы нервно постукивают по мне, будто это поможет ему успокоиться.

Я прищуриваюсь, глядя на него, но он слишком занят тем, что считает стулья шепотом.

— Флетчер, ты что, заболел? — Я касаюсь его лба тыльной стороной пальцев.

Он горит — моя холодная кожа ощущает этот жар. — Ты весь горячий.

— Спасибо, детка. Это галстук — синий очень подчеркивает мои глаза.

— Я серьезно, ты горишь.

— Тут просто жарко.

Я поднимаю бровь и смотрю на термостат, гордо показывающий двадцать три градуса.

— Тут не так уж и жарко. Тебе нужно поехать домой?

— Нет! — он зажимает переносицу. — Прости, нет. Я в порядке, честно.

— Я пойму, если тебе нужно уйти, правда. Все будет хорошо. — Я провожу рукой по его волосам. — Седрик Брукс, может, еще через пятьдесят лет вернется. Я буду твоей парой, если хочешь. Даже бигуди для тебя сниму.

Он смеется.

— Возможно, я приму твое предложение.

— Флора! — кричит Клифф с другого конца зала. — Книги класть сразу на стулья или пусть берут на входе?

Я вздыхаю.

— Лучше пойду разберусь. Останься, если хочешь, но знай, что это не обязательно, ладно? Мы все равно можем потом увидеться. — Я целую его в щеку. — У меня все еще есть то, что я хочу тебе сказать.

Флетчер кивает.

— Да.

К 5:05 книжный магазин ломится от людей. Каждый стул занят, родители держат младенцев и малышей на коленях. Те, кому не хватило мест, стоят плечом к плечу сзади. Несмотря на строгий лимит в двести человек, за дверью извивается длинная очередь фанатов.

В воздухе звенит напряжение — я чувствую, как оно бурлит в груди и переливается через край. Репортеры толпятся у входа, их камеры вспыхивают, ловя растущее возбуждение. Все взгляды прикованы к дверям, каждый ждет момента, когда Седрик Брукс, загадочный автор, наконец, выйдет к публике.

Толпа раздвигается, и ко мне направляется седовласый мужчина с идеально завязанным галстуком — важный, уверенный.

— Мисс Андерсон?

— Да? — Это точно не Седрик. Этому максимум за пятьдесят, а значит, он должен был начать публиковаться прямо из детского горшка — маловероятно.

— Я Тодд из издательства Ashford & Elm. Мы переписывались, верно?

— О, Боже, да. — Я откладываю «Тень часовщика» и протягиваю руку. — Спасибо вам огромное, что уговорили его на это. Для магазина это огромное событие.

— Он, кстати, удивительно обрадовался идее участвовать.

Лампы над нами мерцают, а Леннон в этот момент отчаянно протирает выключатель.

— Мне нужно помочь с подготовкой, но рада была встретиться, — улыбаюсь я.

Он уже разворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его:

— Эм, Тодд?

— Да, мэм?

— У него есть усы? У Седрика. У меня спор на кону.

Он смеется.

— Скоро узнаем.

Когда часы показывают половину шестого, зал замирает в напряженном молчании. Все ищут взглядом фигуру, которая выйдет и примерит на себя легендарное имя. Никто не двигается. Ну, кроме Флетчера, сидящего рядом со мной. Его колено подпрыгивает со скоростью сто километров в час, и, клянусь, весь ряд дрожит от этого.

Я и не думала, что он такой фанат. Каждый раз, когда я упоминала Седрика, он реагировал вяло, без особого интереса.

— Эй, — шепчу я. — Ты точно не болен?

— Сейчас буду, — шепчет он в ответ, а потом встает и идет прямо к Тодду у сцены.

— Чт… Что ты делаешь?! — я шиплю ему вслед, но поздно.

Он уже пробирается сквозь толпу.

О, Боже, он что, собирается речь толкнуть? Я люблю хорошие речи, но сейчас явно не время. Седрик скоро появится, а я люблю Флетчера, но… нет, нет, нет.

Он поднимается на маленькую сцену и постукивает по микрофону. Звук гулко разносится по залу.

— Эм, привет. — Он прочищает горло, и, клянусь, время замирает. — Я понимаю, что не тот, кого вы ожидали увидеть. Но надеюсь, вы дослушаете меня до конца.

Тодд его подговорил? Еще один сюрприз для меня? А Седрик сейчас выпрыгнет… или, скорее, выкатится на сцену в инвалидной коляске?

— В 1973 году был пятидесятилетний мужчина по имени Дон. У него появилась идея книги — о мальчике и сломанном карманном часе. После того как он написал четыре бестселлера, его неожиданно поразил инсульт. Он оправился, но понял, что больше не сможет писать под своим псевдонимом. Тогда он пришел к лучшему другу, журналисту из Чикаго, и поделился с ним всем и особенно идеей новой книги о дереве в лесу, шепчущем секреты на ветру. В 1981 году вышла «Шепчущая роща» — уже под новым именем Седрик Брукс. Этот Седрик написал еще семь книг. А в 1993 году трагически погиб в автокатастрофе. Его жена взяла на себя задачу закончить по его заметкам последние три романа, а потом передала их племяннику — учителю английского, который выпустил «Зеркальный лес» и «Дом, который гудит». И однажды в его классе был ученик, который обожал литературу, а особенно книги Седрика Брукса.

В зале все затаили дыхание. Я будто зависла между мирами — не здесь и не там.

— И вот уже последние восемь лет этот Седрик создавал все недавние невероятные истории — «Парад тряпичников», «Конец Морроу», «Библиотеку под озером» — столько влиятельных книг, одна за другой.

Он глубоко вдыхает и встречается со мной взглядом, будто следующая фраза только для меня.

— Чуть больше года назад мой лучший друг, Райан, получил диагноз — рак простаты. И последние четыре месяца своей жизни он посвятил тому, чтобы научить меня всему о Седрике Бруксе и его последнем романе — «Потертые нити».

На экран позади Флетчера выводится фотография Райана, а он держит в руках карточки с заметками. Он так похож на Леннон, что у меня будто перехватывает дыхание, словно удар в грудь. Пальцы Флетчера так сильно дрожат, что карточки выскальзывают, он чертыхается и наклоняется их собрать. Я хочу быть рядом на сцене. Хочу поддержать его. Хочу спросить тысячу вещей, в том числе, почему он просто не мог сказать мне? Но я все еще здесь. Все еще скована.

— Он так поверил мне, доверив эту… историю с Дредом Пиратом Робертсом… — И теперь я знаю, что он вставил это ради меня. — Что я просто не мог сказать ему «нет». И я взялся. И долгое время у меня выходило отвратительно. Я огрызался на каждого, кто пытался помочь, потому что это был последний проект Райана. Не моя книга и не Седрика — работа моего лучшего друга, которую он доверил моим рукам.

Он теребит книгу у себя в руках и поднимает ее, показывая временную полосу с надписью «не для перепродажи», перебивающую всю обложку. Мою обложку.

— А потом я встретил своего нового лучшего друга. Вообще-то я спер у нее маффин в нашу первую встречу, но это история на другой раз. Я встретил одну очень, очень классную женщину — смешную, умную, добрую и знатока любовных романов, и пока я должен был учить ее темной литературе, она учила меня любви. И мне понадобилось время больше, чем я готов признать, чтобы понять: ту любовь, которой она насыщается из книг, я получаю просто наблюдая, как она пьет кофе или ахает при виде белок в парке, или рассказывает, как обожает пометки на полях. Вместо того чтобы перечитывать «Гордость и предубеждение» и смотреть «Как отделаться от парня за 10 дней», я сосредоточился целиком на ней. Она заняла все во мне. И прежде чем я опомнился, понял: у меня есть огромный, мучительный секрет, который я от нее скрываю, и меня разъедает, что я не могу рассказать. И я собирался… — Он разворачивается прямо ко мне. Все вокруг словно расплывается — остаемся только мы, здесь и сейчас. — Я собирался, Флора. Я пытался хотя бы два десятка раз. Но у меня было соглашение о неразглашении, из которого не было выхода… разве что… — Он обводит рукой зал. — Я соглашусь навсегда «уволить» Седрика Брукса. Так что вот мы здесь.

Вокруг взрываются вздохи, щелчки затворов и шепот, но будто где-то на луне. Я стою среди книг о любви и утрате, героических арках, трагических прошлых, победе над тьмой и прекрасных «долго и счастливо», а сама застряла в собственной истории.

— Я умирал, как хотел рассказать тебе, — шепчет он так, что слышу только я. — Просто не хотел перечеркнуть труд Райана ради этого.

Я бы хотела рассказать, что было дальше. Какие вопросы ему задавали, как он отвечал, как подписывал экземпляры для читателей на всю жизнь и как, уверена, тонко вел эту толпу. Но я там не осталась. Вместо этого я сбежала в самый крошечный закуток, какой смогла найти, и позволила хаосу бушевать за спиной.

Здешний туалет — почти миф. Коробка с цветочными обоями, унитаз, керамическая раковина и цепочка, свисающая с потолка, за которую дергаешь, чтобы включить свет.

— Эй. — Леннон проскальзывает внутрь и присаживается рядом на корточки, а гул голосов снаружи приглушается, когда она закрывает дверь. — Ты в порядке?

Я не понимаю, как ответить, потому что — а в порядке ли я? Устраивает ли меня все это? Я так сосредоточена на том, что должна чувствовать и что прилично чувствовать сейчас, что даже не успеваю спросить себя: а мне не все равно? Мне важнее «правильно и уместно» — или где-то глубоко у меня просто непреодолимое желание выскочить обратно, обнять Флетчера и самой спросить его обо всем?

Я пожимаю плечами, словно отвечаю сама себе.

— Да, — шепчет она и обнимает меня за плечи. — Мне жаль.

— Ты знала?

— Отчасти. Но, если честно, Флетчер мне не рассказывал. После смерти Райана я занималась его счетами, и я увидела огромные чеки от издательств. Полезла разбираться, что к чему. Когда я прижала Флетчера вопросами, он ни подтвердил, ни опроверг. Мы это не обсуждали; я просто додумала остальное, когда он стал странно говорить о своей «дневной работе».

— Это… сложно. У меня в голове была цельная картинка кто такой Флетчер, какой он…, и совершенно другая картинка — Седрик, старик, пишущий книги в летучей мышиной пещере. А теперь все смешалось. И, кажется, я оплакиваю вымышленную версию мужчины, которую все это время рисовала у себя в голове.

— Если тебе полегчает, думаю, они не совсем одно и то же. И, может, отчасти — да. Но, возможно, он видел жизнь, где у него — секретный успех и деньги, а увидел и другую — с тобой. И выбрал вторую, — она убирает прядь волос с моего лица. — Я не знаю, как бы поступила на твоем месте, если бы речь шла о Стефане. Но знаю одно: даже если у тебя с Флетчером не сложится, — одни эти слова комком встают у меня в горле, — у тебя останусь я.

Я поднимаю на нее взгляд.

— Останешься?

— Конечно, Флора. Ты ведь почти моя лучшая подруга. Знаю, мне понадобилось время, чтобы к этому прийти, и я не всегда надежна в мелочах, но для тебя я рядом. Почему, по-твоему, я сижу на этом отвратительном полу? — Она указывает в угол, где чернеет что-то подозрительное. — Серьезно, кто это должен убирать?

Я смеюсь сквозь всхлип.

— Кажется, ты.

— Ох ты ж. — Она морщит нос. — Меня закатают в асфальт на следующей неделе, если Эдит узнает.

Я вытираю глаза.

— Ты в порядке? — шепчет она, и я киваю.

— Да. — Еще один всхлип. — Думаю, да.

— Ладно. Не спеши. Разберись. Что бы ни было, завтра утром я тащу тебя в Backside, и мы берем те самые блинчики.

Леннон выскальзывает и прикрывает дверь, оставляя меня наедине с мыслями.

Когда слезы превращаются лишь в белесые дорожки на щеках, а под глазами размазанная подводка, я поднимаюсь, стряхиваю сзади на брюках все, что подцепила с этого пола, делаю глубокий вдох и заставляю себя выйти обратно.

Эдит перехватывает меня по пути и спрашивает, есть ли еще лед в подсобке, и я бездумно киваю — сама не уверена, не вру ли.

Оставшуюся часть вечера я растворяюсь в магазине-призраке: доливаю сидр, выпрямляю бумажные листочки, поправляю гирлянды, таблички и салфетки на угловом столике. Все время держу Флетчера в поле зрения — его по очереди подхватывают читатели и пиарщики. Магазин-то небольшой, особо не разойтись и не разминуться, но я могу держаться за «здесь и сейчас», не сталкиваясь лицом к лицу с тем, что все равно меня ждет.

Например, сейчас я держу девятимесячную Сейлор в детском уголке, пока ее двенадцатилетний брат с мамой восторгаются Флетчером — или, то есть, «Седриком» — и его грядущей книгой. Я ловлю взгляд Сейлор: ее длинные ресницы трепещут, она борется со сном в моих покачивающих объятиях. Мама выпытывает у Флетчера, когда ждать «Потертые нити» и чего ожидать, а он отвечает коротко: «Ближе к Новому году» и «Это самая красивая из всех книг Седрика». Я не уверена, сказал ли он это ради меня. Не уверена, знает ли он, что я слышу каждое его слово, где бы ни стояла. Думаю, каким-то образом знает, потому что жар его взгляда на мне всю ночь, и я сама не понимаю, что к этому чувствую.

Знаете, когда находишь новую книгу — тебя цепляет обложка, имя автора или рекомендация друга. Ты заинтригован, да. Но что ты делаешь, прежде чем уйти с головой? Читаешь аннотацию на заднике? Если это аудио — слушаешь первую главу. Может, смотришь цитаты, отзывы, гуглишь автора, где он вырос и какой у него любимый цвет. А когда по-настоящему влюбляешься — загибаешь уголки, трещит корешок, а уголки страниц золотятся от постоянных перечитываний. Появляются пометки, закладки, комментарии, и ты понимаешь: тебе она нравилась с самого начала, но теперь больше всего любишь ее узнаваемость, родство. Думаю, вот что происходит сейчас.

Последние два месяца у меня была лишь краткая аннотация о том, кто такой Флетчер — как «описание на заднике», список тропов на карточке, хвалебная цитата на билборде мимоходом. А теперь, в эту секунду, начинается остальное. То место, где ты забираешься в книгу сам, представляешь персонажей своими друзьями. Где картинки с замками и драконами, роман, горе, любовь и разбитое сердце сплетаются в непрерывную нить истории у тебя в голове и живут там, сколько пожелают.

Возможно, все до этого было первой половиной его книги, а теперь мне предстоит решить, хочу ли я остаться во второй.

Хочу ли? Хочу ли дочитать дальше — вот в чем вопрос. Я смотрю на кудрявое ангельское личико у себя на руках, вдруг она подскажет ответ.

Не подсказывает. Разве что та попытка выпустить газ — это знак. Если да, я выберу его не засчитывать.

Остаток события пролетает смазанно. Половину времени Леннон драит туалет. Клифф вживается в роль охранника так, что надевает темные очки у полутемного входа и грозно показывает пальцем на каждого, кто смеет приблизиться к корзине для телефонов у двери. Эдит наконец отдыхает — сидит в потертом кресле за стойкой и счастливо слушает, как толпа наперебой рассыпается в похвалах магазину. Слова «уютно», «домашне», «очаровательно» порхают вокруг нее, и я почти физически ощущаю волну спокойствия, что исходит от ее груди и докатывается до меня.

Как минимум, есть это. Флетчер в одиночку вдохнул жизнь в это место, хотел он того или нет. И кем бы я ни оказалась после всего, он сделал это для магазина. И, кажется, для меня тоже.

С этой мыслью последняя покупательница, оказывается, девятилетняя дочь Тодда, выходит, крепко прижимая к груди подписанный экземпляр «Дома, который гудит», рука в руке с отцом.

— Фух, — Клифф запирает дверь и сползает по деревянной обшивке, шлепаясь на попу. — Я выжат, ребята.

Мы молча соглашаемся: социальные батарейки на нуле, даже мягкий джаз в колонках, как наждаком по нервам.

Флетчер подходит к пульту и выключает музыку, даря мне возможность сесть на мой смешной карандашный стульчик и в тишине перевести дух. Затем, словно изо всех сил удерживаясь, чтобы не выпалить, он подходит и садится на соседний стул. Его бедра застревают на полпути, и, если бы я не была выжатой тряпкой, я бы рассмеялась.

— Привет. — Он наклоняется, глядя на меня, а я упрямо упираюсь взглядом в стрелку с надписью «туалеты», где Стефан обмахивает Леннон.

— Привет. — Мой голос стерся, как песок, который шлифовали улыбками, натянутыми до боли, и чувствами, которым еще не дали имени.

— Я… э… — Он хлопает ладонями по бедрам, и, кажется, я никогда не видела его настолько неуверенным. Будто ему хочется выскочить из собственной кожи и хоть ненадолго стать кем-то другим. — Я не был уверен, хочешь ли ты все еще поужинать сегодня, но я… да. Хочу. С тобой. Если ты можешь. И хочешь.

Я легко могла бы сказать «нет». Никто бы не осудил. Но, встретив взгляд этих печальных каре-зеленых глаз и понимая, как многое еще в этой истории мне предстоит узнать, я знаю свой ответ еще до того, как успеваю подумать.

— Хорошо.